Танец со льдом: Крылья для двоих

Я могла положить руку на горячий лоб больного и ощутить, как жар отступает под ладонью. Могла шепнуть испуганной лошади одно слово, и дрожь в ее боках стихала. Могла сидеть рядом с умирающим псом и чувствовать, как уходит его боль, а вместе с ней ‒ и мои силы, но это было неважно. Важно было, что он уходил тихо, без мучений.

Бабушка называла это Умиротворением ‒ редким даром успокаивать боль там, где другие бессильны.

Она учила меня с тех пор. Каждый вечер, когда остальные дети уже спали, мы сидели с ней на крыльце, и она рассказывала. О том, что дар ‒ это не игрушка. Что нельзя лечить всех подряд, потому что чужая боль имеет свойство прилипать. Что нужно уметь отпускать тех, кого уже не спасти, иначе сойдёшь с ума. Она говорила, а я слушала и не понимала до конца. Понимаю только сейчас.

‒ Дар ‒ это не благословение, детка, ‒ сказала она однажды, когда я вылечила котёнка с перебитой лапой. ‒ Это ответственность. Ты будешь чувствовать то, что другие не чувствуют. Видеть то, что другие не видят. И иногда это будет невыносимо.

‒ А как же ты? ‒ спросила я тогда. ‒ Ты же справляешься.

Она улыбнулась той своей грустной улыбкой, которая значила: «Не задавай лишних вопросов». И ничего не ответила.

Но с Белой Тенью все было иначе. Его боль была подобна буре, запертой в клетке. Когда я коснулась обмороженной ноги Матвея, в меня ударила волна этого чужого мучения. Я не просто почувствовала холод ‒ я ощутила источник этого холода. Боль, которая была настолько сильна, что вырывалась наружу ледяным дыханием. Одиночество, пронзающее острее, чем лед. И ярость. Слепую, отчаянную ярость загнанного зверя.

Это не было злом. Это была агония, превратившаяся в оружие.

Я закрыла глаза и снова попыталась вызвать в памяти то ощущение. Холод. Пустота. И где-то глубоко внутри ‒ крошечная искорка чего-то живого, что отчаянно цеплялось за существование. Эта искорка звала меня. Просила о помощи. Кричала так, что у меня до сих пор звенело в ушах.

Охотники искали чудовище. Но я, прикоснувшись к его боли, ощутила живое существо. И мой дар, всегда направленный на успокоение, восставал против мысли об убийстве. Это было бы все равно, что убить больного в горячке, чтобы остановить его бред.

Я тихо поднялась с постели. Доски под ногами предательски скрипнули ‒ та самая, третья от двери, которая всегда скрипела, сколько себя помню. Я замерла, прислушиваясь. За стеной продолжало ровно сопеть Лина. Никто не проснулся.

В свете луны, пробивавшемся сквозь ставни, собрала свою торбу: пол хлеба, кусок сыра, фляга с водой. Пучок успокаивающих трав. Запасная рубаха. Кремень для огня. Верёвка. И нож. Тяжелый, с деревянной рукоятью, которую я сжимала так, что пальцы побелели. Я ненавидела его вес, его холодную сталь. Но ночной лес был не менее опасен.

Я остановилась у кровати Лины, поправила одеяло. Она спала, раскинув руки, как ребёнок, которым и была. Её лицо в лунном свете казалось совсем маленьким, беззащитным. Я наклонилась и поцеловала её в лоб ‒ легко, чтобы не разбудить. Губы коснулись тёплой кожи, и у меня защипало в глазах.

Прости меня, маленькая. Прости, что не попрощалась по-настоящему. Прости, если не вернусь. Будь счастлива. Живи за нас двоих.

Потом я подошла к двери родительской спальни. Прижалась лбом к холодному дереву, слушая, как отец похрапывает, а мама что-то бормочет во сне. Обычные, мирные звуки. Я представила их лица ‒ отцовские морщины у глаз, мамины седые пряди, которые она так тщательно закрашивала отваром луковой шелухи. Представила, как они проснутся утром, войдут в мою комнату и увидят пустую постель.

Я не могла написать им письмо. Не могла объяснить. Они бы не поняли. Или поняли бы ‒ и тогда попытались бы остановить. А я не могла позволить им сделать этот выбор за меня.

‒ Простите, ‒ прошептала я в темноту. ‒ Я должна.

Дверь скрипнула, когда я вышла в прохладную ночь. Воздух был чист и свеж, пахло хвоей и влажной землей. Я остановилась на пороге, вдыхая этот запах так, будто видела его в последний раз. Запах дома. Запах детства. Запах всего, что я оставляла позади.

Деревня спала. Тёмные силуэты домов, редкие огоньки в окнах ‒ кто-то не мог уснуть, как и я. Где-то залаяла собака, и тут же ей ответили другие ‒ цепь звуков прокатилась по ночному воздуху, напоминая, что охотники всё ещё здесь, всё ещё караулят. Но их посты были на другом конце деревни, у дороги в горы. А я шла через лес.

Я обошла деревню по задворкам, прячась в тени домов, и скользнула в темноту леса.

На опушке я обернулась. В последний раз посмотрела на знакомые силуэты ‒ нашу крышу, трубу, из которой всё ещё вился лёгкий дымок (мама всегда подкладывала дрова перед сном, чтобы утром было тепло). На покосившийся забор, который отец всё собирался починить, да руки не доходили. На колодец, у которого мы с Линой любили сидеть летними вечерами.

Всё это было моим. Всё это я оставляла. Сердце колотилось где-то в горле. Я была одна. Против охотников. Против неизвестности. Против существа, чья боль могла сокрушить меня.

Но я шла. Потому что, если я не попытаюсь его успокоить, его убьют. И тогда эта невысказанная боль, этот крик, навсегда останется шрамом на сердце мира ‒ вечным упреком мне и моему дару.

Лес принял меня в свои объятия. Темнота сомкнулась за спиной, и я перестала видеть деревню. Остались только деревья, луна и дорога вперёд.

Я шла.

Глава 5

Последний дом деревни остался позади, поглощенный ночью. Я стояла на краю леса, где знакомый мир заканчивался, и начиналось нечто иное. Ветер, доносивший из-за спины запах дыма и домашнего очага, теперь был полон влажной хвоей и тайной.

Я сделала шаг под сенью вековых елей, и темнота сомкнулась надо мной, как вода. В первые же мгновения я поняла, насколько глупо было думать, что я знаю этот лес. Днём он был другим ‒ дружелюбным, знакомым, полным птичьего гомона и солнечных пятен на мху. Ночью же каждая ветка превращалась в хищную лапу, каждая тень ‒ в притаившегося зверя.

Я шла по старой оленьей тропе, той самой, что вела в Высокогорье. Ноги помнили каждую кочку, каждый поворот ‒ я ходила здесь с отцом за целебными травами. Тогда он всегда шёл впереди, широкоплечий, надёжный, и я знала ‒ что бы ни случилось, он защитит. Сейчас впереди была только темнота.

Теперь я шла одна, и дорога домой была закрыта.

Ветка хлестнула по лицу, оставив на щеке саднящий след. Я вытерла кровь тыльной стороной ладони и пошла дальше. Останавливаться нельзя ‒ охотники выступят на рассвете, а значит, у меня есть только ночь.

Каждый шорох заставлял меня замирать, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю округу. Ветка хрустнула справа, я прижалась к шершавой коре сосны, затаив дыхание. Из темноты выпорхнула сова, бесшумно взмахнув крыльями. Я выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам.

Это всего лишь лес, ‒ твердила я себе. Тот самый лес, что ты знаешь с детства.

Но он был другим ночью. Холодный пот выступил на спине. Я крепче сжала рукоять ножа, понимая, насколько смешной и бесполезной была эта железная безделушка против настоящей опасности.

Я шла, ориентируясь по памяти и по слабому мерцанию звезд сквозь разрывы в кронах. С каждым шагом деревья редели, а воздух становился холоднее и тоньше. Ноги начинали гореть от подъёма, в лёгких закололо. Я поднималась выше. Запах хвои постепенно вытеснялся ароматом горных трав и камня, промытого дождями.

Наконец я вышла из лесной чащи на каменистый склон. Позади, внизу, в черной чаше долины, тускло светились редкие огоньки деревни ‒ такие маленькие и беззащитные. Я смотрела на них и пыталась угадать, который наш. Наверное, вон тот, чуть левее. Или правее. С высоты все дома были одинаковы.

А впереди вздымались темные громады гор, безмолвные и величавые. Где-то там, среди этих каменных исполинов, скрывался Он.

Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах и забирался под одежду ледяными пальцами. Я натянула капюшон и, обняв себя за плечи, двинулась вдоль узкой тропы, вьющейся по краю обрыва. Каждый камень, сорвавшийся из-под ног и с грохотом катившийся в пропасть, заставлял мое сердце замирать.

Я не смотрела вниз. Смотреть вниз нельзя ‒ можно не удержаться и полететь следом за камнями. Я смотрела только вперёд, на тропу, на следующий шаг, на выступ, за который можно ухватиться.

Тропа вывела меня к небольшому плато, поросшему жесткой травой и карликовыми соснами. Ноги подкосились, и я едва не рухнула прямо там, где стояла. Нужно было согреться и восстановить силы. Я прислонилась спиной к каменной глыбе, чувствуя, как дрожь в коленях наконец начинает утихать. Глаза сами собой закрылись от усталости. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и в этот миг почувствовала…

Тишину.

Не обычную лесную тишину, полную шёпота и шорохов, а абсолютную, бездонную. Как будто мир затаил дыхание. Это длилось всего мгновение ‒ но в это мгновение я перестала слышать даже собственное сердце. Потом из самой глубины этой тишины возник едва уловимый шум ‒ не звук, а скорее вибрация, исходившая из-под земли, наполняя кости тяжёлым, мерцающим теплом.

Я не могла пошевелиться. Не потому, что боялась ‒ просто тело перестало слушаться. Этот гул проникал в каждую клетку, в каждый сустав, в самую глубину, где живут страхи и надежды. Я почувствовала, как камень за моей спиной будто ожил, от него в моё тело потекла странная, древняя сила.

«Не бойся, Дитя Тишины».

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании ‒ низкий, как грохот обвала, и в то же время спокойный, как глубина каменного пласта.

Я хотела открыть глаза, но не смогла. Вместо этого я провалилась куда-то вглубь, в самое сердце горы. Вокруг не было ни света, ни тьмы ‒ лишь ощущение несокрушимой твёрдости и безмерного возраста.

«Ты пришла к Нему. К Белой Тени, что жалит собственный хвост».

Образы вспыхнули в моем разуме: я увидела великолепного белого дракона, запертого в кольце его собственного ледяного пламени. Он метался, причиняя боль себе и всему вокруг, а из его крыла сочилась черная, как смоль, кровь. Я физически ощутила этот ледяной огонь, эту агонию существа, которое не может умереть, но и жить больше не в силах.

«Он не знает покоя. Его боль эхом отдается в Моих камнях. Ты несешь в себе тишину, малая Умиротворительница. Но хватит ли ее, чтобы погасить бурю?»

Я пыталась ответить, спросить, но была лишь песчинкой перед этой неумолимой силой.

«Иди. Слушай не только его боль, но и ее причину. И помни ‒ иногда рана заживает лишь тогда, когда ее вскроют».

Я хотела спросить, что это значит, но голос уже исчезал, таял, как утренний туман.

Я дернулась и открыла глаза, снова оказавшись на холодном плато. Я сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало ‒ то ли от холода, то ли от пережитого. Я поднялась на ноги и обнаружила, что небо на востоке начало светлеть. Рассвет приближался.

Но в ушах, вернее, в самой моей душе, звучало эхо того голоса. Я поняла, что только что говорила с самим Хранителем гор. И что теперь у меня есть не только мой дар и моя решимость. У меня есть его слова. И, кажется, его благословение. Пусть и такое загадочное, что впору с ума сойти.

Я зашагала дальше, вверх по тропе. Где-то там, в темноте, ждал Он. А за моей спиной поднималось солнце, которое должно было стать для него последним, если я не успею.

Глава 6

Эхо голоса Хранителя все еще звенело в костях, когда я поднялась на ноги. Я сделала шаг и чуть не споткнулась ‒ ноги казались чужими, будто я только что заново училась ходить. В ушах всё ещё гудел тот голос, глубокий, как жерло вулкана. Но странное дело ‒ я не боялась. Наоборот, появилось ощущение, что горы теперь не просто камни, а… живые. Они дышали. Они смотрели. И, кажется, они были на моей стороне.

«Или просто наблюдают, как я тут развлекаюсь», ‒ мелькнула шальная мысль. ‒ «У них тут развлечений мало, видимо».

Ладно, Хранитель, спасибо за поддержку, ‒ мысленно поблагодарила я, перелезая через очередной валун. ‒ Но мог бы и карту подкинуть. Или фонарик. Или, на крайний случай, пару лишних ног.

Размышлять о загадочных изречениях древних сил мне помешал вполне конкретный звук: лязг металла и тяжёлые шаги. Много шагов. Я мгновенно шмыгнула в расщелину между двумя валунами, прижавшись к холодному камню и затаив дыхание.

Из-за поворота вышли они. Охотники. Шестеро. Они шли быстро и целенаправленно, не скрывая своего присутствия. В свете поднявшейся луны я разглядела их лица ‒ сосредоточенные, безжалостные.

Предводитель, как всегда, с каменным лицом. За ним только пятеро. Я вглядывалась в их лица, пытаясь запомнить. Вот этот, молодой, светловолосый, всё время оглядывается ‒ нервный. А этот, коренастый, с лицом, которую явно не раз перепахивали кулаками, ‒ похож на того, кто будет пытать пленных просто потому, что больше нечем заняться. А вон тот, в конце…

Я присмотрелась. Парень, совсем ещё мальчишка, лет семнадцати. Он шёл, опустив голову, и мне показалось, что он что-то шепчет. Молится? Или просто разговаривает сам с собой от страха?

‒ …сигнал был отсюда, ‒ донесся обрывок фразы предводителя. ‒ Не может быть далеко.

Молодой нервно дёрнул плечом:

‒ А если это ловушка?

‒ Для кого? Для нас? ‒ хмыкнул коренастый. ‒ Это зверь, мальчик. У них мозгов не хватит ловушки ставить.

«Ох, как же вы ошибаетесь», ‒ подумала я, вжимаясь в камень. ‒ «И мозги у него есть. И, кажется, он вас ненавидит сильнее, чем вы его».

Они уже здесь. Они нашли его след. Или… мой? Нет, они шли выше, в самое сердце Высокогорья. Но почему? До рассвета еще есть время.

Я прижалась к камню, чувствуя, как холод пробирается под куртку. И вдруг снова, слабее, чем в прошлый раз, но явственно ‒ тот самый гул. Только теперь он был другим. Тревожным. Предупреждающим. Будто сама гора говорила: «Они здесь. Они близко. Торопись».

Охотники скрылись за следующим выступом скалы, и я выдохнула. У меня не было ни секунды, чтобы медлить.

Я выбралась из укрытия и, уже не таясь, побежала по тропе, но не за ними, а в сторону, вверх по крутому осыпному склону. Я должна была обогнать их. Должна была найти Его первой.

Камни скользили под ногами, холодный ветер хлестал по лицу. Я летела вверх, цепляясь за выступы, срываясь, обдирая ладони в кровь, снова цепляясь. Я лезла, чувствуя, как горят мышцы, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Я больше не боялась ни темноты, ни высоты. Во мне горел только один страх ‒ страх опоздать.

И тут нога соскользнула.

Мир перевернулся. Я на мгновение повисла на одной руке, вцепившись в острый выступ, а подо мной ‒ темнота, и даже дна не видно. Сердце ухнуло в пятки и оттуда заорало благим матом.

‒ Ну уж нет, ‒ прохрипела я, подтягиваясь на дрожащих руках. ‒ Я не затем всю ночь перла, чтобы сверзиться в пропасть за сто метров до цели. Это было бы глупо даже по моим меркам.

Я вскарабкалась на уступ и рухнула на него, тяжело дыша. Руки тряслись. Колени тряслись. Даже, кажется, ресницы тряслись. Но я была жива.

И тогда я увидела его.

Не его самого, а след. Полосу инея, тянущуюся по чёрному камню. Воздух над этим местом дрожал, как над раскалённым железом, но был ледяным. Я протянула руку и отдёрнула ‒ пальцы обожгло холодом. Но не просто холодом. Это была его боль. Физически проявленная, замораживающая всё на своём пути.

Я опустилась на колени и провела ладонью над инеем, не касаясь. И меня накрыло.

Волна отчаяния была такой плотной, что я едва не захлебнулась. Одиночество ‒ нет, даже не так: абсолютная, космическая пустота, в которой не осталось никого. И ярость. Слепая, красная, выжигающая всё вокруг. Но под ними, глубоко-глубоко, билось что-то другое. То самое, что я почувствовала в ране Матвея. Искра. Живая, отчаянная, цепляющаяся за существование.

Он был здесь. И он страдал. Так, как я не могла даже представить.

Я подняла голову, глядя на узкую расщелину в скале, откуда тянулась ледяная полоса.

Вход был узким, почти незаметным ‒ если бы не этот иней, я бы прошла мимо. Значит, он специально выбрал это место. Спрятался. Забился в самую глубину, как раненый зверь.

А сзади, с тропы, уже доносились голоса охотников. Они приближались. Я слышала, как коренастый матерится на камни, как молодой нервно переспрашивает, туда ли они идут.

У меня не было выбора. Или почти не было.

‒ Ладно, Хранитель, ‒ прошептала я, глядя на расщелину. ‒ Если ты там, присмотри за мной. А если нет ‒ ну, хоть камнем прикрой, если что.

Я сделала глубокий вдох, и шагнула в расщелину, навстречу Белой Тени.

Внутри было темно. И холодно. И пахло… пахло смертью. Но я пошла дальше. Потому что где-то там, в этой темноте, кто-то ждал помощи. Даже если сам об этом ещё не знал.

Глава 7

Расщелина оказалась узким тоннелем. Я шла, согнувшись чуть ли не пополам, то и дело, задевая плечами шершавые стены. С каждым шагом они сжимались, будто пещера пыталась меня выплюнуть ‒ или, наоборот, переварить. С каждым шагом ледяной холод становился всё пронзительнее, а тот самый гул ‒ всё громче, наполняя голову и заставляя вибрировать зубы. Я никогда не думала, что зубы вообще могут вибрировать. Оказалось, могут. И это настолько мерзко, что хочется выплюнуть их все и идти дальше беззубой.

Воздух густел, им было тяжело дышать, будто я вошла не в пещеру, а в самое сердце метели. «Или в морозилку великана», ‒ подумала я, пытаясь отдышаться. ‒ «Интересно, у них там продукты хранятся? Или просто дракон в качестве запаса на зиму?»

И вдруг стены расступились.

Я вывалилась из тоннеля в небольшой грот и замерла, забыв, как дышать.

Лунный свет, проникавший через отверстие в своде, падал на фигуру в центре пещеры. Я видела много удивительных вещей в своей жизни. Например, как тётя Зоря одной рукой держит кипящий котёл, а другой лупит ухватом зазевавшегося кота. Но это… это было совсем другое.

Он лежал, подогнув под себя мощные лапы, и даже в этой позе поражал своими размерами. Я рядом с ним выглядела бы как мышь рядом с коровой.. Длинные, изящные рога венчали голову, а по спине тянулся гребень из кристаллических шипов.

Он был прекрасен. Это слово вертелось в голове, но казалось слишком мелким, слишком человеческим для того, что я видела. Он был… самим воплощением гор. Холодным, величественным и смертельно опасным.

А потом я опустила взгляд ниже, и всё это величие разбилось о реальность.

От его левого крыла исходило то самое ледяное сияние. Глубокая рана на плече, из которой сочился не кровь, а сгустки тёмного, почти чёрного света. Именно они, застывая, превращались в тот самый обжигающий холод, что покрывал инеем пол пещеры. Он дышал тяжело и прерывисто, и с каждым выдохом из его груди вырывался низкий, мучительный рык.

Охотники были правы. Он был Осквернен. Но они ошибались, думая, что это сделало его злым.

Я стояла на пороге. Мой разум кричал: «Беги! Он опасен! Он убьёт тебя, даже не заметив!» Мой дар бушевал внутри, требуя унять его агонию.

Я застыла между двумя этими голосами, как муха между двумя стёклами.

И в этот момент его глаза открылись.

Они были не красными, не злыми. Они были цвета полярного сияния ‒ бледно-зеленые, сияющие собственным светом, полные бездонной, немой муки. Его взгляд упал на меня.

Он лишь издал тихий, гортанный звук. Звук такого отчаяния, что у меня сжалось сердце. Это прекрасное существо было загнано в угол, истерзано болью, и теперь в его убежище вошёл ещё один враг.

«Он думает, что я с ними, ‒ поняла я. ‒ Что я такая же. Что я пришла его добить».

Я медленно, очень медленно подняла руки, показывая, что они пусты.

‒ Я не причиню тебе вреда, ‒ прошептала я, и мой голос прозвучал неуверенно в ледяной тишине пещеры.

Я и сама не была до конца уверена. Не в том, что не причиню ‒ в том, что он мне поверит. Я бы на его месте не поверила.

Ему можно верить? Не знаю.

Но выбора у него нет.

Его глаза сузились. Он попытался приподняться, но рана вспыхнула тёмным светом, и он с глухим стоном рухнул обратно, выдохнув облако ледяной пыли. Отчаяние в его взгляде сменилось яростью.

Он собирался убить меня. Прямо сейчас. Потому что больше ничего не оставалось.

И я поняла, что слова здесь бессильны.

Я закрыла глаза, отбросила весь страх и позволила своему дару взять верх.

Волна леденящего ужаса обрушилась на меня. Это было в тысячу раз сильнее, чем у Матвея. Всепоглощающая боль, разрывающая плоть изнутри. Гнетущее одиночество. Ярость на весь мир, на свою слабость, на тех, кто это сделал. Темная, липкая магия, пульсирующая в ране, пожирающая его самого.

Я зашаталась, едва удерживаясь на ногах. Это было невыносимо. Я чувствовала, как мое собственное тело немеет, как холод проникает в самые кости.

Но я не отступала.

Я протянула к нему руку ‒ не физически, а всем своим существом. Я послала ему не слова, а чувство. Чувство тишины, которую я несла. Безмолвное обещание покоя. Я не пыталась подавить его боль. Я просто была с ним в ней.

«Я здесь, ‒ думала я, проваливаясь в этот ледяной океан. ‒ Я с тобой. Ты не один».

Его ярость дрогнула. В тех сияющих глазах мелькнуло недоумение, затем ‒ сомнение. Он почувствовал, что я не борюсь с ним. Что я… понимаю.

«Кажется, работает», ‒ успела подумать я, прежде чем реальность снова напомнила о себе.

‒ Здесь! Я нашёл логово!

‒ Вот же… ‒ выдохнула я, но договорить не успела.

Глава 8

Время замерло.

У входа в пещеру стояли они. Шесть теней с натянутыми луками, шесть стрел с арканитовыми наконечниками, нацеленных в центр грота. Они смотрели на нас ‒ на огромного, искалеченного дракона и на меня, стоящую между ними в нескольких шагах от него.

Я видела их лица ‒ окаменевшие от непонимания. Они ожидали найти чудовище, а нашли… это. Раненого зверя и сумасшедшую девчонку.

‒ Отойди от твари, девчонка! ‒ крикнул предводитель, его голос был жёстким, но в глазах мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Он не знал, как реагировать. В его учебниках для охотников такой сцены явно не было.

Это был мой единственный шанс.

Я медленно, очень медленно подняла руку, жестом останавливая их. А потом сделала то, от чего у меня самой чуть сердце не остановилось ‒ повернулась к дракону спиной.

За спиной я чувствовала его дыхание. Тяжёлое, прерывистое, обжигающе-холодное. Каждый выдох отдавался вибрацией в камнях под ногами. И ещё я чувствовала его взгляд ‒ ледяной, пронзительный, полный недоверия и… чего-то ещё. Может быть, надежды?

‒ Он не нападет, ‒ мой голос прозвучал хрипло, но громко, разносясь по гроту. Я смотрела в лица охотников. ‒ Я могу помочь. Дайте мне время.

‒ Помочь? ‒ Это был тот самый молодой, светловолосый, что нервничал на тропе. Сейчас его лицо перекосило от ненависти. ‒ Он искромсал старика! Он Оскверненный! Ты что, не видишь?

‒ Я вижу его боль! ‒Я почти кричала, срывая голос. ‒ Эта рана… она пожирает его изнутри! Он не контролирует это!

‒ Сумасшедшая, ‒ холодно произнес предводитель. Его лук не дрогнул. ‒ Отойди. Последнее предупреждение.

Я видела, как его палец белеет на тетиве. Видела, как другие охотники тоже готовятся к выстрелу.

«А вдруг они правы? ‒ кольнуло где-то в глубине сознания. ‒ Вдруг я ошибаюсь? Вдруг он сейчас…»

Я отогнала эту мысль. Потому что если я сейчас усомнюсь, умрут все. И я, и он, и, возможно, они ‒ дракон просто так не сдаться.

И в этот миг за моей спиной раздался низкий, гортанный рык. Не яростный, а… предупреждающий. «Не трогайте её», ‒ говорил этот рык. ‒ «Она моя». Или, может, «она под моей защитой»? Я не знала драконьего языка, но смысл уловила.

‒ Нет! ‒ закричала я, но было уже поздно.

Предводитель скомандовал: «Огонь!»

Все произошло за долю секунды. Полдюжины стрел сорвались с тетив.

Я зажмурилась, ожидая удара. В себя, в него ‒ неважно. Сейчас будет больно.

Но вместо этого огромная белая лапа обхватила мою талию, прижав к чешуйчатой груди. Свет луны, фигуры охотников, стены пещеры ‒ всё смешалось в калейдоскопе. Я вскрикнула от неожиданности, чувствуя, как чудовищная сила сжимает меня, но не калечит. «Аккуратный какой», ‒ мелькнула шальная мысль. ‒ «Прямо мамочка с младенцем».

Раздался оглушительный рёв, от которого задрожали стены пещеры. Дракон, прижимая меня к себе, взметнулся вверх, к отверстию в своде. Ледяные осколки и камни посыпались вниз на охотников. Я мельком увидела их испуганные, запрокинутые лица, прежде чем мы вырвались из грота в холодное ночное небо.

Ветер свистел в ушах. Земля ушла из-под ног, превратившись в чёрную бездну, усеянную крошечными огоньками деревни. Я висела в его лапе, и это было… странно. Лапа была холодной, но не ледяной ‒ скорее, как камень, нагретый солнцем за день. И она не сжимала меня, а именно держала, будто я была чем-то бесконечно ценным и хрупким.