Танец со льдом: Крылья для двоих

Танец со льдом: Крылья для двоих

Пролог

Где-то глубоко под землёй, в сердцевине скал, спало древнее существо. Оно не имело имени, но люди называли его Хранителем. Оно чувствовало всё, что происходило в горах ‒ каждый камень, каждую трещину, каждую каплю воды. И оно чувствовало боль.

На поверхности творилось что-то страшное. Люди в железных одеждах жгли землю, выкачивали из неё силу, оставляли после себя пустоту. Хранитель просыпался ‒ медленно, нехотя, но боль была слишком сильной.

‒ Они не остановятся, ‒ прошептал он, и голос его прокатился по подземным пещерам. ‒ Пока не уничтожат всё живое.

Он потянулся мыслью к тем, кто ещё мог слышать. К драконам, что прятались в горах. К оборотням, что бежали от железных людей. И к одной маленькой девочке, что жила в деревне у подножия скал.

‒ Дитя Тишины, ‒ позвал он. ‒ Ты ещё не знаешь, но ты нужна.

Девочке снился сон. Странный, тревожный, полный огня и льда. Она проснулась в холодном поту и долго смотрела в темноту, не понимая, что это было.

А Хранитель снова погрузился в дремоту, оставив семя надежды в её сердце.

Глава 1

Кровь на моих пальцах засохла тёмно-бурой коркой. Я снова и снова терла их пучком сухой полыни, но коричневые разводы под ногтями никуда не девались. Как и память.

Старый Матвей лежал на топчане, и его прерывистое дыхание было единственным звуком в целительском доме. Белая Тень забрала у него не только ногу, но и желание жить. Он не говорил нам ни слова уже третью неделю. Только смотрел в потолок, словно сквозь него видел то, что нам было не дано.

Вчера, когда я меняла ему повязки, он вдруг схватил меня за руку. Пальцы у него были холодные и цепкие, как птичьи лапы. Я замерла, думая, ‒ неужели поправляется? Но он лишь сжал мою ладонь и прошептал одно слово: «Тень». Потом отпустил и снова уставился в пустоту. Тётя Зоря сказала, что это бред. Такое бывает, если человек не может справиться с кошмаром и видит его наяву.

‒ Элира, иди домой. Я посижу с ним до рассвета.

Я вздрогнула, не заметив, как вошла тётя Зоря. Её лицо, испещрённое морщинами, как карта наших гор, было усталым.

‒ Он сегодня хоть что-нибудь…?

‒ Нет, дитя. Ничего. ‒ Она положила руку мне на плечо. ‒ Ты не вини себя. Ты сделала всё, что могла. Больше, чем кто-либо другой.

Она всегда так говорит. С тех пор как бабушка умерла, тётя Зоря стала для нас всех и бабушкой, и целительницей, и утешительницей. Интересно, кто утешает её саму?

Но все же, для меня ее слова были ложью. Я не смогла сделать главного ‒ я даже не успела добежать до них, до того места на старой лесной тропе, где Матвей нашел его. Вернее, где Белая Тень нашла Матвея. Я застала только последствия. Тишину, пронизанную болью. И тот звук… тот низкий, уходящий под землю гул, что заставил мое сердце сжаться.

Я вышла на улицу, глотнув прохладного вечернего воздуха. Деревня уже погружалась в сумерки. Из труб вился дымок, пахло хлебом и дымом. Обычная жизнь. Та, что была до того дня.

Из трубы нашего дома тоже идёт дым ‒ значит, мама уже поставила ужин. Интересно, что сегодня? Вчера был суп с грибами, позавчера ‒ тушёная репа с луком.

Вон там, за околицей, Риан гонит овец домой. Я даже слышу его посвист. А у колодца ‒ женщины, они всегда собираются перед закатом поболтать. Смеются. Живут.

Мой взгляд снова ускользнул к горам. Они стояли тёмно-лиловые на фоне алеющего неба. Тихие. Спокойные. Но я знала ‒ это обман. Горы больше не были нашим домом. Они стали стеной, за которой таилось нечто. Нечто, что однажды может прийти снова и разрушить наш хрупкий мир. Хотя может, это уже случилось, но я просто не замечаю.

‒ Элира! ‒ Младшая сестрёнка, Лина, подбежала ко мне, запыхавшись. Её косички растрепались, на щеке ‒ грязное пятно. Наверное, опять лазила в курятник. ‒ Мама говорит, чтобы ты шла ужинать. И… ‒ она понизила голос до шёпота, ‒ старейшины опять собрались у нас. Все такие серьёзные. Отец даже брови нахмурил, как когда дядя Кузьма самогон гнать пытался.

Я фыркнула, несмотря на тяжесть на душе. Лина умела разрядить обстановку даже в самый мрачный момент.

‒ А ты подслушивала? ‒ шёпотом спросила я, беря её за руку.

‒ Немножко, ‒ честно призналась она. ‒ Говорят про какую-то тень. И про то, что охотники могли бы помочь. Только никто не хочет их звать.

Я почувствовала, как в животе всё сжалось. Старейшины. Значит, снова речь о Белой Тени. О том, кто живёт в Высоких Скалах. О Драконе.

‒ Пошли, ‒ сказала я, и мы двинулись к дому.

Рука Лины в моей ‒ маленькая, тёплая, доверчивая. Ей всего восемь. Она ещё не понимает, что такое настоящий страх. Не знает, что иногда за горами прячется не просто опасность, а нечто, что может перевернуть всю жизнь. Я должна её защитить. Мы все должны.

Но прежде чем зайти в дом, я бросила последний взгляд на темнеющий хребет. Где-то там, в самых неприступных скалах, жил Он ‒ древний горный дух, Хранитель. Мы с детства приносили ему дары на границе леса, чтобы он защищал долину. А теперь в наших горах появилась Белая Тень ‒ стремительная и безжалостная. И старейшины шушукались, что даже Хранитель бессилен против этого нового ужаса.

Интересно, что бы сказала бабушка, если бы была жива? Она всегда учила меня: «Не бойся того, что не понимаешь, дитя. Бойся того, что даже не пытаешься понять». Может быть, она права. Может быть, за этой Тенью стоит не просто зверь, а что-то другое. Что-то, что тоже боится.

Я еще не знала, что скоро мне предстоит столкнуться с обоими. И что один из них окажется не тем, кого мы должны бояться, а другой ‒ не тем, кого мы так отчаянно пытались поблагодарить.

Глава 2

Ужин прошел в гнетущей тишине. Даже Лина, обычно болтливая, сидела, уткнувшись в тарелку. Она ковыряла ложкой картошку, поглядывая пустое место отца, который сегодня не сидел там с каменным лицом.

Отец всегда был старостой, сколько я себя помню. Люди приходят к нему с любыми проблемами ‒ от сломанного плуга до споров о земле. Он выслушивает всех, никого не перебивая, а потом находит решение. Иногда жёсткое, иногда несправедливое, но всегда такое, чтобы деревня выжила. Только вот как найти решение для того, чего никто не понимает?

Мама разливала суп, и я заметила, как дрожат её руки. Она старалась не смотреть в сторону горницы, откуда доносились приглушённые голоса. Но я ловила каждое слово.

‒ …нельзя больше ждать! ‒ долетал обрывок фразы дяди Мирона, нашего соседа и старейшины. ‒ Каждую ночь он становится смелее! Вчера опять следы у верхнего пастбища видели!

‒ А если это не он? ‒ голос отца звучал устало, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая заставляла людей слушаться. ‒ Мы же не знаем наверняка. Ты сам говорил, следы могли оставить волки.

‒ Волки, говоришь? ‒ рявкнул Мирон. ‒ А Матвей? Его тоже волки покалечили?

Тишина. Даже сквозь дверь я чувствовала, как повисло напряжение. Отец не любит, когда ему перечат на совете, но Мирон всегда был самым горластым. И самым напуганным.

‒ Мы не знаем, что там случилось на самом деле, ‒ голос отца стал твёрже. ‒ Матвей молчит. А гадать и сеять панику я не позволю. Ещё неделю назад вы все кричали, что это просто медведь. Теперь уже дракон. Завтра что придумаете?

‒ А если это действительно Оскверненный? ‒ вступил кто-то другой, кажется, тётка Агата. ‒ Слыхала я про таких. Говорят, от них никакого спасения, только если…

‒ Если что?

‒ Если охотников позвать.

Мама вздрогнула и уронила ложку. Металл звякнул о деревянный пол, и этот звук показался оглушительным в нашей тишине. Лина подскочила, чтобы поднять, но мама жестом остановила её. Сама нагнулась, и я увидела, как у неё дрожит спина.

«Она боится», ‒ поняла я. ‒ «Боится не только за деревню, но и за нас. За отца, потому что он тот, кто примет решение. За меня, потому что я каждый день хожу к Матвею. За Лину, потому что она ещё маленькая».

‒ Ешьте, ‒ тихо сказала мама, снова садясь за стол. Её голос звучал ровно, но я-то знала эту интонацию. Так она говорит, когда пытается скрыть слёзы.

Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Мама улыбнулась ‒ криво, через силу ‒ и кивнула. Мол, всё хорошо. Но мы обе знали, что это неправда.

Помыв посуду, я поднялась в свою комнату под самой крышей. Отсюда, из маленького окошка, был виден весь хребет, черный на фоне звездного неба.

Это моё любимое место. Когда я была маленькой, я забиралась сюда с бабушкиной старой подушкой и смотрела на звёзды. Иногда ко мне приходил отец, садился рядом, обнимал за плечи и рассказывал истории про горы. Про то, как его дед встречал в ущельях духов, которые помогали заблудившимся путникам. Тогда я верила в эти сказки. Теперь не знаю, во что верить.

Я прислушалась к ночи. Ничего, кроме привычного шепота ветра в елях и далёкого лая собак. Никакого гула. Лишь тишина, которая пугала больше любого звука.

И тут дверь в горницу распахнулась. Я прильнула к щели в полу, через неё было видно часть коридора внизу. Старейшины выходили, их лица были каменными. Дядя Мирон ‒ красный, злой, что-то бормочущий себе под нос. Тётка Агата ‒ бледная, крепко сжимающая платок в руках. Другие ‒ кто угрюмо, кто испуганно.

Последним вышел отец. Он не смотрел ни на кого, прошел к выходу и вышел во двор. Я знала это выражение ‒ он принимал решение, которое ему не нравилось. Так он смотрел три года назад, когда пришлось зарезать нашу старую корову, потому что она сломала ногу. Тогда он полночи просидел на крыльце, глядя в никуда. А наутро пошёл и сделал то, что должен был. Такой уж он.

‒ Что решили? ‒ спустившись, тихо спросила я у матери.

Она лишь покачала головой, собирая со стола хлебные крошки. Но по тому, как дрожали ее пальцы, я всё поняла. Они не нашли выхода. Как и три недели назад. Как и всегда, когда страх сильнее разума.

‒ Отец против того, чтобы звать охотников, ‒ тихо сказала мама. ‒ Говорит, справимся сами. Но остальные… они боятся. И Мирон сегодня чуть ли не кричал, что если отец не согласится, они соберут другой совет. Без него.

У меня перехватило дыхание. Другой совет ‒ значит, сместить отца с должности старосты. Для него это было бы хуже смерти. Он всю жизнь посвятил деревне.

‒ И что он решил?

Мама посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

‒ Он ещё не решил. Но, кажется, выбора ему не оставляют. Ложись спать, Элира, ‒ тихо сказала мама. ‒ Завтра будет тяжёлый день.

‒ А что завтра?

Она не ответила. Только подошла и обняла меня ‒ крепко, как в детстве, когда я просыпалась от ночных кошмаров.

‒ Что бы ни случилось, помни: мы тебя любим, ‒ прошептала она мне в волосы. ‒ И гордимся тобой.

От этих слов у меня похолодело внутри. Мама никогда не говорила так просто так. Она как будто прощалась. Но я не понимала почему.

Утром меня разбудил шум за окном. Голоса, топот, ржание лошадей. Я подбежала к окну и замерла.

На центральной площади деревни стоял отряд незнакомцев. Десять человек в прочной дорожной одежде, с луками за спинами и мечами у поясов. Но не это заставило мое сердце упасть. На их темно-зеленых плащах был вышит знак ‒ стилизованная стрела, пронзающая дракона.

Охотники.

Я слышала о них только в сказках, которые рассказывали странствующие торговцы. Говорили, что они приходят из-за гор, из больших городов, и охотятся на то, чего обычные люди боятся даже называть по имени. Говорили, что они не знают жалости и пощады.

И вот они здесь, в нашей тихой деревне. Кто-то всё-таки послал за ними. Кто-то не послушал отца.

Я опрометью бросилась вниз, едва успев накинуть платье. Отец стоял посреди площади лицом к лицу с их предводителем ‒ высоким мужчиной с седыми висками и холодными глазами цвета зимнего неба.

‒ Мы не звали вас, ‒ твердо говорил отец. ‒ У нас есть свои способы справиться с напастью.

‒ Ваши «способы» привели к тому, что старик остался без ноги, ‒ холодно парировал незнакомец. ‒ А следующий может остаться без головы. Гильдия Арканистов не может позволить, чтобы Оскверненные безнаказанно хозяйничали так близко к цивилизованным землям. А что касается приглашения… ‒ он усмехнулся. ‒ Ваш совет проголосовал. Большинством. Так что формально мы здесь по приглашению жителей.

Я увидела, как побелели костяшки на сжатых кулаках отца. Кто-то из старейшин пошёл против него. Кто-то послал за охотниками тайком, пока он думал. И теперь он не мог их выгнать ‒ это означало бы раскол в деревне, которого мы не переживём.

В толпе прошел вздох ужаса. Оскверненный. Значит, это правда. Белая Тень была не просто диким зверем, он был болен. Заражен. И это делало его еще опаснее.

‒ Мы платим золотом, а не проблемами, ‒ добавил предводитель, бросая на землю туго набитый кошель.

Кошель упал в пыль прямо к ногам отца, и звон монет показался мне непристойным, почти кощунственным. Они платили за чужую смерть, как за товар на базаре. А отец стоял и смотрел на это золото, и я видела, как тяжело ему было не пнуть его прочь.

В этот момент наш взгляд встретился. Его глаза, светлые и пронзительные, будто пропылили меня насквозь, вывернули душу. Я почувствовала внезапную, животную тошноту. От него ощущалась ‒ смерть. Неправильная смерть. Не та, что приходит тихо. Это была смерть громкая, жестокая, пахнущая чужим железом и деньгами.

Я отступила на шаг, споткнулась о порог и побежала. Бежала, не разбирая дороги, в сторону леса. К старой тропе. Туда, где все началось.

Я бежала, и ветер свистел в ушах, и мысли путались. Но одна из них билась настойчивее других: «Они не спасут нас. Они убьют нас. Всех. А отцу теперь придётся с ними работать, потому что совет его переиграл. И он никогда себе этого не простит».

Воздух снова стал густым и тяжелым. И где-то высоко в горах, за облаками, послышался тот самый тихий гул ‒ будто огромное сердце начало биться чаще в предчувствии боли.

Глава 3

Я сидела под дубом до тех пор, пока солнце не поднялось над гребнем гор, окрасив лес в золотые тона. Обычно это зрелище наполняло меня спокойствием. Но сегодня утром я видела лишь тени, которые становились длиннее с каждым мгновением.

В деревне царило непривычное оживление. Охотники уже разбили временный лагерь на краю площади. Прямо на том месте, где обычно по вечерам играли дети. Теперь там стояли палатки из плотной серой ткани, пахло чужим табаком и машинным маслом. Наша деревенская собака, старый Полкан, подходить к ним боялся ‒ скалился издалека и утробно рычал.

Я наблюдала за ними украдкой, стоя за углом амбара. Они двигались с отточенной, безличной эффективностью. Ни смеха, ни лишних слов ‒ только тихие команды и четкие действия. Как хорошо смазанный механизм. У них даже лица были какие-то одинаковые ‒ сосредоточенные, безразличные, будто они не люди, а часть того самого механизма.

Их предводитель, тот самый мужчина с седыми висками, сидел на пне, чистя свой длинный лук. Даже в этом простом действии была скрытая угроза. Он делал это так, как другие не делают и в бою ‒ каждое движение точное, выверенное, экономное. Я поймала себя на мысли, что даже не знаю его имени. Для нас он был просто «предводитель», «охотник», «чужой». И это делало его ещё страшнее.

‒ Боишься их? ‒ тихий голос заставил меня вздрогнуть.

Риан, сын старшего пастуха, стоял рядом, его темные глаза были серьезны. Под глазами у него залегли тени, одежда была мятая ‒ похоже, он тоже не спал эту ночь. Мы выросли вместе, но в последние недели он будто отдалился от всех.

‒ Они здесь, не для того, чтобы помочь, ‒ прошептала я. ‒ Они пришли убивать.

‒ А разве Белая Тень заслуживает иного? ‒ в его голосе прозвучала горечь. ‒ Он чуть не убил моего отца. Матвей теперь наполовину человек. Сколько еще должно пострадать людей?

Его слова были как удар кинжалом. Правдивые и беспощадные.

‒ Но мы не знаем, почему он это сделал, ‒ попыталась я возразить. ‒ Может, он защищался? Может, он ранен?

Риан покачал головой.

‒ Ты всегда искала оправдания даже самым опасным зверям, Элира. ‒ Он помолчал и добавил тише: ‒ Помнишь, года четыре назад, когда волки задрали двух овец у Мирона, ты уговорила отца не стрелять их, а просто отогнать подальше? Говорила, что у них, наверное, голодный год и детёныши в логове. Отец тогда послушал тебя. А через месяц волки вернулись и загрызли козу тётки Агаты.

Я помнила. Я помнила, как тётка Агата плакала над своей единственной козой, как кляла меня, на чём свет стоит. Но я помнила и другое ‒ как те же волки потом исчезли, ушли куда-то вглубь леса, и больше не появлялись. Может, нашли другое место. Может, умерли. Я не знала. И это незнание до сих пор жгло.

‒ Это другое, ‒ тихо сказала я.

‒ Да? ‒ Риан горько усмехнулся. ‒ Чем? Тем, что он больше? Страшнее?

‒ Тем, что я чувствую его боль, ‒ вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Риан замер. Его глаза расширились.

‒ Что?

Я прикусила язык. Никто в деревне не знал о моём даре. Только бабушка, тётя Зоря и мама. Даже отец догадывался, но не спрашивал ‒ у нас было не принято говорить о таких вещах. А тут я ляпнула этому злому, уставшему парню, который ненавидел Белую Тень всей душой.

‒ Ничего, ‒ быстро сказала я. ‒ Просто… я видела его следы. И там, где он прошёл, земля будто мёрзлая. Это не просто зверь, Риан.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом покачал головой.

‒ Ты всегда была странной, Элира. Бабка твоя тоже. ‒ Он отвёл взгляд. ‒ Может, это и к лучшему. Может, вы одни и понимаете что-то, чего не понимаем мы. Но моего отца это не вернёт.

‒ Риан… ‒ начала я.

‒ Твой отец пытался их остановить, ‒ перебил он. ‒ На совете. Говорил, что справимся сами. Но Мирон и ещё трое уже послали гонца к охотникам, пока он думал. Так что твой отец теперь формально всё ещё староста, но решения принимают без него. Ты знала?

Я не знала. У меня похолодело внутри.

‒ Когда? ‒ выдохнула я.

‒ Месяц назад. Сразу после того, как покалечили моего отца. Мирон пришёл к нам, сказал, что если мы хотим справедливости, надо действовать быстро. Мать моя… она согласилась. Я тоже. ‒ Он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня сердце сжалось. ‒ Прости, Элира. Я знаю, что твой отец хороший человек. Но мой отец… он умирает. Медленно. Каждый день. И я не могу на это смотреть.

Он ушёл, не попрощавшись. Я осталась одна, прижавшись спиной к холодной стене амбара.

Вот оно что. Вот почему отец был таким мрачным последние недели. Его обошли. Предали те, кого он защищал всю жизнь. А он даже не мог ничего сказать ‒ ни мне, ни маме, никому. Нёс это в себе.

Весь день я помогала матери по хозяйству, но мысли мои были далеко. Я машинально чистила картошку, мешала похлёбку, вытирала пыль ‒ и всё время прислушивалась. К каждому звуку, каждому шёпоту за окном.

Охотники опрашивали жителей, составляя карту перемещений Белой Тени. Их методы были дотошными, въедливыми. Я видела, как они ходят по дворам, как старухи испуганно жмутся к заборам, а мужики, вчера ещё готовые их приветствовать, теперь отводили глаза. Одно дело ‒ позвать чужаков, чтобы те убили твоего врага. И совсем другое ‒ жить с ними рядом.

К вечеру я не выдержала и направилась к дому тёти Зори. Мне нужно было увидеть Матвея. Может быть, сегодня он, наконец, заговорит.

Когда я вошла в целительский дом, меня встретила тишина. Не та тишина, которая бывает, когда больной спит, ‒ мёртвая, гулкая пустота. Кровать Матвея была пуста, одеяло небрежно сбито в кучу, будто его забирали в спешке.

Сердце упало. Я бросилась к тёте Зоре, которая сидела у очага, уставившись на пламя.

‒ Где Матвей? ‒ выдохнула я.

‒ Забрали, ‒ голос её был пустым, чужим. ‒ Охотники. Сказали, его знания помогут. Какие знания, Элира? Он даже имени своего не помнит!

Она вдруг всхлипнула ‒ резко, по-детски беспомощно. Я никогда не видела тётю Зорю плачущей. Даже когда бабушка умирала, она держалась, собирала травы, поила её отварами, не позволяла себе ни слезинки. А тут сидела, сгорбившись, и трясущимися руками теребила край фартука.

‒ Три недели, ‒ шептала она. ‒ Три недели я его выхаживала. Спала урывками, меняла повязки, молилась всем духам, в которых никогда не верила. А они пришли и забрали его, как вещь. Как инструмент.

Я опустилась рядом с ней на колени и обняла. От неё пахло травами и дымом ‒ всегда так пахло, сколько я себя помню. И от этого запаха, такого родного, у меня самой защипало в глазах.

‒ Я верну его, ‒ прошептала я, сама не зная, откуда во мне взялась эта уверенность. ‒ Обещаю.

Тётя Зоря подняла на меня мокрые глаза.

‒ Не надо, девочка. Не лезь ты в это. Они опасные, эти охотники. Отец твой…

‒ А что отец? ‒ перебила я. ‒ Его уже отодвинули. Он ничего не решает.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто видела впервые. Потом медленно кивнула.

‒ Ты в него пошла, ‒ тихо сказала она. ‒ В моего брата. Такой же упрямый. Ладно, иди. Только будь осторожна.

Я выскочила на улицу. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона. Из дома старейшин доносились приглушённые голоса. Я подкралась ближе, спрятавшись за дровяной поленницей.

‒ …не помнит ничего, ‒ говорил голос предводителя охотников. ‒ Но его рана… она подтверждает наши догадки. Это действительно Оскверненный. И его сила растёт.

‒ Что вы собираетесь делать? ‒ сурово спросил отец. Голос у него был усталый, но не сломленный. Даже сейчас, когда его фактически отстранили, он пытался защищать деревню.

‒ То, зачем мы здесь. Уничтожить угрозу. Завтра на рассвете мы выдвигаемся в горы.

‒ А если Хранитель вмешается?

Легкая усмешка.

‒ Ваш «Хранитель» бездействовал все эти недели. Думаю, он не станет защищать того, кто нарушил его покой.

Пауза. Потом отец сказал тише, но я всё равно расслышала:

‒ А если кто-то из деревенских… пойдёт за вами?

У меня перехватило дыхание. Он знал. Знал, что я могу так поступить.

‒ Это ваши люди, староста, ‒ холодно ответил предводитель, ‒ если они сунутся в горы, пусть пеняют на себя. Мы не будем их защищать. И отвечать за них ‒ тоже. Предупредите их.

Молчание.

Я отшатнулась от поленницы и побежала. Не к дому ‒ прочь, к околице, туда, где начиналась тропа в горы. Луна уже поднялась, заливая всё серебристым светом. Где-то там, в темноте, лежал Он. Раненый, больной, загнанный. И охотники шли за ним.

Я думала об отце, о его словах. Думала о тёте Зоре, которая плакала впервые на моей памяти. О Матвее, которого утащили, как мешок с картошкой. О Риане, который ненавидел то, чего не понимал, и от этого ненавидел и себя, и меня.

А потом я закрыла глаза и вспомнила тот гул. Ту боль, что ударила в меня, когда я прикасалась к ране Матвея. Это было не просто страдание. Это был крик. Крик, обращённый ко мне.

План созрел в моей голове мгновенно, безумный и безрассудный. Я должна найти Белую Тень до них. Не чтобы убить. Чтобы…

Чтобы что? Спасти? Успокоить? Понять?

Я не знала. Но знала одно: если я этого не сделаю, тот крик будет преследовать меня всю жизнь.

Я развернулась и пошла обратно в дом. Собираться. У меня была одна ночь.

Глава 4

Тишина в доме была звенящей. За стеной равномерно посапывала Лина, а из открытого окна доносился далекий лай собак ‒ охотники ставили караулы на ночь. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту потолка, который знала с детства. В каждой трещинке, в каждом пятнышке плесени в углу мне чудились лица, события, воспоминания.

Вот здесь, над моей кроватью, было тёмное пятно ‒ след от воды, которая протекла три года назад, когда буря сорвала часть крыши. Отец тогда полночи лазил с ведром, чертыхаясь, а мама смеялась и говорила, что это он просто воды боится. А вот та щель в полу ‒ в неё я прятала письма, которые писала выдуманному возлюбленному в тринадцать лет. Глупые, наивные письма о том, как я хочу увидеть мир за горами.

Я прислушивалась к биению собственного сердца. Оно стучало как птица, попавшая в силок. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

То, что я задумала? Это безумие.

Но иного пути не было. Потому что то, что я чувствовала, когда прикасалась к ране Матвея… это была не просто боль.

Я вспомнила тот день, когда впервые поняла, что со мной что-то не так. Мне было лет шесть. Соседский мальчишка, Ванька, упал с забора и разбил колено в кровь. Он орал так, что слышала вся деревня. Я подбежала, села рядом и просто положила ладонь ему на ногу. Не знаю зачем ‒ просто захотелось, чтобы ему стало легче. И он затих. Перестал плакать, только шмыгал носом и смотрел на меня круглыми глазами. А бабушка, которая вышла на шум, стояла в дверях и смотрела на меня так, будто увидела привидение.