Плачущий ангел

— У тебя тоже амнезия?

— Здесь у всех амнезия. Эта клиника единственная в своём роде, в ней изучают и лечат все виды потери памяти, а ещё сопутствующие психические заболевания, если они есть. У меня, например, биполярное расстройство, а у Копилки…

— Хватит болтать, — бросил Копилка, — пошли на прогулку.

Мы вышли во двор. Большая часть пациентов разделилась на группы и разбрелась по разным углам, но кто-то гулял в одиночку. И у нас образовалась своя компания, зашагавшая по гравию в сторону старой деревянной беседки. Меня мучило множество вопросов, но я опасалась вызывать подозрения излишней настойчивостью. Поэтому я начала невинный разговор, стараясь включать в него важные для себя моменты:

— Люблю такую погоду — пасмурно и прохладно, но без дождя. Здесь всегда так?

— Это лучше спросить у Копилки, он появился тут раньше меня. Около двух лет назад, так ведь?

— Да, — ответил он. — Здесь обычно облачно и туманно, зимой холод и слякоть, иногда идёт снег.

— Признаться честно, не будь это место психиатрической больницей, я бы была рада здесь задержаться. Очень живописные пейзажи, главное здание такое ветхое, но красивое. Интересно, что в нём было раньше?

— Я слышал, что во время войны здесь был госпиталь, а в девятнадцатом веке поместье какого-то богача, — задумчиво произнёс Йохан. — Но после войны здание очень долго пустовало.

Итак: раз это бывший госпиталь, то мы, очевидно, находились в одной из стран-участниц Второй мировой. Стран много, но, судя по климату, мы были где-то ближе к северу, может быть, Дания, Норвегия или Англия.

— А сколько здесь всего пациентов?

— Десять. Ты стала одиннадцатой.

Глава 3. Номер двенадцать

На следующее утро я пошла в душ. Мне выделили отдельный, запиравшийся изнутри. Мужской, кстати, не запирался совсем. Видимо, мужчины меньше ценят своё личное пространство.

Я стояла под прохладными потоками воды, уставшая, разбитая, отчаявшаяся, но что куда страшнее — невыспавшаяся. Всю ночь мне снились жуткие и хаотичные сны: неизвестные лица, похожие на восковые маски, выплывали из темноты, касались меня, а затем исчезали.

Я думала о том, что прямо сейчас где-то за этой четырёхметровой бетонной стеной, тысячи, сотни тысяч, миллионы людей живут свою свободную жизнь — ходят, куда хотят, делают, что хотят, занимаются любовью, работают, может, и на нелюбимой работе, но всё же у них есть выбор и они могут уйти.

А я ничего не могу.

Более того, меня собираются лечить. Я не верю, что у меня шизофрения. Я абсолютно нормальный человек, запертый с дюжиной психов.

Или они заперты со мной. Это мы ещё посмотрим.

В любом случае, если я впаду в отчаяние, то не оставлю себе даже самого мизерного шанса.

В душевой висело зеркало, и этим она отличалась от той, которая была в подвале. Весь этот месяц я не видела собственного лица.

Я взглянула на отражение: оно словно было и мной, и кем-то другим. Бледная, истощённая девушка с агатово-серыми глазами и густыми чёрными волосами ниже лопаток. На запястьях едва заметные хаотичные побелевшие линии, и ещё несколько более широких полос под линией груди. Шрамы на рёбрах заинтересовали меня больше: скорее всего, это следы от старых травм. Но откуда они у меня? Авария? Неудачное падение с высоты? Или что-то, о чём я пока не готова вспомнить?

Неважно, Ева Престон я или нет, мне нужно выбраться отсюда любой ценой.

Я опустилась на пол, прижавшись к стене, и впервые дала волю чувствам, расплакавшись. Так я просидела около получаса, тихо всхлипывая и обнимая себя за плечи.

Вытерев слёзы, я промыла опухшие красные глаза холодной водой, прошлась полотенцем по мокрому телу, надела вчерашнее платье и направилась к себе в палату. Уединение было недолгим — в дверь постучали.

— Войдите.

Показалось смущённое лицо Дейзи. При ярком дневном свете она была куда миловиднее, чем под подвальной лампой: я смогла рассмотреть её круглое лицо, усыпанное веснушками, карие глаза и кудрявые светло-русые волосы, которые непослушно выбивались из пучка, затянутого на затылке.

— Мисс Престон, — начала она, — сегодня воскресенье, вам нужно собираться на проповедь.

— Какую ещё проповедь?

— Церковную, — вдохновлённо ответила она.

Я успела подзабыть, что больница носит имя персонажа из Евангелия, а значит, не стоит удивляться, что здесь обращаются к религии. От одной мысли, что придётся сидеть на этих жёстких деревянных скамейках, сложив руки в молитве, и взывать к господу, отцу нашему, который уже давно покинул своих детей и не собирается платить алименты, я пришла в бешенство. Намереваясь выместить гнев на ничего не подозревающей и явно набожной Дейзи, я вдруг опомнилась.

Церковь?

Нас вывезут за территорию больницы?

И тут же выкрикнула, подскочив с кровати:

— Уже собираюсь.

Дейзи вышла. Я печально взглянула на свой скудный гардероб и надела чёрную водолазку с юбкой. Довершая образ богобоязненной девы, я завязала волосы в низкий пучок, накинула пальто и вышла на улицу, где уже собрались все пациенты и несколько медсестёр, включая Дейзи. Мы выстроились в некое подобие шеренги и пошли на север.

Постепенно стриженые газоны и кусты сменились зарослями вереска и одинокими голыми деревьями. Горизонт окутывала лёгкая дымка, а за ней скрывалась тёмная аллея из пихт. Это место показалось мне удручающим, от каждой травинки будто веяло тоской и безысходностью. Птицы не пели, листья не шуршали, было слышно только топот наших ног. За кронами пихт показался силуэт церкви — небольшое одноэтажное здание со шпилем в готическом стиле. Моё отчаяние только усилилось: церковь находилась на территории больницы, и мне придётся сюда ходить. Связи с внешним миром по-прежнему не было.

Мы вошли и расположились на скрипящих от старости деревянных лавках. Рядом со мной сели Йохан и Копилка. Мы шли вместе, но всю дорогу я молчала. Они, видимо, заметили моё подавленное состояние. Йохан едва слышно прошептал:

— Ева, всё в порядке?

— Да, просто не выспалась.

— Понимаю. Знаешь, я ведь атеист, и Копилка тоже. Но мы ходим сюда, потому что так надо. И мне радостно, что в воскресенье на ужин дают маленькую плитку шоколада. Я считаю, это неплохое вознаграждение за часовое оскорбление чувств неверующих.

— Ты прав, — улыбаясь, ответила я. — К тому же, господь любит атеистов: мы никогда у него ничего не просим.

Йохан улыбнулся в ответ. Я осмотрела убранство церкви: длинные стрельчатые окна с цветными витражами, сводчатые потолки с лепниной, мраморный алтарь, украшенный цветами, и круглая железная люстра с несколькими ярусами потухших свечей. Раздались шаги, и к нам вышел священник — дряхлый старик, с которого уже сыпется песок. Его хриплый голос разнёсся под сводами церкви, начав проповедь о покаянии.

Мне было совершенно неясно, в чём именно я должна покаяться, если ничего о себе не помню, поэтому я быстро утратила интерес к проповеди и начала краем глаза рассматривать лица присутствующих. Мужчины на вид были разного возраста, в основном тридцати-сорока лет, разного телосложения, даже тучные, которые каким-то чудом не потеряли вес на больничной диете. Но было у них кое-что общее: пустой и безжизненный взгляд, как у узников, доживающих свой последний день перед смертной казнью.

Наконец проповедь кончилась, и мы покинули церковь. Я остановилась у входа, сказав Йохану и Копилке, чтобы шли без меня. Дейзи вышла последней, и я обратилась к ней:

— Дейзи, мне нужно побыть наедине с Богом. Могу я здесь немного задержаться и прийти позже? Это ведь тоже территория больницы, верно?

— Конечно, мисс Престон, вы можете приходить сюда, когда пожелаете, Бог всегда будет вас ждать, — ответила она, улыбнувшись, и зашагала к остальным пациентам. Следом вышел священник, кивнул мне и скрылся в тёмной аллее.

Свидание с высшими силами я начала с осмотра церкви: судя по состоянию камня, она была ещё старше, чем главное здание. За ней оказался небольшой сквер, и я направилась туда. Летом или весной это место наверняка очень красиво, но сейчас оно выглядело мрачновато: серые дорожки из гравия, иссиня-чёрные можжевельники, пустые клумбы и пара скамеек с облезшей краской. Меня привлёк каменный силуэт, возвышающийся над тенистыми зарослями.

Это был плачущий ангел. Он сидел на коленях, склонив голову, и закрывал глаза ладонями.

Статуя вызвала у меня волну мурашек и чувство глубокого благоговейного страха. В голове вспыхнула неясная искра, будто бы я уже где-то видела эту скульптуру, только как я ни старалась, не могла вспомнить, где именно.

Я села на землю и прислонилась к постаменту. От него веяло могильным холодом. Отличное место, чтобы привести мысли в порядок. Прямо сейчас, когда в округе ни души и никто не сможет меня побеспокоить, я должна снова взглянуть на них.

Задрав рукава, я осмотрела шрамы на руках. Они были длинными и неглубокими, словно ступеньки лестницы, спускались от сгиба локтя до запястья.

Я гладила шершавую кожу, покрытую старыми шрамами, пытаясь вспомнить, откуда они, но снова ничего не выходило. Внезапно за спиной послышались шаги, а затем раздался голос:

— Пытаться вернуть прошлое, когда тебе кажется, что ты уже потеряла себя, — напрасная трата времени.

Я испуганно обернулась и увидела высокого молодого мужчину: он будто появился из ниоткуда и, сноровисто подпрыгнув, сел рядом со мной. Я осторожно отодвинулась.

— Здравствуй, Лилит.

— Меня зовут Ева. Вы меня с кем-то путаете.

— Это ты себя с кем-то путаешь.

Пересилив себя, я повернула голову, чтобы рассмотреть незнакомца: широкоскулое белое лицо с точёным подбородком, обрамлённое густыми чёрными волосами, губы изогнулись в ухмылке, а тёмно-зелёные глаза будто отливали золотом.

— С распущенными волосами тебе идёт больше.

— Думаю, святой отец бы с этим не согласился.

Он улыбнулся, оскалив зубы.

— Кажется, на проповеди тебе было скучно.

— А на них разве должно быть весело?

В присутствии незнакомца я испытывала противоречивые чувства: с одной стороны, меня разрывало от любопытства, кто он такой и откуда взялся, с другой — он казался опасным.

— Как тебе в «Саймонс Лоте»?

— Неплохо.

— Даже подвал?

— Пожалуй.

Он глубоко вздохнул, улыбка вдруг исчезла с его лица. Он заговорил серьёзным тоном:

— Я здесь, чтобы помочь тебе, Лилит.

— Во-первых, я не Лилит. Во-вторых, если вы не в состоянии вытащить меня отсюда, то ваша помощь мне не требуется.

— Ты очень заблуждаешься.

Я скептически повела плечом.

— Каким образом? И кто вы вообще такой? На пациента не похожи, и на врача тоже.

— Меня зовут Рэй. Я двенадцатый пациент — единственный, у которого нет амнезии, который помнит о себе всё. Более того, я знаю всё о других пациентах, в том числе о тебе.

— Так расскажите.

— Нет, так не пойдёт. Если я просто возьму и расскажу, ты не поверишь. К тому же, это неинтересно.

— И как тогда я смогу вспомнить, кто я?

— Мы сыграем в игру. Я буду давать тебе подсказки, следуя им, ты сумеешь по крупицам собрать пазл своей прошлой жизни. Настоящей жизни. А когда ты вспомнишь всё, сможешь покинуть это место. Я уже дал тебе первую подсказку и назвал твоё истинное имя, Лилит.

— А истинную фамилию не назовёте?

— Пока рано. Ты должна сама пройти этот путь, собрать себя из тысячи осколков, прочувствовать каждый значимый момент, каждое воспоминание.

— Хорошо, допустим, моя выгода ясна. А что вам будет с этого?

— Я всего лишь хочу немного развлечься. Мне здесь скучно.

— Так почему бы вам не выбрать другой объект для этого увлекательного эксперимента?

— Они мне не интересны.

— А я интересна?

— Да.

— Почему же?

— Я знаю, что ты способна достичь любой своей цели, чего бы тебе это ни стоило.

— Вы так говорите, будто ранее мы были знакомы.

Он ухмыльнулся.

— Каково это, когда незнакомец знает тебя лучше, чем ты сама? Я знаю о тебе всё: кто твои родители, в какую школу ты ходила, где жила и что ела на завтрак в последние пять лет. Так что можешь обращаться ко мне на ты.

— Надеюсь, эта близость не заходила дальше банального сбора информации.

Он бархатисто рассмеялся.

— Ну так что, согласна поиграть?

На секунду я задумалась: мне ведь тоже скучно. Вряд ли получится что-то вспомнить, ведь целый месяц у меня ничего не выходило. Терять нечего, в конце концов. Да и не слишком я верю в то, что смогу так просто отсюда уйти.

— Я не против.

— Ах, совсем забыл. У меня есть несколько условий.

— Ну, начинается, — со вздохом произнесла я, закатывая глаза. — Сразу говорю, денег у меня нет. По крайней мере, здесь.

— Деньги мне не требуются. Условия просты.

— Выкладывай.

И он заговорил тихим, проникновенным голосом:

— Первое условие: никто не должен знать о нашей игре. Второе условие: если хотя бы часть воспоминаний вернётся, ты должна делать вид, что по-прежнему ничего не помнишь, чтобы никто ничего не заподозрил. Третье условие: ты не должна задавать вопросов обо мне окружающим и мне самому.

Я издала короткий смешок.

— Что ж, идёт.

Он протянул руку, и я по-дружески её пожала.

— Отлично. Ты готова услышать своё первое задание? Способна ли ты принять правду, какой бы жестокой она ни была? Боюсь, как бы ты не сошла с ума от первой истины.

— Дважды в одну реку не входят, я уже сумасшедшая, раз нахожусь здесь.

— Верно. Может, я всего лишь твоя галлюцинация?

— Может. Так в чём заключается моё задание?

— Ты должна поговорить со всеми пациентами и узнать, кто они. Узнав, кто они, ты узнаешь, кто ты, потому что вас всех определили сюда по одному признаку.

— Амнезия?

— Нет, ещё один, более важный.

— И как же я узнаю, кто они, если они сами этого не помнят?

— Пусти в ход свою острую смекалку.

— Ладно, попробую, — ответила я, поднимаясь с земли. — Теперь мне пора идти. Кстати, как тебя найти?

— Я сам найду тебя, когда будет необходимость.

— Хорошо. До скорого.

Я развернулась и зашагала прочь. За спиной послышался голос:

— Удачи, Лилит.

Я обернулась, и наши взгляды встретились. Он улыбнулся мне, помахал и пошёл в противоположную сторону. Задержав взгляд на удаляющейся фигуре, я вынужденно признала его невероятную мужскую привлекательность. До чего же я докатилась, раз стала заглядываться на сумасшедших...

Я вернулась в главный корпус и сразу направилась обедать. Йохан и Копилка сидели за тем же столом, что и в прошлый раз. Заметив, что я пришла, они махнули мне, и я присоединилась к ним.

— Что-то ты надолго пропала, — обеспокоенно произнёс Йохан.

— Пыталась познать бытие божье.

— И как оно?

— Бытие божье можно познать только сердцем, а его у меня, судя по всему, нет.

— Сердце есть у всех, пока тебя не сдали на органы, — проворчал Копилка.

— Это метафора.

Копилка на мгновение перестал жевать, одарил меня непонимающим взглядом и тотчас вернулся к более приятному занятию.

Йохан прошептал:

— Ты при нём лучше такие слова не используй, ему неловко. Он не окончил среднюю школу и очень комплексует по этому поводу.

Я посмотрела на пальцы Копилки, которыми тот держал плитку шоколада. Размытые символы на коже, посиневшие от времени, будто о чём-то мне напоминали.

Что ж.

Лилит начинает игру.

Или всё-таки Ева?

Глава 4. Монстр под кроватью

Я и не надеялась, что будет легко, но чтобы расследование встало в тупик, не успев начаться…

Наблюдая за остальными пациентами, я быстро пришла к неутешительному выводу: многие из них абсолютно не вменяемы, и рассчитывать на хоть какой-то диалог я не могу. Кто-то постоянно вертел головой по сторонам, будто прислушиваясь к хору неуловимых для других голосов; кто-то планомерно жевал обои в столовой, предпочитая их вполне сносной еде; кто-то ловил и умертвлял мух, а затем раскладывал их по подоконникам и представлял себя командиром великой армии.

Мне было спокойно и комфортно в компании Йохана и Копилки: во-первых, они совсем не выказывали признаков психических отклонений (пока); во-вторых, с ними было о чём поговорить и даже посмеяться; в-третьих, Копилка походил на типичного бандита из гангстерского фильма и отпугивал своим видом других потенциально опасных пациентов от нашей дружной компании и от меня в частности. Я всё больше укреплялась в мысли, что попала сюда по какой-то глупой ошибке и нет у меня никакой шизофрении.

У каждого пациента был свой план лечения, собственные лекарства и процедуры, и мой пока вызывал наибольшее количество вопросов. Всё ограничивалось тем, что три раза в день я принимала по две неизвестные таблетки.

Ну, как сказать, принимала…

Лекарства в мою палату вместе со стаканом воды приносила Дейзи и ждала, пока я выпью их при ней. Но Дейзи, судя по всему, была либо слишком доверчивая, либо не слишком умная, раз она думала, что мне не хватит мозгов засунуть их под язык и выплюнуть в унитаз, когда она уйдёт.

Только таблетки. Две капсулы — синяя и белая. Больше ничего. И это настораживало.

Тем не менее, я была настроена решительно и не собиралась позволить Рэю победить и насмехаться над моей беспомощностью. Когда в очередной раз мы вышли на послеобеденную прогулку и расположились на лужайке под старым дубом с позолоченной кроной, я спросила:

— Вы знаете что-нибудь о других пациентах? Неужели все остальные, кроме нас, совершенно безнадёжны?

— Нет, есть парочка нормальных, но они держатся особняком, — ответил Йохан, — например, старик Ришелье, он сутками торчит в библиотеке.

— И Нил с Чарли, — добавил Копилка, — они не то чтобы нормальные, но переброситься парой слов можно. Вон они, около ограды.

Копилка указал в сторону железного забора, заросшего плющом, где стояли два молодых человека. Я решила подойти к ним позже.

— А как вас лечат?

— Мне дают таблетки, вешают какую-то штуку на голову и водят на психотерапию, — ответил Йохан. — А у тебя что? Кстати, чем ты больна? Прости, если тебя обидел этот вопрос.

— Мне сказали, что у меня шизофрения, но я пока её не чувствую.

— Ну и славно, значит, лечение доктора Монтгомери помогает. Я каждый день делаю новые успехи и собираю себя по кусочкам после потери памяти. Всё-таки, без твоих воспоминаний ты уже не ты, а какой-то кусок пластика, бессмысленно дрейфующий в мировом океане.

— Согласна. Кстати, а есть тут особо буйные? Те, кого стоит опасаться?

Йохан нахмурил брови и, понизив голос до шёпота, ответил:

— Только если Билли. Его сейчас здесь нет, наверное, опять сидит в изоляторе. Ты по одному взгляду поймёшь, что он самое настоящее животное.

— Он что-то натворил?

— Он всегда что-то творит.

— Например?

— Извини, Ева, но это не для дамских ушей.

— Ну ладно.

Внезапно Копилка напрягся всем телом, будто гепард, собирающийся совершить прыжок, и злобно прорычал:

— Ещё один идёт.

— Хью что ли? Да он безобидный. Пусть Ева посмотрит на местную знаменитость.

— А я-то думала, что местная знаменитость — это я, — с наигранной обидой ответила я, скрестив руки на груди.

— Не надо тебе такой славы, — посмеиваясь, ответил Йохан. — Сейчас сама всё поймёшь.

В нашу сторону, размахивая длинными руками, быстрым шагом двигался высокий и худощавый мужчина. Он боязливо оглядывался по сторонам, а когда подошёл совсем близко, в ужасе подскочил на месте от громкого голоса Йохана:

— Привет, старина Хью! Ну что, ты всё ещё на мушке у ФБР?

— Тшшш, — прошипел он, — ониздесь. Онии за вами следят, недоумки.

— А мы им зачем? Ты персона куда более важная.

— Я-я-я? Да-а-а… Я-я-я всё-ё-ё знаю…

— Может, поделишься? — спросила я.

— Я-я-я всё-ё-ё зна-а-аю-ю… и про ва-а-ас, и про них, и про тех, других…

— Каких других?

— Другиебыли под кроватью. Всё под кроватью.

— Так за тобой следит подкроватный монстр или всё-таки ФБР?

— Федералы… чёртовы федералы… у них всё под кроватью…

Он опустился на землю, обхватил голову и погрузился в неразборчивое бормотание, тайна которого была известна ему одному.

Лицо этого несчастного параноика было жутким: вытянутое, щетинистое, с ввалившимися красными глазами, язвами на щеках и длинными засаленными волосами. Но куда более устрашающим был запах, который он источал — невыносимо затхлый, как смесь протухшего яйца и навоза. Я поморщилась и, пересилив отвращение, положила руку на плечо Хью, перейдя на заговорческий шёпот:

— Хью, я знаю одно место, где ФБР не сможет за тобой следить.

Он поднял голову и с мольбой взглянул на меня.

— Где? — спросил он дрожащим голосом.

— Спрячься в душе. Включи воду, чтобы они тебя не услышали, и встань под струю воды, чтобы они тебя не увидели.

В одно мгновение он подскочил с земли и унёсся в неизвестном направлении.

Йохан и Копилка уже не могли сдерживаться и расхохотались в полный голос.

— Не уверен, что это сработает, но ты здорово придумала, — ответил Йохан. — Я, кстати, ни разу не видел, чтобы он мылся.

— Я тоже, — добавил Копилка.

— А не знаете, почему?

— Он что-то бормотал на этот счёт, но я уже забыл.

Не прошло и десяти минут, как Хью, радостно крича, выбежал во двор — чистый, мокрый и голый. За ним бежали два санитара, но ноги у них были почти вдвое короче, чем у Хью, поэтому поймать его смогли только тогда, когда он пробежал шесть кругов вокруг сада и выдохся. Всё это время не только мы, но и все остальные свидетели внезапного перформанса умирали со смеху, а медсёстры лишь сдержанно улыбались. Запыхавшегося и совершенно счастливого Хью поймали и увели в отделение, а ещё через какое-то время почти все разбрелись на процедуры, в том числе Йохан и Копилка. Я осталась одна и вернулась в палату.

Когда я села на скрипучую деревянную кровать, мне в голову пришла глупая мысль — может, и под моей кроватью сидит агент ФБР, как у Хью?

Я опустилась на колени и заглянула вниз. Темнота пахла сыростью и пылью. Кровать была на высоких ножках — таких, что под неё мог спокойно залезть худой человек. Запустив руку под основание кровати, я начала водить по деревянной поверхности, пока не нащупала что-то вроде гравировки. Мне стало любопытно — а что, если это год выпуска или информация о мебельной фабрике? Тогда, может, я смогу что-то узнать о самой больнице?

Взяв лампу с тумбочки, я легла на пол и заползла под кровать. Нос мгновенно зачесался от пыли, захотелось чихнуть, поэтому я задержала дыхание и, прищурив глаза, начала изучать старый кусок фанеры. Судя по моим ощущениям, гравировка была ближе к изголовью, и я поползла туда, поднимая ещё больше пыли. Наконец в потоке бледного света лампы я обнаружила, что это никакая не гравировка, а нацарапанное кривым убористым почерком стихотворение:

Гробом стань, любовь моя,

И меня, красивую,

В нём похорони

Под зелёной ивою[1].

Э. Л.

1955

От неожиданной находки у меня по телу пробежала волна мурашек, но времени изучить её подробнее не было. Я услышала приближающиеся шаги и поспешила вылезти из-под кровати, попутно ударившись об неё головой. В палату зашла Дейзи, и, увидев меня, охнула:

— Мисс Престон, что с вами? Вы вся в пыли.

— Я уронила расчёску под кровать, и пришлось за ней лезть. Думаю, по мне видно, что уборщица не очень справляется со своими обязанностями.

Дейзи улыбнулась, села на кровать и принялась доставать из моих волос комки пыли. От неё пахло фиалками и свежестью. Чтобы прервать неловкое молчание, я спросила:

— Дейзи, а ты давно тут работаешь?

— Три года.

— Видела сегодня Хью?

Она звонко рассмеялась.

— Конечно, все медсёстры об этом судачат. Не помню, когда он последний раз мылся, но однозначно не при мне. Тот, кто его надоумил, точно гений.

Я не стала говорить, что именно мне удалось хотя бы на время избавить окружающих от смрада Хью, но её похвала польстила.

— А были тут ещё какие-нибудь странные ребята, как он?

— Да, и много. Помню одного чудака — он себе кожу на бедре разрезал и складывал туда монетки, думая, что это кошелёк. И ведь заметили это не сразу, только тогда, когда он уже бредил от сепсиса, и пришлось положить его на операционный стол.

— Жуть. Не представляю, сколько нужно мужества, чтобы работать на такой работе и с такими… людьми.

Дейзи смутилась.

— Для меня пациенты такие же люди, как и все. Просто они заперты один на один со своей болью, а если ещё и осознают, что отличаются от остальных и с ними что-то не так, то страдают куда сильнее. Им так хочется чувствовать, что они не одни, что помимо того ужасного мира, который у них в голове, есть ещё и другой — тот, что снаружи, и в этом мире есть те, кто готов протянуть им руку помощи.