Плачущий ангел

Плачущий ангел

И я думаю,

Что мир —

Только усмешка,

Что теплится

На устах повешенного.

В. Хлебников

Глава 1. Сотворение Евы

Я очнулась от резкого удара в висок.

Фургон грубо повернул вправо, и моё тело отшвырнуло к железной стене. Внезапная пульсирующая боль вырвала меня из долгого и глубокого сна, ставшего куда более привычным, чем реальность. Прижимая руку к ушибленному месту, я приподнялась на колени, чтобы рассмотреть ту непримечательную обстановку, которая меня окружала: четыре металлических стены, пол и потолок, тоже металлические, скомканный плед цвета засохшей грязи, на котором я, судя по всему, спала всё это время, и небольшое прямоугольное окно, впускающее узкий луч света в мою одиночную камеру на колёсах.

Медленно разгибая колени и опираясь о холодную скользкую стену, я попыталась встать. Как я сюда попала? Куда меня везут?

Внезапная мысль, словно бомба, разорвалась у меня в мозгу, и гул её разнёсся по всему телу, снова повалив меня на пол.

Руки и ноги задрожали от страха. Но страшно было не от того, что я не знала, как здесь оказалась и куда меня везут. Меня напугало, что я совершенно не помнила, кто я такая.

Как меня зовут?

Сколько мне лет?

Откуда я родом?

Кто мои родители?

И чем я занималась до того момента, как оказалась заперта в железном ящике, несущемся в неизвестном направлении?

Глубоко вдохнув, я впустила в лёгкие поток тяжёлого воздуха с запахом плесени, сжала кулаки и снова приподнялась, осторожно приближаясь к окну.

Мутная поверхность стекла, непрочно закреплённая в железной раме и покрытая застывшими каплями грязи и дождя, непрерывно подрагивала. Я прикоснулась к ней. Судя по тому, как тряслось всё кругом, фургон мчался по бездорожью. За окном на тёмно-коричневых полях медленно умирало лето, густые и тяжёлые облака, словно налитые ртутью, были готовы обрушиться на землю потоками ядовитого дождя. Увиденное подтвердило мою догадку — мы ехали по сельской местности.

Я прижалась к стене спиной и немного расставила ноги, чтобы не упасть на очередной кочке. Стоять оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала: ноги по-прежнему дрожали, голова кружилась, а горло разъедала тошнота. Я постаралась сосредоточить взгляд на маленьком мутном окошке, в котором как в авторефкератометре, виднелся однообразный пейзаж, только без шарика и без домика.

Кстати, почему я помню, что такое авторефкератометр, но не помню, кто я?

Небо становилось всё темнее, день клонился к концу, а коричневая лента полей всё не собиралась обрываться. Наконец ноги совсем ослабли, и я легла на пол, приняв позу эмбриона. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем фургон резко подался вперёд, задребезжал и остановился.

Задняя стенка со скрипом и скрежетом отодвинулась, и из бледно-розовых сумерек выступили два высоких мужских силуэта. В ту же секунду в моём мутном сознании родился простой, но ненадёжный план спасения: притвориться спящей, а когда похитители ослабят бдительность, попробовать сбежать.

Какое-то время мужчины вглядывались вглубь фургона и перешёптывались. Убедившись, что я по-прежнему сплю, они разошлись в разные стороны, собираясь закрыть дверь. Я решила, что подходящий момент настал, и, собрав скудные остатки сил, выпрыгнула наружу.

Долгожданная свобода встретила меня не слишком приветливо — фургон оказался на высоких колёсах, и я навзничь упала на землю. Высота была не больше метра, но по ощущениям я будто бы спрыгнула с десятого этажа: тело пронзила острая боль, ноги и руки совсем перестали меня слушаться, и всё, что я могла, это ползти, как червяк. Похитители заметили мою жалкую попытку бегства.

— Чёрт, она проснулась!

— Слишком рано! — тревожно пробормотал один из них, подхватывая меня на руки.

— Ничего, это поправимо, — усмехнулся второй и всадил мне в плечо что-то тонкое и острое.

Перед глазами всё поплыло. Последние силы оставили меня. Что ж, я хотя бы попыталась.

***

Я снова очнулась, но уже не в фургоне. На этом плюсы заканчивались, обнажая куда более серьёзные минусы: я по-прежнему была в заточении и не помнила, кто я. И, кажется, меня сейчас вырвет.

Тошнота стала нестерпимой, и мой желудок самопроизвольно очистился на белый пол, выложенный потёртой и потрескавшейся плиткой. Стены, видимо, тоже когда-то были выкрашены в белый, но со временем старая краска приобрела цвет скисшего молока. Комната оказалась чуть больше железного фургона, но окон не было. Под низким потолком висела одинокая лампочка, по углам местами поселилась плесень. У стены стояла железная односпальная кровать с тонким матрасом, рядом — умывальник с ржавым краном, за ним — перегородка, стыдливо скрывающая унитаз и выложенная той же допотопной плиткой, что и пол. Ну и, конечно же, дверь — железная, массивная и без ручки.

Шатаясь, будто пьяная, на дрожащих ногах я побрела к ней. Мозг подавал телу сигнал «барабань изо всех сил», но сил не было, поэтому я стукнула по ней два раза и упала. Падать на кафель оказалось куда больнее, чем на промёрзшую землю.

Кровь пульсировала в висках, я лежала на боку и не могла пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Через пять, а может быть, десять или даже тридцать минут дверь отворилась, впустив поток ослепляющего света. Из него показалась невысокая молодая женщина, чьё лицо я не могла рассмотреть. О молодости говорил только голос — звонкий и мелодичный. Увидев меня на полу, она вскрикнула:

— О боже, мисс, вам плохо?

Стуча низенькими каблучками, она суетливо подбежала ко мне, помогла подняться и довела до кровати. Та громко скрипнула, когда я опустилась, и от этого скрипа у меня зазвенело в ушах.

Я тяжело дышала и обливалась холодным потом. Женщина положила мягкую тёплую руку мне на лоб, оглядела пятно из содержимого моего желудка и крикнула в коридор:

— Эмма! Эмма, иди сюда с тряпкой, тут надо убрать.

Дверь осталась открытой. В коридоре послышались шаги, и вскоре в комнате появилась ещё одна девушка со шваброй и тряпкой. Она тут же занялась пятном. Мне вдруг стало стыдно, с трудом переводя дыхание, я прошептала:

— Простите.

Девушка убрала руку с моей головы и тепло улыбнулась.

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Расскажите, что у вас болит?

Не в силах объяснять, что именно я сейчас чувствую, я дала короткий, но всеобъемлющий ответ:

— Всё.

Она вздохнула.

— К сожалению, это побочные действия лекарств. Скоро вам перестанут их колоть, и тогда обязательно станет лучше. Вот, выпейте воды.

Эмма, уже управившаяся с пятном, подала мне стеклянный стакан с водой. Я протянула к нему пальцы, но они дрожали, и тогда первая девушка взяла его сама. Она приподняла мою голову и помогла отпить воды. Мне, бесспорно, льстила подобная забота, но моя настороженность от этого только усилилась. Я откинулась обратно на кровать и с недоверием процедила:

— Мне и до лекарств было неплохо.

Девушка снова улыбнулась и произнесла:

— Откуда вы знаете? Вы ведь не помните.

Её слова, сказанные так небрежно, как само собой разумеющиеся, поразили меня, словно пули.

— А вы откуда знаете, что я не помню?

— Всему своё время, мисс, — ответила она.

Ещё раз оглядев меня, она удалилась вместе с Эммой. Тяжёлая дверь за ними захлопнулась, а меня снова одолел сон.

Так тянулась череда однообразных дней: дважды в сутки мне приносили еду, к слову, невкусную, вроде брокколи, овсяной каши и резинового недоваренного мяса сомнительного происхождения; ставили системы с глюкозой и цитофлавином, кололи уколы происхождения куда более сомнительного, чем недоваренное мясо. Я не сопротивлялась, решив копить силы для более удобного случая, ведь не будут же они держать меня здесь вечно.

Наверное.

У меня не было ни часов, ни окна, взглянув в которое можно было бы наверняка установить, что день начался или закончился, поэтому я определяла дни по количеству приёмов пищи — судя по всему, меня кормили утром и вечером. Также меня водили мыться в небольшую душевую, расположенную в конце коридора, это случалось раз в семь дней. Если эти подсчёты были верны, я провела здесь четыре недели.

За это время мне удалось выяснить немногое. Во-первых, в коридоре я видела другие железные двери, но они всегда были заперты. Во-вторых, других людей, кроме Эммы и Дейзи — так звали девушку, поившую меня водой в первый день, — я не встречала. В-третьих, даже им, судя по всему, было запрещено со мной разговаривать на какие-либо темы, кроме тех, что касались моего самочувствия.

К концу четвёртой недели, когда я в очередной раз приняла душ и благоухала запахом дешёвого мыла, ко мне в комнату вошли Эмма и Дейзи в сопровождении двух мужчин. Дейзи держала что-то за спиной.

— Мисс, на наш взгляд, вы окрепли, и сегодня мы покажем вас доктору. Он всё вам расскажет. Мы вынуждены принести вам извинения за доставленные неудобства и причинить ещё одно.

После этих слов она выставила руки вперёд. В них была рубашка с подозрительно длинными рукавами.

Я окинула всех взглядом, полным недоумения.

Дейзи взволнованно затараторила:

— Это временная мера, прошу вас, наденьте, мисс.

Я тяжело вздохнула и поднялась с кровати. Мне не оставалось ничего, кроме как повиноваться, надеть рубашку и позволить завязать её длинные рукава за спиной. Она пахла сыростью и медицинским спиртом.

Мы покинули место моего заточения и поднялись на третий этаж по винтовой лестнице. Точнее, на второй, потому что этаж, на котором я всё это время жила, как оказалось, был подвалом.

Моё внимание привлекла выложенная на стене мозаика: на ней была изображена красивая темноволосая девушка в греческой тоге с протянутыми вперёд руками.

Наконец появились окна. В них я успела рассмотреть желтеющий осенний сад.

Меня завели в просторный кабинет. В нём, к счастью, стены были нежно-голубыми — за минувшие дни мои глаза ужасно устали от холодного белого цвета. В помещении было много высоких шкафов, уставленных бесчисленными книгами, в центре стоял массивный письменный стол с творческим беспорядком, а за ним сидел мужчина. Увидев нас, он порывисто поднялся и подошёл к двери.

На вид доктору было не больше пятидесяти: сквозь густые чёрные волосы местами пробивалась седина. Но, уверена, в молодости он был очень красив: годы не коснулись его подтянутой фигуры, гордой осанки и пронзительных голубых глаз, в которых было что-то наивно-детское.

Он посмотрел на меня с большим интересом, затем суетливо подошёл к столу, подвинул к нему ещё один стул и любезно предложил мне присесть. Голос его был мелодичен, как песня, и лился то вверх, то вниз.

— Очень мило с вашей стороны, доктор, но было бы ещё милее, если бы вы меня развязали. Смирительные рубашки уже лет сто не используют.

Стоп. Откуда я это знаю?

Доктор загадочно улыбнулся и ответил:

— Вижу, вы в добром расположении духа.

— В потрясающем.

— Очень хорошо, тогда мы можем приступить.

— Что будет на этот раз? Трансорбитальная лоботомия?

— Полно вам, мисс. Я понимаю, что вы злитесь, но так было нужно.

Я не выдержала и крикнула ему в лицо:

— Кому нужно?! Вы издеваетесь?! Меня похитили, кололи какой-то дрянью, кормили тоже дрянью, к слову, держали целый месяц в подвале, а теперь напялили смирительную рубашку! Мне нужен адвокат, чёрт бы вас всех побрал, вы не имеете права так со мной обращаться!

— Мисс, позвольте всё вам объяснить. Но для начала я бы хотел уточнить, как ваше самочувствие.

— Да пошли вы!

— Хорошо, тогда перейдём непосредственно к объяснениям.

Он глубоко вздохнул, положил на стол небольшой распечатанный конверт и заговорил:

— Меня зовут Говард Монтгомери, я психиатр. Вас зовут Ева Престон. Вы находитесь в психиатрической лечебнице «Саймонс Лот». Сюда вы попали по настоянию вашей матери. К несчастью, вы больны параноидной формой шизофрении и страдаете от эпилепсии. Во время последнего своего припадка вы были в ванной, поскользнулись, упали на кафель, ударились головой и получили серьёзную черепно-мозговую травму. Вас спасли, провели операцию, но последствия от травмы оказались такими серьёзными, что вы потеряли память.

Я перебила его:

— Подождите. По порядку. Начнём с того, что ваша фамилия — Монтгомери, акцент у вас явно уэльский, его не спутаешь ни с каким другим. Но находимся ли мы в Великобритании?

Доктор улыбнулся и дал понять, что не собирается отвечать на этот вопрос.

— Хорошо. Ваше молчание подтверждает мою догадку. Больница называется «Саймонс Лот». Судьба Симона, значит. Это какой-то библейский персонаж?

Доктор рассмеялся.

— Удивительно, как вы при столь серьёзной травме сохранили специфические познания. Вы почти угадали. Клиника носит имя Симона Киринеянина — человека, упоминаемого в Евангелии, который нёс крест для распятия Иисуса Христа.

— Продолжайте. И что вы собираетесь со мной делать?

— Наша задача — помочь вернуть вам воспоминания. Мы будем использовать эффективную терапию разного плана, а когда лечение подойдёт к концу, непременно вас выпишем.

— Премного благодарна.

— Подчеркну, что наша задача — именно помочь вам вернуть воспоминания. Успех зависит прежде всего от вас, мисс Престон.

Фамилия казалась совсем незнакомой и резала слух.

— И как, скажите на милость, вы собираетесь мне помогать? Может, пригласите мою маму, и воспоминания вернутся?

— Боюсь, это невозможно, мисс Престон. Она находится в другой стране и слаба здоровьем.

— Видимо, это семейное. А что насчёт отца?

— Ваши родители уже давно не живут вместе, но официально не разведены. Мы не знаем, где сейчас мистер Престон.

— Жаль.

Он взял в руки конверт и достал из него несколько фотографий.

— Посмотрите, может, вспомните что-нибудь.

Фотографий было три: на первой я позировала в выпускной мантии на фоне размытого здания, которое, судя по всему, было университетом; на второй я была будто бы лет на десять младше, купалась в бассейне, лучезарно улыбалась, а в углу фотографии красовалась надпись «Коста-Брава 2010»; третья фотография была самой интересной — на ней я стояла в обнимку с незнакомой женщиной. Указав на последнее фото, я спросила:

— Кто это?

— Это ваша мама, — ответил доктор. — Миссис Патриция Престон.

Женщина, хоть и чем-то походила на меня, казалось чужой.

— Очень жаль, что вы её не узнали. Но всё впереди, мисс Престон, улучшения налицо. Развяжите её.

От этих слов внутри меня всё затрепетало так, будто мне впервые признались в любви.

Эмма и Дейзи освободили меня от хлопковых оков, и я, оглядевшись, опустилась на стул. Время для побега было неподходящее: я по-прежнему не знала, где нахожусь, а в дверном проёме стояло двое крупных мужчин.

— Я дарую вам свободу, о которой вы так грезили, — вдохновенно произнёс доктор Монтгомери, — но надеюсь на ваше благоразумие. В ваших интересах не сбегать и завершить лечение.

— Иллюзию свободы, вы хотели сказать.

— Судя по всему, нас ожидает плодотворное сотрудничество, — мечтательно улыбаясь, ответил он, — полезное и для общества, и для науки, и для вас лично.

— Не сомневаюсь.

— Я рад. А теперь, когда знакомство можно считать успешно завершённым, я с превеликим удовольствием покажу вам нашу клинику и других пациентов.

Глава 2. Новые друзья

Как только я перешагнула порог, в нос ударил запах мокрой свежескошенной травы. Небо по-прежнему было затянуто тучами, как и в тот день, когда я очнулась в фургоне и попыталась сбежать. Сделав несколько шагов, я почувствовала, как намокли ноги. Кажется, недавно был дождь.

В сопровождении доктора и Дейзи я проследовала по узкой вымощенной камнем дорожке, её окружали лужайки невысокой тёмно-зелёной травы, кое-где покрытой опавшими золотыми листьями.

Сил у меня прибавилось, я больше не чувствовала ни тошноты, ни головокружения, ноги и руки покорно подчинялись командам мозга. Лишь чуть-чуть пульсировало в висках, видимо, из-за свежего воздуха и прохладного осеннего ветра. Мне выдали одежду — тёплое и длинное тёмно-серое платье почти до щиколоток, колготки, лёгкие тканевые туфли, чёрное пальто и, наконец-то, нижнее бельё. Ранее я носила бесформенную больничную рубаху, пропахшую йодом. Со стороны я наверняка выглядела как гостья, приехавшая навестить душевнобольного родственника, но, к сожалению, этим душевнобольным была я сама.

Мы всё шли, огибая подстриженные кусты, в которых скрывались каменные статуи и беседки. Вокруг не было ни души. Территория больницы оказалась обширной, по ней хаотично были разбросаны невысокие дома, выкрашенные облупившейся серой краской, а в самом центре стояло большое белое здание, выстроенное в классическом стиле. Укрывающая его бордовая крыша местами почернела от ржавчины. Подойдя ближе, я заметила лепнину и тонкие колонны на его фасаде. Похоже, этому зданию не меньше ста лет. Интересно, как оно пережило две мировых войны и что в нём раньше располагалось?

Войдя, я обнаружила бесконечно длинные коридоры, узкие деревянные окна, белые стены и старый паркет. В воздухе витал запах лекарств, но пациентов мы по-прежнему не встретили.

— Первый этаж отведён под фойе и хозяйственные нужды, — заговорил доктор, — на втором находятся палаты пациентов, на третьем — библиотека и комнаты отдыха. Давайте поднимемся, я покажу вам вашу палату.

Деревянная лестница стонала от каждого шага. На втором этаже стены были выкрашены в тот же больнично-белый цвет, что и везде. Меня провели до конца коридора и указали на узкую дверь, на которой красовалась табличка «Палата №8».

Палата оказалась вполне уютной, в отличие от коморки в подвале, в которой я провела прошлый месяц: кровать с деревянным изголовьем, чистая раковина, изолированный туалет, тумба, письменный стол со старой лампой и небольшой шкаф. В нём висело несколько поношенных вещей моего размера: длинное коричневое платье, такого же цвета юбка, черные брюки, водолазка и бледно-зелёный свитер. Если эти вещи принадлежали мне до того, как я попала в больницу, то вкуса у меня явно не было. Но это куда лучше, чем бесформенная роба или смирительная рубашка, хоть какой-то намёк на уважение моего человеческого достоинства.

Кровать была застелена свежим бельём.

— Вам всё нравится? — спросил доктор.

— Безусловно, — ответила я с преувеличенной кротостью. — А где другие пациенты?

— Сейчас они на процедурах, через час в столовой будет обед, тогда и познакомитесь. Пока вы можете свободно прогуляться по территории нашей клиники и побыть в уединении.

— Да, именно уединения мне и не хватало целый месяц в подвале, где всем было запрещено со мной разговаривать.

Я развернулась и собралась выйти.

— Ещё, мисс Престон, — продолжил доктор, — Дейзи останется работать в этом корпусе, по всем вопросам вы можете обращаться к ней. И, поймите, всё, что мы делаем, служит исключительно для вашего блага.

— Спасибо, — равнодушно бросила я и спустилась на улицу.

Я побрела куда глаза глядят. Пейзаж дышал покоем, но была в этом покое какая-то невыраженная тревога. Замечая новые здания, я подходила ближе, чтобы рассмотреть их, но все они были, словно однояйцевые близнецы, и не имели ни табличек, ни опознавательных знаков. Спустя двадцать минут я упёрлась в серую стену высотой метра четыре, окружающую территорию больницы. На фоне природы она выглядела странно, от её вида мне вдруг стало не по себе. Я подошла к ней и ощупала поверхность: стена была сделана из бетона. Постучала кулаком: внутри нет полости. Можно попробовать сделать подкоп, но если это цельное полотно бетона, его могли залить очень глубоко. Коснувшись её ещё раз, я пошла обратно, так как подходило время обеда. По пути я подумала, что пора умерить свою враждебность и разыграть роль хорошей девочки, чтобы усыпить бдительность врачей, персонала, пациентов и каждого, кто здесь окажется. Я никому не могу доверять.

Из конца коридора главного здания доносились тихие разговоры, звон тарелок и бренчание ложек. Я быстро нашла источник этих звуков и отворила дверь.

Столовая была светлой и большой. Высокие окна превращали скудные солнечные лучи в мутное мерцание. Бледно-жёлтые обои выцвели в тех местах, куда чаще всего падало солнце. В середине рядами стояли белые столы и деревянные стулья, на которых сидели другие пациенты, уже занятые обедом.

Услышав мои шаги, все обернулись и замерли в оцепенении.

Молчаливую паузу прервал ворвавшийся в столовую доктор Монтгомери:.

— Господа, у нас новая гостья, её зовут мисс Ева Престон. Прошу быть вежливыми и обходительными, как подобает джентльменам. Что же вы стоите, мисс Престон, присаживайтесь, — торопливо заговорил он и, приобняв за плечи, посадил за первый попавшийся стол.

Окинув взглядом всех, я с ужасом осознала, что была здесь единственной женщиной. Доктор так же стремительно исчез, как и появился, оставив меня наедине с собственной паникой и пялящимися на меня мужчинами. Я глубоко вдохнула и посмотрела на тех, кто сидел со мной за одним столом: молодой парень, кажется, мой ровесник, и мужчина лет тридцати пяти. Я коротко кивнула им и, непринуждённо улыбнувшись, сказала:

— Приятного аппетита.

После первых произнесённых мной слов они будто ожили и засуетились. Первым ответил тот, что помоложе:

— И вам, мисс Престон. Кстати, меня зовут Йохан.

У Йохана были васильковые глаза, белая, как фарфор, кожа, которая будто светилась изнутри, светлые волосы и почти бесцветные брови и ресницы. В каждом его движении сквозила артистичность и аристократическая утончённость, что выделяло его на фоне всех остальных мужчин. Опустив взгляд, я невольно засмотрелась на его руки: длинные и тонкие пальцы, словно выточенные из слоновой кости, ухоженные бледно-розовые ногти — пожалуй, настолько изящные руки можно было увидеть только на полотнах художников, вроде Уотерхауса, или Росетти, или...

— Мисс Престон?

Я подняла взгляд и поняла, что Йохан что-то спрашивал, но я не расслышала.

— Простите, я просто засмотрелась на ваши руки.

— Почему?

— Ну… у вас не руки, а мечта любой девушки.

Йохан рассмеялся, и до меня дошло, насколько двусмысленно прозвучали мои слова.

— В смысле, они очень красивые, в общем…

— Я понял, спасибо, — улыбаясь, ответил он. — Мне ещё никто об этом не говорил.

Затем он кивнул в сторону соседа:

— А это Копилка. Он немного стесняется, поэтому и молчит.

Копилка являл собой полную противоположность Йохана: мускулистый, крупный и лысый мужчина с густыми бровями и суровыми карими глазами, словно само воплощение грубой и безжалостной силы. Он посмотрел на меня так, что мне стало страшно. Но всё же я не смогла побороть своё любопытство и спросила:

— А почему Копилка?

— Так он лысый, а на макушке шрам, прямо как отверстие для монет.

И действительно: присмотревшись, я заметила, что на лысой голове Копилки виднелась небольшая коричневая полоса. Я прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок, но Йохан вместе с Копилкой громко рассмеялись, демонстрируя, что мне нечего стесняться. В момент, когда Копилка разразился басистым хохотом, его лицо приняло беззаботное выражение, он широко открыл рот, блеснув ровными белыми зубами.

— А как вас на самом деле зовут?

— Пит. Но я уже отвык от этого имени. Поэтому называйте меня Копилкой.

— Как вам угодно. Очень эффектный псевдоним.

— И, может, перейдём на ты?

— С радостью.

Мы принялись за еду. В тарелке лежал отварной картофель, петрушка и куриное филе. По сравнению с той едой, что я получала в белом подвале, это были самые настоящие деликатесы, поэтому я ела с большим аппетитом, напрочь забыв обо всех остальных пациентах. Через десять минут Йохан, доев свою порцию, спросил:

— Ева, а в какой палате ты живёшь?

— В восьмой.

— Эх, — с сожалением произнёс он, — она ведь одноместная, а мы все живём по двое. Интересно, почему только у тебя такая палата? Ты из особо буйных?

— Потому что она женщина, придурок, — буркнул Копилка, пережёвывая кусок хлеба.

— Единственная женщина, я так полагаю?

— Да, — ответил Йохан, окончательно подтвердив мои опасения.

Я пристально наблюдала за новыми знакомыми, пытаясь составить мнение о каждом из них. Из примечательных деталей были только татуировки на фалангах пальцев Копилки и грубый акцент у Йохана, никак не гармонирующий с его мягкой внешностью. Не решаясь завязать диалог с Копилкой, я спросила Йохана:

— Йохан, ты ведь немец?

— Да, чистокровный ариец. Можем замерить череп.

— Я верю. А откуда ты?

— Из Кёльна. Но не помню этого города, как и всю свою жизнь, кроме некоторых моментов, которые мне помог вспомнить доктор Монтгомери.