Накладная на спасение мира. 2 книга

Накладная на спасение мира. 2 книга

Глава 1. Дорога к соседям

Провинция Альтен началась с запаха.

Вера почуяла его за добрых полчаса до того, как увидела первую деревню — кислый, тяжёлый дух прокисшего молока, разлитый по всей долине так плотно, что хотелось дышать через рукав. Гарт, ехавший впереди, даже не поморщился: он за свою наёмничью жизнь нюхал вещи похуже скисшего молока. А вот Пискля, устроившийся на луке Вериного седла, страдал громко и артистично.

— Я умираю, — объявил он, прижав лапки к мордочке. — Мой человек, я чувствительное существо. У меня тонкая душевная организация и ещё более тонкий нос. Это пытка. Это негуманно. Везите меня обратно.

— Ты вчера сожрал полголовки сыра, который пах точно так же, — заметила Вера, не поворачивая головы. — И называл его «амброзией».

— То был благородный сыр, — оскорбился Пискля. — А это — осквернение. Разница огромная.

— Разница в том, что один ты собирался есть, а другой нет.

Пискля задумался, не нашёл чем возразить и обиженно потух.

Вера достала блокнот — тот самый, с загнутыми углами, переживший уже один конец света. Открыла на чистой странице и записала сверху, аккуратным логистическим почерком: «Провинция Альтен. Жалоба: порча продукции. Предварительно — четвёртый насос Торвальдиса». Потом, подумав, добавила ниже: «Запах — показатель. Чем ближе к источнику, тем сильнее. Использовать как навигацию».

Это был её способ не сходить с ума. Любой хаос, если его разложить по пунктам, переставал быть хаосом и становился задачей. А задачу можно решить. Задача не кусается, не требует веры в судьбу и не падает в обморок от пафоса. Задача просто ждёт, пока её закроют.

— Фелиндор, — позвала она. — Ты обещал объяснить мне про насос ещё в дороге. Дорога почти кончилась. Объясняй.

Архимаг ехал позади всех на флегматичном муле, которого выбрал сам — по его словам, «за философский склад характера». Сейчас Фелиндор пытался одновременно удержать поводья, развёрнутый свиток и крупное красное яблоко, и выходило у него в лучшем случае два из трёх. Яблоко он уже один раз ронял.

— Насос, — начал он торжественно, — это, разумеется, упрощение. Грубое, вульгарное упрощение, недостойное истинного понимания сложнейшей магической структуры, которую Торвальдис, при всей его моральной испорченности, возвёл с гениальностью, достойной...

— Фелиндор.

— Да?

— Короче.

Архимаг вздохнул с видом человека, которого вечно просят испортить шедевр.

— Представьте себе, госпожа Соколова, что мир полон... жизненной силы. Маны. Она растворена повсюду — в земле, в воде, в молоке коровы и в тесте для пирожков. — При слове «пирожки» Пискля дёрнул ушами. — Насос Торвальдиса выкачивает эту силу из округи и переправляет её в одно место. Туда, где нужна власть.

— То есть он ворует энергию у района и свозит её в центр, — перевела Вера. — Как если бы один склад тянул товар со всех соседних, а соседние стояли пустыми.

— Я бы не выразился так... приземлённо, — страдальчески сказал Фелиндор. — Но по сути — да.

— И пока он качает, в районе всё портится. Молоко киснет, урожай гибнет, люди болеют.

— Магия ухода за живым перестаёт работать, — кивнул архимаг. — Там, где её высосали, остаётся... дыра. Пустота, в которой всё увядает быстрее положенного.

Вера записала: «Насос = откачка маны в центр. Симптом — ускоренное гниение всего живого. Чинится закрытием насоса (как?)».

Последнее слово она подчеркнула дважды.

— И как мы его закроем? — спросила она. — В прошлый раз ты обещал объяснить и это. Пока я слышу только про то, что насос плохой. Это я уже по запаху поняла.

Фелиндор открыл рот, закрыл, посмотрел на свиток, перевернул его — оказалось, вверх ногами, — перевернул обратно и наконец признался:

— Этого я... пока не знаю. Первый насос мы закрыли, потому что добрались до его сердца — управляющего кристалла — и Асвейг разбила его мечом. Но Торвальдис был не дурак. После первого он наверняка изменил конструкцию. Сердце теперь спрятано. Или защищено. Или...

— Или его вообще нет, и там что-то новое, — закончила Вера. — Понятно. То есть план у нас такой: приехать, посмотреть, импровизировать.

— Я предпочитаю термин «адаптивная стратегия», — сказал Фелиндор.

— Гарт, — позвала Вера. — Слышал? Адаптивная стратегия.

— Угу, — отозвался Гарт с головы колонны, не оборачиваясь. — Значит, плана нет.

— Значит, плана нет, — подтвердила Вера.

— Как всегда, — сказал Гарт. И это было самое длинное, что он произнёс за последние три часа.

***

Первая деревня называлась Нижний Выдел. Вера узнала это из покосившейся таблички у околицы — буквы были вырезаны давно и кем-то старательным, но доски успели посереть и растрескаться. От названия веяло той же бюрократией, что и от всего в этом мире: где-то когда-то кто-то делил землю на выделы, нумеровал их, вносил в реестр. Веру это странным образом успокаивало. Мир, в котором есть реестры, не может быть окончательно безнадёжным.

Хотя Нижний Выдел старался доказать обратное.

Деревня умирала. Это было видно сразу — не по драматичным руинам, а по мелочам, которые Верин глаз цеплял один за другим, как строчки в плохой накладной. Огороды с пожухлой, слишком рано пожелтевшей ботвой. Яблоня у крайнего двора — в разгар лета, а листья бурые, свёрнутые. Колодец с воротом, обвязанным тряпицей — знак, что воду оттуда не берут. Куры, которые не разбегались из-под копыт, а сидели нахохлившись, будто им было всё равно.

И тишина. Не мирная деревенская тишина, а та, которая бывает, когда люди разучились разговаривать громко.

— Весело тут, — пробормотал Пискля, впервые за дорогу притихнув по-настоящему. — Мой человек, мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Вера. — Но нам не нравиться сюда и приехали.

Их заметили. Из-за плетней, из тёмных дверных проёмов на отряд смотрели — настороженно, без надежды. Вера узнавала этот взгляд. Так смотрят на очередную комиссию, которая приедет, покивает, составит бумагу и уедет, а всё останется как было. Она видела такие взгляды в жизни до переноса — на складах, которые вот-вот закроют, в офисах, где не платили третий месяц.

Навстречу, тяжело опираясь на палку, вышел старик. Сгорбленный, но с прямым, недобрым взглядом из-под седых бровей. Староста — это читалось по тому, как он встал: один против пятерых чужаков, загораживая собой деревню.

— Если вы от маркиза за недоимкой, — сказал он хрипло, — то взять с нас нечего. Молоко не сбивается в масло. Зерно гниёт на корню. Дети кашляют. Передайте маркизу: Нижний Выдел больше ничего не должен. Нижний Выдел сам себе уже ничего не должен.

— Мы не от маркиза, — сказала Вера.

Она спешилась — не торопясь, спокойно, чтобы старик видел: угрозы нет. Достала из сумки сложенный лист с большой красной печатью и протянула ему. Старик не взял — только скосил на бумагу подозрительный глаз.

— Я не от маркиза, — повторила Вера. — Я от короны. Призванный Герой королевства Таланд. Приехала разобраться, почему у вас всё гниёт, и это прекратить.

Старик долго молчал. Потом издал короткий горький звук, который, наверное, когда-то был смехом.

— Герой, — сказал он. — К нам приезжал один Герой. Лет тридцать назад. Красивый был, на белом коне, с мечом. Поклялся защитить деревню от бед. — Он кивнул на мёртвую яблоню. — Вот всё, что осталось от его клятвы.

— Я не клянусь, — сказала Вера. — Я составляю акты. Это надёжнее.

Что-то в её тоне — не пафос, не обещание, а сухая деловитость — заставило старика впервые посмотреть на неё по-настоящему. Как на человека, а не на очередную комиссию.

— Акты, — повторил он медленно.

— Акты, — подтвердила Вера. — Для начала мне нужно понять масштаб. Я задам вам вопросы, вы ответите, я запишу. Это займёт час. После этого я буду знать про вашу беду больше, чем вы сами. А когда знаешь, где дыра, её можно заткнуть. Как вас зовут?

— Онгар, — сказал старик, помедлив. — Староста. Бывший. Старостить уже особо нечем.

— Онгар, — Вера записала имя в блокнот. — Веди туда, где у вас было хуже всего и раньше всего. С самого начала беды. Оттуда и начнём.

***

Хуже всего было у реки.

Онгар вёл их по деревне, и Вера шла рядом, задавая вопросы и записывая ответы. Пискля, нахохлившись, сидел у неё на плече и впервые ничего не комментировал — даже еду. Гарт держался чуть позади, цепким взглядом обшаривая дворы: искал угрозу, по привычке, хотя никакой угрозы, кроме медленного умирания, здесь не было. Фелиндор отстал — остановился у мёртвой яблони и что-то бормотал, водя над ней ладонью, с лица его сползла вся рассеянная торжественность.

— Когда началось? — спрашивала Вера.

— По весне. Сперва молоко. Стоит в погребе, в холоде, а к утру — кислятина. Думали, посуда плохая. Перемыли всю. Не помогло.

— Потом?

— Потом хлеб. Испечёшь — к вечеру плесень. Потом огороды. Потом яблони. Потом... — Онгар помолчал. — Потом Малика, внучка кузнеца. Пяти лет. Простыла, обычная простуда, в другой год отлежалась бы за три дня. А тут — за три дня сгорела. И следом ещё двое стариков. Будто... будто жизнь из людей уходит так же, как из молока. Быстрее, чем положено.

Вера перестала писать.

Она знала эту логику — Фелиндор только что объяснил её на муле, с яблоком в руке, тоном лектора. Насос выкачивает жизненную силу. Там, где её высосали, всё увядает быстрее положенного. «Всё живое» — она записала эти слова час назад и подчеркнула. Тогда это была строчка в блокноте. Теперь это была мёртвая пятилетняя девочка по имени Малика.

Вера очень не любила, когда строчки в блокноте оказывались живыми. Или, как сейчас, переставали быть живыми.

— Покажи реку, — сказала она тише.

Река была последней каплей — в прямом смысле. Когда-то, по словам Онгара, широкая и рыбная, теперь она обмелела до ручья, и вода в ней была неправильной: слишком прозрачной, слишком неподвижной, с едва заметным сизым отливом, как бензиновая плёнка на луже. Рыба всплыла вся разом месяц назад. С тех пор к реке не ходили.

Фелиндор, нагнавший их, присел у воды, окунул палец, понюхал, лизнул — Вера едва успела его одёрнуть — и побледнел.

— Сюда, — сказал он тихо. — Поток маны идёт по руслу реки. Насос тянет через воду. Это... это умно. Вода течёт сама, её не надо гнать магией. Торвальдис просто... подключился к реке, как к трубе.

— Значит, если мы пойдём вверх по течению, — сказала Вера, — то упрёмся в насос.

— Теоретически.

— Гарт?

— Вверх по реке, — согласился Гарт. — День пути, может, два. Я видел на карте хребет к северу. Если он качает воду, насос там. У истока.

Вера закрыла блокнот и посмотрела на умирающую деревню, на мёртвую яблоню, на старика, который перестал старостить, потому что старостить было нечем.

— Онгар, — сказала она. — Я не буду тебе клясться. Но я тебе кое-что оставлю.

Она достала чистый лист, положила на колено и начала писать — быстро, деловито. Онгар смотрел, как ложатся строчки, не понимая.

— Это акт, — объяснила Вера, не поднимая головы. — «Настоящим подтверждается, что Призванный Герой королевства Таланд принял к исполнению жалобу деревни Нижний Выдел на порчу продукции и угрозу жизни, установил предварительную причину — незаконный отвод жизненной силы через реку — и обязуется устранить причину в течение...» — она подняла глаза на Гарта.

— Пять дней, — сказал Гарт. — С запасом.

— «...в течение пяти дней». Дата. Подпись. Печать. — Она прижала к бумаге печать «ОПЛАЧЕНО» — другой у неё с собой не было, но Онгару знать это было необязательно, — и протянула лист старику. — Держи. Это не клятва. Клятву можно нарушить и забыть. А это — документ. Если я не выполню, ты пойдёшь с ним к маркизу, а не выполнит маркиз — к королю. Бумага не умирает. Бумага помнит.

Онгар взял акт двумя руками. Долго смотрел на красную печать, на ровные строчки, которых не понимал, но которые почему-то успокаивали одним своим видом — так же, как успокаивали саму Веру.

— Тридцать лет, — сказал он наконец. — Тридцать лет сюда никто не привозил бумаги. Только забирали.

— Теперь привезли, — сказала Вера. — Идём, команда. У нас пять дней и один насос. Пискля, запиши: двойная порция пирожков откладывается.

— Я так и знал, — вздохнул Пискля. Но на этот раз — тихо, и без всякого артистизма. Он тоже смотрел на мёртвую яблоню.

Утро в коттедже начиналось не с будильника — будильник остался в той жизни, вместе с ипотекой, пробками и начальником, который присылал письма в полночь с пометкой «срочно». Здесь утро начиналось с Пискли, который садился на край подушки и сообщал мировые новости.

— Мой человек, — объявил он, светясь бледно-голубым, что означало состояние «я голоден, но готов это обсудить». — У нас кончились яйца. И хлеб. И то вкусное, жёлтое.

— Масло, — перевела Вера, не открывая глаз.

— Да. Масло. Его особенно нет.

— Пискля, масло не может «особенно» кончиться. Оно либо есть, либо нет.

— А вот и может, — возразил дух с достоинством. — Вчера его было мало. Сегодня его нет совсем. Значит, вчера оно кончалось особенно сильно.

Вера открыла один глаз. За окном стоял тот самый свет — ровный, молочный, какой бывает поздней осенью в провинции Альтен, когда туман ещё не решил, оставаться ему или уходить. Три месяца назад она бы в такое утро схватила телефон и проверила почту. Сейчас телефон лежал в ящике стола, разряженный навсегда, как памятник прошлой жизни. Вместо почты — Пискля. В целом, подумала Вера, обмен неравноценный, но с яйцами.

Рынок в Альтен-городке был не рынок, а недоразумение, которое Вера за три месяца почти полюбила. Три с половиной прилавка, коза, привязанная к столбу «для атмосферы» (так объяснила торговка), и дед, продающий репу с видом человека, который знает про репу всё и презирает тех, кто не знает. Вера шла между прилавками с корзиной, и торговки кивали ей — не как Герою, спасшему королевство, а как соседке, которая всегда платит ровно и не торгуется из принципа, а только по делу.

— Госпожа Вера! — окликнула её молочница, круглолицая Брента. — Вам отложить сыра? Хороший в этот раз, вызрел.

— Отложи. И масла, Пискля утверждает, что оно кончилось особенно сильно.

Брента засмеялась. Про Писклю на рынке знали все — мелкий светящийся дух, который комментировал качество каждого пирожка в радиусе трёх прилавков, стал местной достопримечательностью.

Вера набирала корзину и ловила себя на странном: ей было спокойно. Не радостно, не восторженно — а именно спокойно, как бывает, когда все накладные закрыты, все поставки доехали, и можно наконец выдохнуть. За три месяца она починила три из четырёх насосов Торвальдиса, высасывавших магию из мира. Последний, четвёртый, они закрыли в прошлом месяце — тот самый, в провинции Альтен. И с тех пор — тишина. Благословенная, подозрительная тишина.

Тишину нарушил гонец. Вера как раз расплачивалась с Брентой, когда на площадь влетел всадник — взмыленная лошадь, грязь по колено, на груди — герб с башней и ключом. Герб соседнего королевства. Вельмарк.

— Призванный Герой Таланда! — крикнул гонец, спрыгивая с седла и едва не падая на подкашивающихся ногах. — Мне нужен Призванный Герой!

Рынок затих. Коза перестала жевать. Дед с репой впервые за три месяца посмотрел на что-то кроме репы.

— Это я, — сказала Вера, не выпуская из рук головку сыра. — Что случилось?

Гонец оглядел её — женщину в рабочей куртке, с корзиной, из которой торчал пучок зелени, — и на лице его проступило знакомое выражение. То самое, с которым все новенькие смотрели на Веру первые тридцать секунд. «Это не может быть Герой». А потом, когда она открывала рот, — «а, нет, это точно Герой».

— Госпожа, — выдохнул он, — королевство Вельмарк просит помощи. У нас… у нас пропадают дороги.

Пискля, сидевший в корзине между сыром и луком, поднял голову.

— Как это — пропадают дороги? — спросил он. — Дороги не еда. Их нельзя съесть. Их нельзя потерять.

— Можно, — мрачно сказал гонец. — Ещё как можно.

Дорога домой, в коттедж, заняла у Веры четверть часа, за которые она успела принять три решения и отменить два. Гонца она отправила отдыхать на постоялый двор, строго велев ничего никому не рассказывать до завтра. Пискля всю дорогу ныл про масло, но уже без энтузиазма — он чуял, что масло отменяется, а начинается работа.

— Мой человек, — сказал он наконец, когда показалась знакомая крыша. — Это ведь опять оно, да? Опять конец света. Опять мы едем куда-то, где нас попытаются съесть.

— Пока неизвестно, — сказала Вера. — Может, просто плохие дороги. Может, у них там логистика хромает, и они по привычке зовут Героя.

— Ты сама в это не веришь.

— Не верю, — согласилась она. — Но верить и знать — разные графы в накладной. Пока не проверю — не впишу.

Она толкнула калитку. Коттедж встретил её тишиной и запахом вчерашнего хлеба. Три месяца покоя. Ровно столько, сколько мир позволил ей притворяться, что она на пенсии.

Вера поставила корзину на стол, достала блокнот — тот самый, с печатью «ОПЛАЧЕНО» на обложке, — и открыла чистую страницу. Сверху вывела ровным почерком логиста: «Вельмарк. Пропажа дорог. Инвентаризация».

— Собирай команду, Пискля, — сказала она, не отрываясь от блокнота. — Как в старые добрые. Гарт, Фелиндор, Асвейг. Выезжаем, как только пойму, с чем имеем дело.

Пискля вздохнул так, что лампа на столе мигнула.

— А масло?

— Масло возьмём в дорогу, — пообещала Вера. — Двойную порцию. Ты у нас теперь храбрый.

Дух немного просиял — и полетел собирать команду. А Вера осталась одна над раскрытым блокнотом, в котором уже выстраивался первый столбец вопросов. Дороги не пропадают просто

Глава 2. Инвентаризация дорог

Королевство Вельмарк встретило их проливным дождём и отсутствием приличных постоялых дворов. Вера стояла под навесом единственной таверны на краю города и смотрела на лужи, в которых тонула грязь, репутация королевства и её терпение.

— Напомни мне, — сказала она Фелиндору, стряхивая воду с плаща, — зачем я согласилась на эту поездку?

— Потому что не можешь отказать людям в беде, — невозмутимо ответил эльф. — И потому что скучала.

— Я не скучала.

— Скучала, — подтвердил Пискля, вылезая из её кармана и отряхиваясь так, что по всем сторонам полетели искры влаги. — Ты три дня считала мешки с мукой у мельника. От скуки.

— Это называется «помощь соседям», — возразила Вера, но без особой убеждённости.

Команда собралась за два дня. Фелиндор примчался первым — эльф-картограф, который знал о дорогах всё и считал личным оскорблением, если какая-то из них исчезала без его согласия. Гарт, воин-танк с душой бухгалтера, прибыл следующим утром, успев по дороге разрулить пограничный спор о налогах. Асвейг, воительница-берсерк с талантом к дипломатии, приехала последней, потому что заезжала домой — взять походную аптечку и «что-нибудь на случай переговоров».

Сейчас вся команда стояла под навесом и смотрела на Вельмарк с тем особым выражением, какое бывает у логистов при виде склада после инвентаризации, проведённой стажёром.

— Ну что, — сказала Вера, доставая свой блокнот. — Начнём с базовых вопросов. Где последний раз видели дорогу, когда это было, и кто отвечает за учёт.

Гонец, который сопровождал их из Таланда, нервно откашлялся.

— Госпожа Герой, я могу проводить вас к королевскому советнику. Он объяснит лучше меня.

— Проводи, — кивнула Вера. — Но сначала покажи хотя бы одну дорогу. Ту, что пропала.

Гонец замялся.

— Госпожа… в том-то и дело. Когда дорога пропадает — её больше нет. Совсем. Будто её и не было.

Фелиндор поднял бровь — тот самый жест, которым эльфы-картографы выражают максимальный скептицизм.

— Дороги не исчезают бесследно. Остаются колеи, затоптанная земля, следы. Даже если поверхность размыло, грунт остаётся плотнее.

— Не в этот раз, — мрачно сказал гонец. — Пойдёмте, я покажу.

***

Место, где раньше была дорога на северные фермы, выглядело так, будто его вырезали из реальности и заменили заготовкой «луг по умолчанию». Ровная трава, никаких следов колёс, никаких вытоптанных обочин. Вера присела на корточки и провела рукой по земле. Мягкая, рыхлая — будто здесь никто никогда не ходил.

— Это неправильно, — сказала она. — Дороги не исчезают. Их можно разрушить, размыть, забросить — но не вырезать из пространства.

— Магия? — предположила Асвейг, оглядываясь.

— Магия работает по правилам, — возразил Фелиндор, разворачивая свою карту. — Даже самая сильная не может стереть дорогу так, чтобы не осталось следов. Это как… как вычеркнуть строчку из бухгалтерской книги так, чтобы не было видно, что там что-то было.

— Можно, — задумчиво сказала Вера. — Если переписать всю страницу. Или всю книгу.

Гарт, стоявший чуть в стороне, нагнулся и поднял с земли что-то маленькое. Камешек. Обычный серый камешек, какие валяются на любой дороге.

— А это откуда? — спросил он.

Все замолчали. Гарт прав: на лугу, где никогда не было дороги, не должно быть дорожных камней.

— Инвентаризация, — сказала Вера, доставая блокнот. — Фелиндор, нанеси на карту все пропавшие дороги. Гарт, собери список: когда именно исчезла каждая, кто последний раз по ней проходил. Асвейг, узнай у местных, не было ли перед этим чего-то странного — погоды, людей, событий. Пискля, ты со мной — идём к советнику.

— А что мы будем делать? — поинтересовался дух.

— Задавать неудобные вопросы, — улыбнулась Вера. — Ты в этом хорош.

***

Королевский советник Вельмарка звался Торген, и с первого взгляда было ясно, что человек находится в состоянии предельного стресса, замаскированного под профессиональную невозмутимость. Вера таких насмотрелась за годы работы в логистике: это тот тип начальства, который всё ещё пытается контролировать ситуацию, когда ситуация давно вышла из-под контроля и уехала в другую провинцию.

— Госпожа Герой, — поклонился он, когда Веру провели в королевский зал. — Благодарим вас за отклик. Ситуация у нас… сложная.

— Ситуация у вас невозможная, — поправила Вера, усаживаясь на предложенный стул без лишних церемоний. — Дороги не исчезают просто так. Расскажите по порядку: когда началось, с какой дороги, что предшествовало.

Торген колебался, но ненадолго. Он явно понимал, что перед ним не дипломат и не просительница — перед ним специалист, которому нужны данные.

— Началось три недели назад, — сказал он, разворачивая карту на столе. — Первой пропала дорога на восточные рудники. Утром караван собирался в путь — и обнаружил, что дороги нет. Мы думали, оползень, магическая буря, что угодно. Отправили разведчиков — те вернулись и сказали, что дорога просто отсутствует. На всём протяжении, двадцать миль.

— Двадцать миль, — повторила Вера, записывая. — За одну ночь?

— За одну ночь. Потом, через три дня, исчезла дорога на северные фермы. Та, что вы видели. Потом — дорога на западную границу. Потом — южный тракт.

Вера подняла голову от блокнота.

— Вы понимаете, что это значит?

— Что мы отрезаны от всех ключевых ресурсов, — устало сказал Торген. — Руды нет, зерна нет, торговых путей нет. Ещё месяц — и в столице начнётся голод.

— Это значит, — сказала Вера, — что кто-то методично вырезает именно важные дороги. Это не случайность. Это план.

Воцарилась тишина. Торген побледнел.

— Но кто… зачем?

— Вот это мы и выясним, — сказала Вера, захлопывая блокнот. — А пока дайте мне полный список всех дорог, которые исчезли. С датами, временем суток, если известно, и любыми свидетельствами. И ещё одно: у вас тут случаем не было визитов от торговцев, предлагающих «решить проблему с дорогами»?

Торген нахмурился.

— Был один… странный человек. Пришёл две недели назад. Предложил построить новые дороги за символическую плату.

— Символическую? — переспросила Вера.

— Сказал, что достаточно будет права собирать пошлину со всех, кто по этим дорогам пойдёт. Пожизненно. Мы отказались, конечно. Цена абсурдная.

Вера и Пискля переглянулись. Дух тихо засветился красным — цвет, означающий «тут что-то очень не так».

— Как его звали? — спросила Вера.

— Не представился. Сказал только, что вернётся, когда мы будем готовы принять его условия.

— Ясно, — выдохнула Вера. — Торген, у вас классический рейдерский захват. Кто-то убирает дороги, чтобы потом предложить свои. С контролем и пошлиной. Это даже не магия — это бизнес-модель.

Советник открыл рот, потом закрыл. Потом открыл снова.

— Но… но как можно убирать дороги?!

— Вот это, — сказала Вера, вставая, — я и собираюсь выяснить. Готовьте список. И если этот человек вернётся — задержите его. Мне с ним надо поговорить.