Двадцать два несчастья. Книга 13

— Уезжают Борис Альбертович, Маруся, Элен… — начал перечислять я.

— И Прохор Евграфович, — сразу же вставила Элен.

— Да, конечно, а еще Елисей, Венера, Ева, Наиль и Япар.

Япар согласно кивнул.

— Вот и все, — сказал я. — Ну и я тоже.

После этих слов все заулыбались.

Когда с завтраком было покончено, я вышел в холл и увидел там, на диванчике, надутую Диану, которую тщетно утешала сердобольная тетя Нина.

— Что, вы уже собираетесь уезжать? — буркнула Диана, не поднимая глаз.

— Пока нет, сначала хотим немного позаниматься физическими упражнениями, — пояснил я, — потому что праздники — это праздники, а режим — это режим. Уедем примерно часа через два.

— Ой, как хорошо! — обрадовалась тетя Нина и убежала на кухню.

Я же присел на диван рядом с Дианой, которая при виде меня отвернулась.

— Диана, ну что ты дуешься? — тихо спросил я. — Расстроилась, что тебя Валера царапнул? Так ты же сама прекрасно знаешь, что он тебя не любит. Не знаю, почему так. К одному он идет, к другим нет, и тут ничего не поделаешь и не предугадаешь. Вредный кот. На помойке детство провел.

— Да, я помню, как он в мои туфли нассал, — вздохнула она и подняла на меня покрасневшие глаза. — Сережа, вот скажи, ты ведь не рад, что я приехала? — И, не дав мне ответить, добавила: — Я вам тут всем мешаю, вижу же, что чужая.

— Нет, Диана, ты не мешаешь, — абсолютно честно ответил я. — Если хочешь, поехали сейчас с нами в дом престарелых, посмотришь на стариков.

— Да что я, стариков не видела? — отмахнулась она. — Лучше останусь здесь, помогу тете Нине обед готовить, да и прогуляться захотелось.

— Ну, смотри, — вздохнул я.

Повисла пауза. Я не знал, что говорить. Просто сидели, молчали.

Затем Диана прищурилась и спросила:

— Слушай, а чем вы здесь по вечерам занимаетесь? Танцы у вас есть?

Я хотел сказать ей, что вчера после собрания «Клуба здоровья» мы до ночи просидели с Терновским над программой исследований, а перед тем рассчитывали дозу для Райки, и что так у меня одно цепляется за другое день за днем. Что нормального свободного вечера — чтобы взять и пойти на танцы или хоть кино посмотреть — я уже и не припомню.

Но, невольно вздохнув, просто ответил:

— Не помню уже, когда нормально отдыхал.

— Ну так давай отдохнем сегодня? — Она посмотрела на меня лукавым взглядом и осторожно погладила мою руку.

— Сегодня? — задумался я о том, что как раз сегодня мы будем давать Райке первую дозу «Вазорелаксина», а потом наблюдать, как препарат подействует. И покачал головой: — Сегодня уж точно никак.

— А завтра?

И что ей скажешь? Что завтра второй день, дозу поднимаем в несколько раз, и от Райки мне не отойти: дежурить будем по очереди с Самарцевым — он днем, я вечером, потому что у него семья, и на ночь он уезжает в Морки. Но этого не объяснишь, не рассказав заодно про «Вазорелаксин» и «ходячих мертвецов».

— И завтра, ты знаешь, не получится, — вздохнул я.

— Вот так у тебя всегда! Только повод ищешь! — обиженно фыркнула Диана, подхватилась со своего места и убежала по коридору.

Я снова вздохнул.

— Что, не получается совладать с вредной бабой? — участливо спросил Япар, выходя из коридора, откуда он прекрасно все слышал.

— Да нет, — сказал я и махнул рукой. — Ерунда, она просто привыкнуть еще не может.

— У меня бы быстро перебесилась, — сказал он.

— Раз такой умный, бери ее и сам воспитывай. Девушка хорошая, профессионал высокого класса. Я сам с ней очень сложную операцию проводил и доволен ее работой.

Япар не ответил, лишь задумчиво посмотрел в ту сторону, куда ушла Диана. И по его темным глазам понять что-либо было сложно.

Следующие два часа мы прилежно занимались лечебной физкультурой в одной из самых больших комнат, выделенных под спортзал, а после пили минеральную воду из бювета.

Занимались, впрочем, не для галочки, и лечебной физкультурой дело не исчерпывалось.

Больше всего времени я потратил на короткие интенсивные нагрузки для всех, кто старше среднего возраста, потому что считал это едва ли не самым важным.

Мысль простая, и это доказано наукой: чтобы поддержать сердце и голову, вовсе не обязательно ходить постоянно в спортзал и потеть по часу. Довольно четырех-пяти минут в день по-настоящему интенсивного движения, причем не подряд, а короткими отрезками, хоть по тридцать-шестьдесят секунд. Взбежал через ступеньку по лестнице, поднялся в гору не прогулочным шагом, догнал автобус, накидал дров в охотку — вот тебе и нагрузка.

Как понять, что нагрузка та самая? Очень просто: если сбилось дыхание и на ходу уже не получается спокойно разговаривать — значит, годится.

Было исследование, когда взяли почти сто тысяч человек, нацепили на них датчики движения и несколько лет наблюдали. У тех, кто набирал за день хотя бы несколько таких коротких, но настоящих нагрузок, риск слабоумия оказался ниже примерно на шестьдесят процентов, диабета — почти на столько же, а умереть за эти годы от чего бы то ни было они рисковали чуть ли не вдвое меньше тех, кто себя не нагружал вовсе. По сердцу вышло то же самое.

В общем, обычный подъем по лестнице в собственном подъезде, если взбегать по ней чуть живее, реально прибавляет шансов дожить до правнуков и застать их в своем уме.

Отдельно пришлось разбираться с иглорефлексотерапией, которую многие считают не то шаманством, не то шарлатанством. Сашуля мне на это уже несколько раз жаловалась.

Толк от игл при болях в спине, при мигрени, при проблемах с суставами не выдумка, его доказали десятки серьезных исследований. Вот только польза эта основывается не на «энергиях» и «чакрах», а на понятной механике.

Мышцы и органы под кожей оплетены тонкой соединительной пленкой — фасцией. Когда иглу вводят и проворачивают, она наматывает на себя волокна этой пленки. Недавно ученые выяснили, что между слоями тканей прячется целая сеть мельчайших, заполненных жидкостью полостей, которых прежде попросту не видели. Игла тянет за волокна, давит на стенки этих полостей, и в жидкость выбрасываются сигнальные вещества, которые расходятся далеко от места укола. Никакой эзотерики — обычная физиология, до которой просто долго не могли добраться. А старая восточная карта точек, как ни странно, почти совпала с этой анатомией.

Также постоянно приходилось повторять про еду, потому что редко кто относился серьезно сразу, особенно тетя Нина с ее любовью ко всяким оладушкам. Пришлось утверждать питание отдельным приказом: держим белковое меню, потому что без мяса, рыбы и творога мышцы после пятидесяти уходят быстро, а с ними и сила, и равновесие, и самостоятельность. И есть важно не на бегу, а медленно и со вкусом: так и насыщение приходит раньше, и радости от еды больше.

В общем, достал я всех своими лекциями, чего уж там, это было видно по данным эмпатического модуля, но сдаваться не собирался. Не хочу, чтобы мои близкие болели. Хочу, чтобы жили долго и счастливо.

И вот когда наступило время ехать, мы собрались в холле.

— Ну что, все готовы? — спросил я.

— Да.

— Ой, подождите, — сказала вдруг Элен и, развернувшись, ускакала куда-то, скорее всего, к себе в комнату.

— Как же я не люблю ждать женщин, — проворчал Япар, и Наиль согласно кивнул.

Венера укоризненно посмотрела на них и сказала:

— Ну мало ли что, может, забыла что-то важное. Телефон, например, или еще что. Две минуты погоды не сделают.

Елисей согласно кивнул.

Я смотрел на эту нарождающуюся в коллективе иерархию и про себя улыбался: заявку на лидерство подавали сразу обе стороны и все никак не могли притереться друг к другу. Но ничего, время придет, общая работа их примирит — будут дружить как миленькие.

Элен прибежала ровно через три минуты и тащила в руках большую коробку.

— Что же вы тяжести носите? — воскликнул я, рванувшись помочь.

— Да нет, она нетяжелая, — сказала Элен.

— Что это? — спросила Ева и с удивлением посмотрела на нас.

— Так это подарок для Карасева, а то что же мы едем и ничего с собой не взяли, — сказала умничка Элен.

Я чуть не хлопнул себя по лбу: это ж надо было забыть. Точнее, не додуматься.

— И, кстати, где-то Прохор Евграфович пропадает.

Тут из коридора к нам подошел Прохор Евграфович с двумя большими пакетами. Следом за ним с загадочным видом шла Капитолина Леопольдовна.

— Я тоже поеду с вами, — сообщила вдруг она.

— А это что? — спросил я, указывая на пакеты.

— Да тетя Нина и Алена Петровна пирожки и рогалики для стариков передали, — сказал Прохор Евграфович, — чтобы мы не с пустыми руками ехали.

— Вот и отлично.

Стали рассаживаться. Причем получилось, что едем аж на трех машинах, потому что никто не хотел уступать — все пожелали сесть со мной. Но в конце концов все решилось: ко мне в салон забрались Терновский и Маруся, Ева и Капитолина Леопольдовна — к Наилю, а Елисей и Венера вместе с Элен — к Прохору Евграфовичу. Таким вот образом мы уже готовы были выдвигаться.

И тут на порог санатория выскочил раздетый Борька. Он замахал мне:

— Дядя Сережа!

— Что-то, может, случилось, — извинился я перед пассажирами и, выйдя из машины, подошел к мальчику. — Что такое, Боря?

Пострел посмотрел на меня внимательными серыми глазами и тихо сказал:

— Спасибо вам, дядя Сережа, что вы решили вылечить мою маму. — Он застеснялся, смущенно ткнул мне в руку свернутую в трубочку бумажку и убежал.

Я развернул. Это был его рисунок: три фигурки и подпись: «я, мама Рая и дядя Сережа».

Глава 5

Ко двору Карасева мы подъехали минут через десять.

По своему обыкновению он неспешно вышел к нам на дорогу — в спортивном костюме и наброшенной поверх фуфайке, расстегнутой, невзирая на лютый холод. Начинался период крещенских морозов, и было так зябко, что мерзли даже щеки и нос, а он стоял в легкой одежде и, казалось, не обращал на стужу никакого внимания.

— Здравствуйте, Филипп, — сказал я. — Мы ненадолго, хотим поздравить вас с Новым годом и с рождественскими праздниками. Хотя не знаю, празднуете ли вы Рождество, но все равно — с праздником.

— Боги едины, — медленно молвил Карасев, и темные глаза его блеснули. — Помощники богов тоже одни и те же, просто называются по-разному. Если ты дружишь с одними богами, то и другие будут к тебе хорошо относиться.

Тут, пританцовывая от холода, вперед выступила Элен с нарядной коробкой в руках.

— А это вам, — с улыбкой протянула она подарок.

— Благодарствую, — степенно сказал Карасев, принимая коробку. — Рад, что вы приехали. Я уж думал, совсем забыли.

— Нет, что вы! Спасибо вам, Филипп, за поддержку и за то, что вы о нас помните, — сказал я, намекая на его вклад в разборку с ижевскими.

Он отстраненно улыбнулся и сказал:

— Пока вы выполняете все договоренности, и я буду выполнять свои. Главное — священная роща. Не забывайте об этом. Это одна из самых важных рощ для народа мари.

— Помню, — кивнул я.

— А ты? — Карасев перевел взгляд на Япара, своего племянника. — Все хорошо там? Порядок?

Тот кивнул.

— Уже совсем ихним стал, я смотрю, — покачал головой Карасев, и непонятно было, сердится он или, наоборот, одобряет.

— Да, — усмехнулся Япар. — Мне там нравится, это правильные люди, и они делают правильное дело.

— Я слышал, — снова кивнул Карасев. — «Клуб здоровья», помощь людям…

— Да, — сказала Элен и не удержалась, чтобы не похвастаться: — И это только начало.

— Мы сейчас в дом престарелых едем, — сообщил Япар.

Я даже глазом не успел моргнуть.

— Поеду с вами. Будем вместе Ротозеева выгонять, — сказал вдруг Карасев.

Вот тут я опешил. Ротозеева, конечно, надо было приструнить — но чтобы вот так сразу выгонять?.. Когда говорил с Елисеем, я прикидывал, что со временем его можно будет поставить директором дома престарелых, но не так же быстро. Он ведь и освоиться здесь толком не успел.

— Ротозеев хоть на месте? — Карасев требовательно зыркнул на Япара.

— На месте, — ответил тот.

— Подождите, я оденусь. — Карасев подхватил подаренную коробку и ушел в дом.

Мы загрузились в машины, переглядываясь, но вслух ничего не обсуждая, — уж очень стремительно все завертелось. Через несколько минут Карасев подсел в машину к Наилю, где ехал Япар, и мы тронулись.

Подкатив к дому престарелых, мы опять наткнулись на давешнего охранника — того самого, что теперь был глазами и ушами Элен. Они перемигнулись, и она сказала с глубоким удовлетворением:

— Ротозеев на месте.

— Ну? Идемте, — сказал я и первым вошел в дом престарелых.

За мной двинулись Терновский с Марусей, потом все остальные, а замыкали процессию Япар с Карасевым. Да, с такой группой поддержки, как говорится, и батьку хорошо бить.

Мы поднялись наверх. Старики при виде нас обрадовались, заулыбались, побросали свои дела и принялись засыпать разными вопросами. Прохор Евграфович с двумя увесистыми пакетами протянул их Трутню и строго сказал:

— Надо раздать всем ватрушки и рогалики. Смотря по тому, кто что больше любит.

— Сделаем! — пообещал тот в предвкушении, поймал какую-то юркую бабульку, и вдвоем они принялись раздавать угощение.

Старики воодушевились, начали делить между собой сладости. А одна из старушек озабоченно сказала:

— Надо бы чайник включить.

Они захлопотали, засуетились, и, пока отвлеклись от нас, мы прошли в кабинет Ротозеева.

— Здравствуйте! — сказал я, открывая кабинет без стука.

Ротозеев подпрыгнул от неожиданности и разлил чай прямо на клавиатуру.

Видимо, охранник его не предупредил о нашем появлении, поэтому директор, не подозревая, что сейчас начнется, сидел у себя, играл в какую-то компьютерную игру и пил чай. На столе стояла изящная чашка премиального костяного фарфора, а на блюдечке лежали два бутерброда с густо наложенной красной икрой. «А неплохо устроился Ротозеев», — неприязненно подумал я. Еще бы: сэкономил на новогоднем ужине для стариков — вот и может теперь жрать икру ложкой.

— Что же вы так, без предупреждения? — возмутился он. — У вас письмо есть, чтобы пройти? У нас режимный объект!

Он опять завел старую пластинку — видно, забыл, что его показания лежат у меня. Или, что вернее, кто-то решил его поддержать: говорить он вдруг стал совсем иначе, ловко переобувшись в прыжке.

— У меня есть кое-что похуже.

Мы набились в кабинет, и от такого количества народу сразу стало тесно.

Ротозеев поначалу еще возбухал и взбрыкивал, пробовал качать права, но при виде Борьки Терновского, а следом и Филиппа Карасева резко сдулся и побледнел.

— Как так получилось, что у стариков не было новогоднего ужина? — спросил я.

— Ужин был! — возмущенно взвизгнул Ротозеев. — Все согласно нормативам!

— Праздничный ужин, — едко уточнил я.

Ротозеев покраснел, но сдаваться не собирался:

— Это пожилые и старые люди! У них много хронических заболеваний. Многие на пороге смерти! — завопил он. — Какие им могут быть праздничные застолья?! Вы хотите, чтобы я им пьянки устраивал, а потом половину сразу на погост?!

— О хронических заболеваниях мы лучше знаем, — вроде бы мягко сказал Терновский, но Ротозеев аж икнул.

— А почему ты стариков в наш Дом культуры на концерт не привез? — гневно спросил Карасев.

Смотреть на это дальше я уже не мог и сказал:

— Отойду на секундочку. — И вышел из кабинета — как раз когда Ротозеева заставили выложить все бумаги Наилю, Еве и Карасеву, внимательно вникавшему в документы.

Я вернулся в холл, к старикам. Ситуация злила меня все сильнее, хотелось хоть на минуту выдохнуть.

— Сергей Николаевич! — услышал я и поднял голову.

Ко мне подошла опрятно одетая женщина с королевской осанкой. Я сразу узнал ее — Зинаида Германовна Мейр-Сафонова по прозвищу Душечка, известная столичная актриса, в свое время блиставшая на сцене и сводившая с ума тысячи поклонников.

— Какие люди! — радушно улыбнулся я, стараясь забыть о безобразной сцене, что только что произошла в кабинете Ротозеева. — Вы здесь? Я думал, что вы уже уехали.

— Почему это вы так решили? — удивилась она.

— На Новый год я вас здесь не видел.

— Ах, на Новый год… — Она немного запнулась, вильнула взглядом, а потом все-таки пояснила: — Просто как бы вам это объяснить… Я пела.

— В каком смысле «пела»?

Она помялась, а потом смущенно сказала:

— Вы понимаете, я же актриса…

— Знаю, — сказал я. — В интернете посмотрел — вы замечательная актриса. Так что то, что вы пели, — это прекрасно. Но почему же вас не было здесь? Мы подарки привозили и хороводы водили.

— Мне рассказывали. Они до сих пор вспоминают. — Она с мягкой улыбкой чуть пожала плечами. — Понимаете, какая ситуация… Я же продала свою квартиру, и вырученной суммы мне вполне хватает на пожизненное содержание здесь. Это с учетом того, что я люблю комфорт и предпочитаю не делить комнату с другими. Понимаете?

— Ну, это вполне логично и нормально, — одобрительно сказал я. — С возрастом даже родные люди порой раздражают, особенно когда нездоровится. Что уж говорить о посторонних. И, конечно, хочется иметь свой угол, где тебя никто не тронет и не увидит.

— Вот и я так считаю, — согласилась она. — Но, понимаете, хоть этих денег мне и хватает, я ведь женщина, у меня есть определенные запросы и милые радости. То мне халвы захочется, то новый кружевной воротничок, то красивую фарфоровую чашку с голубыми цветочками. Люблю я все такое. Что нам уже в таком возрасте осталось? Разве что потакать вот таким своим слабостям…

— И здесь я вас вполне поддерживаю, — сказал я, вспомнив свою любимую чашку и то, с какой страстью Белла собирала милые безделушки — фарфоровые фигурки и прочую сувенирную мелочь, — расставляя все это добро по полкам и шкафам. — Это вполне нормально.

— Только стоит недешево, — сказала она. — Понимаете…

Я понимал.

— И поэтому вам приходится петь? — сообразил я.

— Ну да. Ротозеев часто отправляет меня как певицу на корпоративы своих знакомых или просто нужных людей. Я хорошо пою, голос вполне сохранился, и меня с удовольствием приглашают на подобные мероприятия. А я довольна. Пусть хоть десять-пятнадцать процентов попадает мне в руки — но эти полторы-две тысячи тоже ведь лишними не бывают. А на новогодние, рождественские, на Восьмое марта ставка еще вдвое поднимается. Вот за этот Новый год я заработала пять тысяч…

— То есть вы хотите сказать, что всю ночь пели и заработали пять тысяч? — еле сдерживаясь, спросил я.

— Ну да. Ведь Ротозееву тоже нужно и отвезти меня, и одеть, и самому одеться — он же, как агент, находит людей, которым это интересно. Ну и вот… А я им тогда пела романсы — старинные, народные, больше белогвардейские. Я всегда их очень хорошо исполняла, с юности…

Она еще что-то говорила, говорила, а меня словно током прошибло. И тут она сказала:

— Но не думайте, я же не одна езжу. Вон Исаак Маркович тоже со мной. — Она кивнула на сухонького старичка: тот стоял у стола с чашкой чая и с наслаждением ел рогалик.

— А он что, тоже поет?

— Нет, он сам пишет юмористические фельетоны и рассказывает их. Представляете, в таком возрасте у него замечательная память, он наизусть это все помнит. Людям очень нравится, они всегда смеются. Но, конечно, больше трех фельетонов он рассказать не может, поэтому и зарабатывает вполовину меньше моего. Ну, даже тысяча для него — это очень хорошо, он много курит, ему как раз хватает на сигареты.

Я чуть за сердце не схватился. Получается, Ротозеев сдает талантливых стариков на корпоративы, а деньги кладет себе в карман? Эксплуатирует пожилых людей?

— Вы говорите, десять-пятнадцать процентов? — пораженно сказал я.

— Ну, не всегда десять-пятнадцать, может, иногда и чуть меньше, смотря сколько номеров просят, — почему-то заюлила она.

— Сколько Ротозеев взял себе за этот Новый год? — напрямик спросил я.

— Ну, я думаю, тысяч сорок… — вздохнула она. — А может, и больше.

«Обалдеть», — подумал я. Ему — сорок, ей — всего пять, а она, вместо того чтобы праздновать Новый год, в таком возрасте всю ночь пела романсы.

— Простите, а чем еще промышляет Ротозеев? — вкрадчиво спросил я. — Кроме того, что возит вас петь на корпоративы?

— Ну, много чем. Вон, например, Кирилловна и Филипповна — руки золотые, вяжут платья ирландского кружева. Вы же представляете, сколько стоит одно такое изделие? Ну и вот…

— И он тоже все забирает себе?

— Да ведь сами смотрите: он предоставляет им нитки, бусины, крючки, все вот эти доски, специальные манекены, он находит клиентов, делает рекламу… — неуверенно перечислила она и запнулась. — В общем, где-то они, конечно, имеют больше, но одно платье ирландского кружева полгода делают.

— И сколько же конкретно они имеют?

Она задумалась:

— Как-то Кирилловна говорила, в прошлый раз восемь тысяч пятьсот получила.

Я едва не задохнулся от возмущения. Я знал, сколько стоят такие платья: у Беллы было одно, еще в те времена, несколько лет назад, и обошлось оно тысяч в сто шестьдесят, а то и больше. Сейчас они и того дороже. То есть эти милые старушки полгода вяжут тонюсенькими крючками ирландское кружево, мотив за мотивом, потом иголками собирают все в платье — а Ротозеев его продает и кладет деньги себе в карман. А старушкам сует какие-то копейки — на мармелад да на крем для рук. Это же просто ужас!

— Что еще? — отчетливо скрипнули у меня зубы.

— Нет, нет, нет! — замахала руками актриса, увидев выражение моего лица. — Я и так вам уже чересчур много рассказала. Дальше я молчок!

— Достаточно, — сказал я и решительно направился обратно в кабинет. Больше сомнений в том, правильно ли мы поступаем, у меня не было.

— Это безобразие! Вы еще пожалеете! Вы не имеете права! Меня оклеветали! — верещал, брызгая слюной, Ротозеев, когда я открыл дверь. Ему что-то пытался доказать Терновский, но директор впал в истерику и никого не слушал.

— А ну тихо! — рявкнул я, все еще под впечатлением от рассказа Зинаиды Германовны.

От неожиданности Ротозеев заткнулся на полуслове, из него словно воздух выкачали.

— «Не виноват»? Что ж, возможно, мы ошибаемся.

— Вот! — аж подпрыгнул Ротозеев. — Я всегда считал вас разумным человеком.

— Подождите, — оборвал его я. — Давайте поступим иначе. Может, действительно мы ошибаемся. — Я проигнорировал изумленный взгляд Карасева и задумчивый — Капитолины Леопольдовны. — Поэтому давайте-ка сейчас выйдем в холл и спросим у стариков. Пусть они сами скажут.

— Что?! Что вы такое говорите?! Я никуда не пойду! — возмутился Ротозеев. — Вы не имеете права!

Но Прохор Евграфович схватил его за шкирку и, легонько подталкивая к выходу, поволок в холл. Мы все устремились следом.

Когда мы появились в зале, старики уже разделили рогалики и пили чай, радостно переговариваясь. Актриса задумчиво стояла у окна, барабаня пальцами по замерзшему стеклу, и о чем-то размышляла — возможно, уже жалела, что все мне рассказала.

— Уважаемые товарищи! — громко, на весь холл, сказал я.

Какой-то старичок одобрительно кивнул — советское прошлое было у всех, и такое обращение им нравилось.

— Прошу буквально минуточку внимания! Сейчас перед нами стоит ваш директор. И он утверждает, что вас не обижает и ко всем прекрасно относится. Поэтому я попрошу вас: глядя ему в лицо, пусть каждый скажет все, что о нем думает. Наша комиссия должна разобраться, действительно ли мы оклеветали человека, считая, что он не дает вам нормального питания и лишает праздников. Скажите сами!

Старики подхватились с мест и плотным кольцом окружили нас.

— Да он обманывает вас!

— А меня на мою надбавку за ветерана труда облапошил! — воскликнула старушка, гневно потрясая сухеньким кулачком.

— А меня летом на рыбалку не отпустил! — проворчал какой-то дед.

— У меня уже два раза всю пенсию забрал! Я хотел двоюродному племяннику на рождение ребенка послать немножко — а он не дал даже трех тысяч! — пожаловалась еще одна старушка.

— А я…

— И у меня!.. — полетели со всех сторон возмущенные крики.

Я слушал это, и волосы шевелились у меня на голове. Столько прегрешений — вроде и по мелочи, но над кем? Над беззащитными стариками! У которых всей радости-то — редкий поход на рыбалку да новый носовой платок.

— И у нас в столовой нет рыбного дня! Вместо этого постная каша в четверг! — наябедничал сутулый дедок. — А я рыбу очень люблю! Но не помню, когда и ел.

— И мясо у нас очень редко бывает, — свирепо сказала низенькая старушка в платке.

Я кивнул своим мыслям — по состоянию этих людей и без анализов видно было, что белка они недополучают.

— А еще он нам видик не дает смотреть! Говорит, электричества много уходит! — закричала другая старушка. — А я из дома привезла свой любимый видик, мне покойный муж еще в двухтысячном подарил! И у меня двести кассет с индийскими фильмами! Про Зиту и Гиту и про Джимми! А он не разрешает, говорит: смотрите телевизор. А что там сейчас показывают — ерунду только!