Безымянные могилы. Исповедь диверсанта. Польша

– Что у тебя на уме? – поинтересовалась Сара, вышедшая из ванной.

Женщина стянула с головы белоснежное полотенце и принялась осторожно промокать волосы. Эммануэль не сводил с нее невидящего взгляда. Все его мысли сейчас были направлены на исполнение задания. Не иначе, как сам Бог даровал ему эту возможность, и он жаждал обставить все таким образом, чтобы доктор как можно дольше находился в сознании.

– Ты оцениваешь содержимое моего халата или обдумываешь что-то?

– Что ты сказала?

– Господи, ты неисправим! Будешь до конца жизни витать в облаках.

– Завтра мы отправимся в его клинику под самое закрытие, – начал Эммануэль, пропустив колкость Сары мимо ушей. – Ты разыграешь представление с острой болью и, если потребуется, предложишь ему удвоить стоимость его услуг. Таким образом, мы сможем избежать появления непрошенных гостей. Войдя внутрь, под предлогом нужды направишься в туалет. В это время он, наверняка, будет ждать тебя в кабинете и готовить инструменты к осмотру. На обратном пути откроешь мне дверь, ведущую во двор. Когда окажешься на гинекологическом кресле, я незаметно подберусь к нему со спины и займусь им.

На секунду Эммануэль задумался не упустил ли он какую-то деталь и понял, что Саре вполне достаточно знать того, что он озвучил.

– Ты все поняла?

– Я не хочу раздвигать перед ним ноги, – заявила Сара, с нескрываемым отвращением в голосе.

– Тебе и не придется. Я появлюсь, как только он усядется на стул перед тобой.

– Чтобы он это сделал, мне придется сесть в кресло, задрать платье и раздвинуть ноги.

– Значит, сделаешь это, – спокойным, но не допускающим возражения тоном, ответил Эммануэль. – Других вариантов у нас просто нет.

– А ты не можешь забраться к нему в дом?

Эммануэль помнил, что Сара может быть упрямой, поэтому постарался держать себя в руках и принялся объяснять.

– Не могу, Сара, и вот почему. Проникнуть через дверь, ведущую на задний двор, означает взломать два комплекта замков, учитывая установленную им вторую металлическую дверь в качестве меры безопасности. Я могу это сделать и это займет не так уж и много времени, но это лишний шум. Кроме того, мы не знаем в какой комнате он спит в своем доме и какие меры безопасности принял на его территории. Там могут быть ловушки, которые я не смогу разглядеть в темноте. А осторожные поиски его спальни могут затянуться. Есть риск, что я случайно подниму шум или он встанет по нужде. Ты понимаешь? Слишком много неизвестных в этом уравнении. А живет он в густо населенном районе для обеспеченных. Это означает, что если мы с ним поднимем шум, то сбежится вся округа, а вскоре к ним присоединится и полиция. Но самый главный плюс моего плана заключается в том, что солнце здесь садится поздно и войди он в дом при свете дня вечером пятницы, соседи это заметят и кто-то может по самой обыденной причине постучать к нему на следующий день, а не получив ответа вызвать полицию. Но если он дома не появится вовсе, все с кем он имеет хоть какую-то связь, разумно предположат, что, покончив с делами вечером пятницы, он попросту уехал на выходные прямо с работы, чтобы устроить себе отдых.

– А как же потенциальные свидетели в месте его работы?

– Прохожим плевать кто идет с визитом к гинекологу. И я очень сомневаюсь, что полицейские, чьих жен он досматривает, делая им скидку, не мигая следят за дверьми его клиники.

– Ладно, – смирилась Сара.

«У тебя нет выбора и ты знала это с самого начала, – хмыкнув, подумал Эммануэль».

– Если ты закончил, то может окажешь мне любезность и трахнешь меня, наконец?

Произнеся эту фразу, Сара скрылась за дверью спальни, откуда послышались шорохи снимаемого халата. Эммануэля бросило в дрожь, и он ощутил, как внутри разгорается давно позабытое пламя вожделения к Саре. Он не знал, какими словами можно объяснить их взаимное притяжение. Сходство сексуальных темпераментов, обоюдная озабоченность удовлетворением желаний партнера, неиссякаемый аппетит к плоти друг друга, нежная, почти родительская забота, о благополучии, а, быть может, зодиакальное соответствие Тельца и Скорпиона. Эммануэль так до конца и не понимал, как возможна их с Сарой связь спустя семь лет разлуки. Но, как бы там ни было, в обществе друг друга они чувствовали себя так, словно и не было этого вынужденного ужасающими обстоятельствами разрыва. Да, они были совершенно другими людьми после всех кошмарных событий, что перемололи их личности, вкусили теневую сторону жизни и обрели иммунитет к такого рода опасности, что другим и в жутком сне не привидится, но это, странным образом, не задело их чувств и отношения друг к другу. Все было, как прежде, будто они и не расставались на долгие семь лет. Тем не менее, каждый из них сознавал, что будущего у их союза не может быть. У Эммануэля на то были свои причины, у Сары свои.

Намеренно потянув время, чтобы развлечь себя и поиграть на нервах Сары, Эммануэль неспешно и вальяжно принял холодный душ, что, однако, не лишило его тело воинственного настроя в отношении гневающейся женщины, ожидавшей его появления в спальне. Лишь слегка промокнув кожу полотенцем, чтобы не лишать тело спасительной прохлады принесенной ледяной водой, Эммануэль встал перед зеркалом и предвзято осмотрел свое отражение. В годы войны редко представлялась возможность оценить свой внешний вид, теперь же, он, всякий раз оказавшись перед зеркалом, не упускал возможности рассмотреть незнакомца, в которого превратился за шесть лет кочевой жизни. Ножевые раны, ушибы и ссадины, полученные им в последнем сражении на юге Франции, совсем побледнели. Лишь первые оставили после себя келоидные рубцы. В Хорватии ему удалось избежать подобных неприятностей. В Польше… Эммануэль припомнил обстоятельства, последовавшие за пулевым ранением в грудь и провел пальцем по уродливому розоватому шраму в форме круга размером с ноготь его мизинца. Плотно сжав челюсти, он на секунду прикрыл глаза, а открыв их вновь, глубоко вдохнул, набросив непроницаемую ширму на картины прошлого. Были и другие ранения: несколько пулевых, ожоги, переломы пальцев рук и великое множество порезов. А сколько раз его били по яйцам и не сосчитать. Моррис частенько посмеивался над ним из-за того, что ему постоянно попадаются немцы, выбирающие в качестве цели для удара его тестикулы.

– Слушай, может они думают, что ты педик и получаешь удовольствие от подобных забав? Ну, как та дама из Франции, с которой вы едва не поубивали друг друга, – веселился Моррис, наблюдая за другом, с искаженным от боли лицом, потирающим причинное место.

Моррис в этот момент заботливо обтирал от крови лезвие своего ножа, извлеченного из глотки обидчика Эммануэля.

– Я что, по-твоему, похож на педика? – рыкнул Эммануэль.

– Мне порой кажется, что ты слишком красив для гетеросексуального мужчины. Особенно, если не мучаешься похмельем.

– Если хочешь мне отсосать, скажи прямо. Ради тебя, я готов пойти на такую жертву, – парировал Эммануэль.

– Пожалуй, я все-таки воздержусь, – разыграв сомнение в голосе, ответил Моррис.

– Уверен? А то в этот самый момент мне как раз не помешает опустошить яйца.

– Пусть этим займется очередная девка, соблазнившаяся на твою милую мордашку с печальными глазами философствующего убийцы.

Довольный собой, Моррис улыбался, продолжая потешаться над болью друга.

– Скотина ты, Марголис.

Эммануэль улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям и тут же прогнал их прочь. Набросив на плечи халат, он вышел из ванной, выключил свет во всех помещениях и проверив заперта ли входная дверь, направился в спальню. Сара лежала на громадной двуспальной кровати полностью обнаженная и откинув голову на подушки, тихонечко постанывая и раздвинув ноги, ласкала себя пальцами. Облизнув пересохшие губы, женщина произнесла:

– Я заждалась тебя. Нравится мучать меня, да?

– В этом вопросе я мастак, – ответил Эммануэль, не отрывая пристального взгляда от чувственного зрелища.

Погасив свет, он раздвинул шторы и комнату залил холодный свет взошедшей высоко в небо луны.

– Не хочешь протянуть мне руку помощи? – поморщившись от приближающегося оргазма, тоненьким голосом, спросила Сара.

– У меня есть для тебя кое-что получше.

Эммануэль снял халат и бросил его на пол. Сара приоткрыла глаза и ласково обведя его взглядом, зашлась в экстатических спазмах. Глубоко вдохнув, она испустила проникновенный крик и задрожала. Когда напряжение схлынуло, женщина выпрямилась и пригласила Эммануэля в постель.

– Я скучала за тем, как ты смотришь на меня, – произнесла она, принимая его в свои объятия. – Никто еще не доводил меня до оргазма одним своим присутствием.

Сара вздрогнула, когда Эммануэль укусил ее за сосок и властно оттянув его голову за волосы, попросила:

– Сделай это, как делал прежде, Мэнни.

Эммануэль крепко схватил Сару за пышные, чувственные бедра и одним резким движением погрузился в нее. Женщина изогнула спину и закричала. Мир вновь перестал существовать. Время остановилось. Были лишь двое и их стремление без остатка отдаться в полноправное владение партнера.

ИНТРОСПЕКТИВА

– Моя честь – это верность, – твердым голосом, произнес Максимилиан Рихтер девиз войск СС.

Подняв руку под углом в сорок пять градусов с распрямленной ладонью и отдав честь развернутому на стене ярко-алому флагу с изображенной на нем свастикой, мужчина еще некоторое время стоял неподвижно в своеобразном акте самоотречения. Сжав тонкие, бледные губы и буравя взглядом символ нацизма и превосходства арийской расы над всеми другими, мужчина еще раз мысленно поклялся в верности делу фюрера и присел за кофейный столик. Закурив, он пододвинул к себе литую медную пепельницу с изображением орла и двух молний. Лишь флаг, приобретенный им из-под полы на территории Соединенных Штатов и пепельница, которую он смог провезти в страну, спрятав ее в собственном теле служили напоминанием о прежней жизни. Прямая кишка мужчины по сей день болезненно сжималась от воспоминаний о долгих часах, проведенных с инородным предметом в заднем проходе. Какой боли ему стоило не расставаться с памятным сувениром врученным ему самим Гитлером! Но извлечь пепельницу оказалось еще труднее. Без посторонней помощи, орудуя лишь подручными строительными инструментами, он потратил несколько часов на то, чтобы достать ее из себя. Обливаясь слезами боли и давясь рвотными позывами, мужчина все же смог это сделать, но теперь ценная некогда вещь напоминала ему не о дорогом сердцу режиме фюрера и его лояльности к делу доктора, а об испытанных им страданиях. Роняя пепел в красивое изделие, он не мог не испытывать отвращения, невольно припоминая в каком виде пепельница впервые предстала перед ним на территории Америки.

Как бы там ни было, мужчина, которому, после заключения соглашения с властями США, присвоили имя Майкл Рукер, выдали новые документы и обеспечили жильем в обмен на исчерпывающие данные о результатах проведенных им экспериментов, не жалел о понесенных им жертвах. Наличие даже двух жалких памятных вещей позволяло ему не предавать забвению дело его жизни, выполняемое им когда-то на благо целей рейха. Какое это было славное время! Пользуясь захваченными железнодорожными путями, специальным составом солдаты Вермахта доставляли все новых подопытных для его экспериментов. Фюрер позаботился о том, чтобы место его работы было максимально удалено от посторонних глаз и оборудовано лучшим медицинским инструментарием. Сияющие чистотой лаборатории, сверкающая сталь медицинских приборов и инструментов, внушающих ужас и трепет всякому, кто оказывался в его власти и, конечно же, его ассистентка – чистокровная немка по имени Вилда. Девушка, охотно выполнявшая не только все его служебные распоряжения, но и с подобострастной готовностью подчинявшаяся его воле, стоило им остаться наедине. Рихтер ощутил, как мышцы в районе паха свело судорогой от ярких воспоминаний. Выругавшись, он с остервенением затушил окурок и закурил очередную сигарету. В голову полезли картины расправы жидовскими агентами над Вилдой. Немыслимая изобретательность того из двоих, что был крупнее, до сих пор холодила внутренности Рихтера. Вилда, чье имя означало «дикость», по иронии судьбы приняла свою смерть в диких муках, а тот огромный жид, не сводя глаз с Рихтера, с улыбкой наблюдал за его реакцией. Когда Рихтеру удалось бежать в лес, он обливался слезами скорби и стыда. Ему было противно, что он испытывал неподдельное облегчение подаренной судьбой возможности избежать адских мук от рук тех демонических жидов. Озлобленность, с которой они подошли к мести за эксперименты над еврейскими женщинами, было трудно объяснить простыми словами. Лица этих двоих были до страшного обезображены зверской жаждой самого кошмарного возмездия. Их, буквально, трясло от желания разорвать всех присутствующих на кусочки. Рихтер поежился от воспоминаний и по телу его пробежали мурашки, будто за окном стояла не привычная жара, никого не щадившая даже с наступлением ночи, а двадцатиградусный мороз. С той поры, как судьба свела его с «призраками», Рихтер, едва ли не каждую ночь, видел их холодные, бесчувственные, безжалостные глаза и звериный оскал на лицах. Ничто не пугало его сильнее, чем картины, старательно выводимые кистью его фантазии, на которых он представал в роли жертвы этих двоих.