Обитель выживших. Том 1

— Ай, мамочки! — вскрикнула Искра, прижавшись ко мне. — Что с ним?

— Похоже на эпилептический припадок, — сказал я, хотя сам уже все понял.

Это был не припадок. Это была та самая хрень… он теперь был как те, в лесу. Зараженные? Или как их теперь называть, черт бы их побрал.

Я достал пистолет и взял старика на мушку.

— Извини, мать, — сказал я тихо. — Его придется… — язык не повернулся договорить про «пристрелить», поэтому сказал мягче: — Высадить придется твоего Григория.

— Как это – высадить? — женщина резко вскинулась и увидела у меня в руке оружие. — Ты что, сынок? Ему же плохо. У него сердце. Он мухи в жизни не обидел. Не трожь его, прошу тебя. Не трожь, христом богом заклинаю!

Она тут же заслонила собой мужа, встала между ним и мной, растрепанная, заплаканная, с таким отчаянием в глазах, что на секунду рука дрогнула. Только старик уже был не Гришей – и даже не стариком.

Он поднялся тихо, совсем тихо, без стона, без хрипа и без всякого звука. Ноги вывернул как-то нелепо, кузнечиком, ломано, будто суставы у него перестали работать по-человечески. Руки вытянул вперед, скрюченные, они стали вдруг похожи на клешни, и двинулся, пополз к нам, извиваясь всем телом так, что смотреть мерзко.

— А-а-а! Берегись! Максим, стреляй! — завизжала Искра.

— А-а! — заорал водитель, подаваясь вперед.

Я только начал поднимать ствол выше, выбирая момент, когда можно будет выстрелить и не задеть женщину, а старик уже рванулся. Но не ко мне, а к ней. В следующую секунду его пальцы сцепились у нее на шее. Сдавили так, что у бабули сразу полезли из орбит глаза, рот открылся в немом крике, а лицо пошло пятнами.

— За что?.. — захрипела она, еще не понимая, что происходит.

Я выстрелил. Старичка дернуло, и он отшвырнул супругу так, будто она ничего не весила. Та ударилась головой о железную раму сиденья и сразу затихла. А он уже бросился на меня. Я вскинул пистолет и, почти не целясь, выстрелил в голову. Салон обрызгало кровью и мозгами, старик рухнул мне под ноги, заливая пол горячей липкой жижей.

— О господи, о господи… Макс, ты видел? А-а-а!.. — закричала Искра.

Уазик вильнул, резко дернулся в сторону, потом тормознул так, что нас ударило о спинки сидений. Машина встала. Водитель, белый как мел, распахнул дверь и уже хотел сигануть наружу.

— Стоять, сержант! — рявкнул я. — За руль. Назад. Или стреляю!

— Я не хочу умирать… — забормотал он, трясясь всем телом.

— Не дрейфь… Все кончено, я его убил. Вот, смотри.

Он заглянул в салон, увидел кровь, ошметки, тело, и его тут же вывернуло. Все, что он съел с утра, оказалось на обочине.

Какой малахольный. Это что, в полицию теперь по объявлению, что ли, набирают? Я поднял голову и вдруг, словно ответ на свой вопрос, увидел прямо посреди площади огромный баннер: «Приглашаем на работу в органы внутренних дел». Ниже подпись: отдел кадров ГУВД и телефон.

М-да-а, гнутая ж ты гильза! Шутка оказалась пророческой.

— М-м-м… — донесся стон.

— Она живая, — вскрикнула Искра, тыча пальцем в женщину. — Макс, добей ее.

— Ты что, с ума сошла? Она не из этих. Она нормальная.

— Откуда ты знаешь? Видишь, шевелится.

Я наклонился к женщине, осторожно открыл ей глаз, оценил зрачок.

— Эй, мать, ты меня слышишь?

— Прости, сынок… — еле выговорила она. — Я тебе не поверила. С ума Гришка сошел… как и эти все… Прости… Голова… голова болит…

Она с трудом облизнула губы и прошептала:

— Выложите меня где-нибудь на обочинке. Дайте помереть спокойно.

Я потрогал ее голову. На виске уже наливалась здоровенная гематома, кожа лопнула, кровь сочилась по волосам.

— Нет, тебя в больничку надо. Теперь все равно придется в больницу ехать. Тебя везти.

— Макс, — пробормотала Искра, — ты слишком добрый. Давай ее нафиг из машины. А вдруг она тоже встанет – и?...

— Не встанет. У нее другая картина, другие симптомы.

— Откуда ты знаешь? Ты что, доктор, мать твою?

— Я… мент. Это почти одно и то же, — отрезал я.

Искра помотала головой, но дальше спорить не стала. Она не была жестокой, за неё сейчас говорил только страх. Я подытожил:

— Все, едем в больничку. А ты, — ткнул я в сержанта стволом. — Быром за руль и крути баранку.

Я вытолкнул труп старика на обочину, захлопнул дверь, и уазик снова тронулся, покатив дальше по пустому городу. Машина шла неровно, водитель до сих пор был на ватных ногах, а я сидел рядом и смотрел по сторонам, стараясь предугадать, где нас может поджидать очередная дрянь.

Вот и больничка. Снаружи пусто. Большая парковка, внутренний двор, беседки, клумбы, подъезд для скорых – и нигде ни одной живой души. Картина такая, будто всех смыло разом.

Но стоило нам зайти внутрь, как иллюзия пустоты рассыпалась. В холле и коридорах носился медперсонал, кто-то бежал с каталкой, кто-то орал кому-то через весь этаж, кто-то тащил коробки, а несколько пациентов в пижамах пытались прорваться к выходу через седого охранника.

— Да пойми ты, домой мне надо, — доказывал один, с перебинтованной головой, уже срываясь на визг.

— Назад, — сипел сморщенный охранник, выставив вперед уже дрябнущие, но сейчас неожиданно сильные руки. — Никого не пущать велено. Неможно на улицу! Карантин в городе. Меня потом уволят.

— Слышь, старый, уволят его. Ха! — вмешался какой-то молодой парень на костылях, злой, как оса. — Это сейчас проблема, что ли, тебе? Когда все к чертям летит? Или ты нифига не видишь?

Он ткнул охранника костылем под ребра, тот согнулся, выругался и в ответ брызнул ему в лицо из перцового баллончика. Струя зацепила сразу нескольких, люди закашлялись, шарахнулись по стенам, кто-то вскинул руки к глазам, кто-то схватился за стул, с матами занося его над головой для удара.

— Ах ты сука! — рявкнул один с перебинтованной рукой и головой, выхватил у молодого костыль и замахнулся на охранника.

Еще секунда, и приложил бы старика по хребту, но я успел перехватить костыль на взмахе.

— Стоять! — рявкнул я. — А ну, быстро по палатам! Чапаевцы-на!

Забинтованный замер и сразу как-то сник, будто сдулся.

— Командир, отпусти, прошу, — забормотал он уже покорно.

— Там небезопасно, — мотнул я головой в сторону улицы. Или вы нифига не видите?

— Нам надо… Ну…

— Что вам туда приспичило?

— Мать у меня одна, — выдохнул он.

Я посмотрел на них, на эти злые и одновременно испуганные рожи, на костыли, бинты, пижамы, на этот дурдом, и махнул рукой.

— Ладно. Валите к черту. На свой страх и риск. Только я вас предупреждал.

Я отошел в сторону, и несколько пациентов тут же высыпали наружу, как вода из пробитого ведра. Пусть как хотят, решил я. Дальше уже их судьба. Не могу я за всех отвечать.

Мне надо было спешить, и я бодро прошел по коридору. Седой охранник теперь стоял у раковины, красные глаза слезились, он совал лицо под струю воды, но только хуже себе делал.

— Водой не надо, — сказал я. — Убери. Проморгайся.

Но он меня даже не услышал. Может, и услышал, но в таком состоянии человеку уже не до чужих советов. Работают только инстинкты, но не всегда они могут помочь. Иногда надо не гасить огонь, а прихлопнуть, но инстинкт велит притащить воды. Так и тут.

Я оставил его и пошёл дальше. Наткнулся на врача. Тот летел куда-то с папками, белый халат развевался, как будто силясь поспеть за ним.

— Эй, док, можно вас?

Он даже не остановился, только махнул рукой, мол, отвалите, и умчался дальше.

— Да чтоб тебя… — пробормотал я.

Медсестры тоже поблизости не видно было. А ведь бабка от такого шока, едва не погибнув от рук любимого Гришеньки, может и на тот свет усвистать, пока я тут кого-то ищу.

Мимо пронесся еще один доктор, и в этот раз я церемониться уже не стал. Схватил его за шкирку, притянул к себе, давая понять, что разговор у нас все-таки состоится.

— Товарищ врач, у нас там больная.

— Да? Ну и что? — замахал он руками, пытаясь вырваться. — Отпустите. У нас тут много больных.

— Так ей экстренная помощь нужна. Головой ударилась, гематома с кулак. Вот-вот Богу душу отдаст.

Он дернулся, хмуро глянул на меня и быстро спросил:

— Сколько лет пациентке?

— Не спрашивал. Ну, примерно… лет семьдесят где-то. Может, восемьдесят.

— Мужчина, вы в своем уме? — Он аж вытаращился. — У нас тут… А вы! Вы домой ее везите, пусть там лежит.

— Так она же умрет.

— Ай… — доктор на это махнул рукой, все-таки вырвался и побежал дальше.

Я проводил его взглядом и только зубами скрипнул. Что за бардак тут творится? Больница, называется.

И тут я заметил, что у двери одной из палат дежурят двое в форме полиции. На поясе пистолеты, дубинки, наручники в кожухах, берцы зашнурованы до самого верха, кепи нового образца. Когда один из них повернулся спиной, я увидел надпись: «Патрульно-постовая служба». Значит, кого-то охраняют в палате. Или это они просто за порядком следят?

Я не успел толком понять, потому что в следующую секунду всё опять переменилось. Из палат вдруг повалили пациенты. Уже стемнело, и в больничке, по-хорошему, давно должен был быть отбой и сопение в подушки. А тут они полезли все разом, как по команде. И это были уже не те нервные пациенты, что хотели удрать домой. Эти шли совсем иначе.

Молча.

А ещё они прямо в коридоре начали срывать с себя одежду, будто им стало вдруг нестерпимо жарко. Пижамы, халаты, рубахи – все летело на пол, а сами они двигались вперед одной плотной, бесшумной массой. Как стая.

— А ну отошли. А ну по палатам! — крикнули парни в форме почти одновременно.

Только теперь я удостоверился, что они охраняли палату. Обычное дело, когда в больницу привозят раненого преступника или кого-то важного под конвоем. Пока врачи его латают, возле двери ставят двоих из наружных служб, чтобы пациент не сбежал, либо же наоборот – чтобы никто к нему лишний раз не сунулся.

Оба полицейских уже вытащили пистолеты, но я уже понял, что сейчас им хана.

— Уходите, парни! — крикнул я. — Быстро! Ну!

Они обернулись. Один, с угловатыми скулами и подозрительным взглядом, глянул на меня так, будто я был очередным психом из этого общего дурдома.

— А ты кто такой? Документики!

— Какие, к черту, документики! — рявкнул я. — Сержант, уноси ноги, твою мать! Тебя и твоего напарника сейчас на куски рвать будут.

Я уже видел, как двигались эти пациенты. Точно так же, как на поляне. Ломано, рывками, будто кто-то дергал их за невидимые нитки. Но договорить и тем более убедить наряд я не успел.

— А-а! — заорал один из полицейских.

В него вцепились сразу двое. Один полез пальцами в лицо, второй навалился сбоку, пытаясь вывернуть руку. Они рвали, ломали, тянули, и все это делали молча, без криков от чего становилось только страшнее. Так, наверное, нападали бы взбесившиеся звери, если бы вдруг научились действовать осознанно, да к тому же потеряли голос и разучились даже рычать.

Бах! Бах!

Выстрелы гремели с двух стволов, только толку с них было мало.

— Мужики! В голову стреляйте! — крикнул я, пятясь назад.

Лезть в самую гущу не стал. Уже понимал, что это бесполезно. Или ты их валишь сразу, или они наваливаются кучей – и ломают тебя в секунду.

— Сука! В голову, я сказал!

Но меня опять никто не слушал. Патрульных сковал страх, а страх редко дружит с разумом.

Бах! Бах!

И вот выстрелы закончились, остались только щелчки. Вышли, значит, все патроны. И уж тогда патрульных смяли почти мгновенно.

А несколько обезумевших тут же ринулись на меня, и именно в этот момент дверь той самой палаты, которую охраняли ППСники, распахнулась. Оттуда вылетел перепуганный доктор в синем медицинском костюме.

— Помогите! Помогите! Не бросайте меня! — увидев меня, заорал он.

Он был не полным тюфяком. С ходу оттолкнул одного, второго сшиб плечом. Еще один вцепился ему в штанину, и доктор рванулся, скинул его на ходу, потом с разбега отбросил еще одного. Вытолкнул прямо в окно – тот рухнул туда молча.

А ничего докторишка, могёт… не совсем пропащий.

— Сюда! — крикнул я. — Давай сюда, эскулап!

Со стены я сорвал огнетушитель и тут же пустил его в ход. Бил по голове, с душой и от плеча, двух упаковал почти сразу. Один сложился у плинтуса, как мешок с тряпьем, второй рухнул на стену и стек по ней. И больше не дернулся. Третий полез следом – я саданул и его, только удар пошел вскользь, свернул ему челюсть напрочь, выкрошил зубы, да толку оказалось ноль. Мозг не был задет, и тварь даже шаг не сбавила, будто ему не челюсть выхлестнули, а комара с лица смахнули.

Я швырнул в него огнетушитель и сбил, как кеглю. Он поднялся, не проронив ни звука.

— Быстрее! — рявкнул я. — Сюда.

Доктор добежал до меня, запыхавшийся, белый, как больничная простыня.

— Да?...

— Уходим.

Я схватил доктора за руку и потянул к выходу. У раковины уже проморгался седой охранник. Красные глаза у него слезились, лицо пошло пятнами, а сам он все еще стоял столбом, как будто ждал команды от кого-то сверху.

— Уходи, отец, — крикнул я. — Уходи!

— Нельзя мне уходить, — пробормотал он. — Не положено. Уволят меня.

— Дебил, — рявкнул доктор.

Уговаривать старика мы уже не стали. За нами по коридору неслась та самая стая. Молча, быстро, с топотом босых ног и шорохом сброшенной одежды по линолеуму.

Мы выскочили на крыльцо, успели захлопнуть за собой дверь, в последний момент я заметил валяющийся рядом костыль. Подхватил его, сунул под ручку, подпер им дверь. Рядом лежал и хозяин костыля, тот самый пациент, что недавно тыкал охранника под ребра своей ходулиной. Теперь у него шея была сломана, голова вывернута, глаза вытаращены так, будто он и после смерти все еще чего-то боялся.

— Бум! Бум!

С той стороны в дверь уже долбили. Костыль пока держал, но дверное полотно уже ходило ходуном, а в следующий миг стекло в верхней рамке зазвенело и высыпалось наружу. Оттуда полезли голые.

А изнутри, перекрывая этот стук и звон, вдруг донесся душераздирающий крик охранника, который, похоже, до последнего боялся не смерти, а того, что его все-таки уволят.

— Не послушал ты, отец… — выдохнул я. — Теперь тебя точно не уволят.