Ахинея

dalekoniral

Ахинея

Выродок

Чистота разума — превыше всего.

«Я сделаю это сегодня».

По бледному лбу Тимофея стекал холодный клейкий пот. Парень несколько раз вытер влагу рукой, задевая свои жёсткие лохматые волосы. Он тяжело выдохнул. Сделал вытянутый шаг вперёд через выцветший белый дверной проём.

Он медлительно прошёл в гостиную.

Пахло дешёвым табаком и алкоголем. Штукатурка давно отслоилась со стен, обнажая серый бетон.

По комнате летали чёрные точки. Мухи. Жирные и упитанные, они жужжали под ухом. Жёлтая липкая лента была полностью покрыта мёртвыми мошками. Некоторые из насекомых шевелились в клейкой ленте в попытках вырваться, отрывая свои лапки. Длинный коричневый шкаф был съеден пятнами синей плесени.

Парень осторожно передвигал ногами, молясь, чтобы старый деревянный пол скрипел меньше обычного. Комната напротив, как бы специально вытягивалась вперёд.

С потолка шла зелёная течь. Пробоину пытались заделать жёлтыми газетными вырезками.

Тимофей дышал прерывисто, тихо и часто. Он подходил к синему, потрёпанному временем креслу, обходя бутылки из-под пива. Кресло состояло из дыр, в которых шевелились огромные тараканы. Тимофей сжимал в тощей руке острые ножницы. Их лезвия блестели во тьме комнаты.

На кресле лежала жёлтая крыса. Губа отгибалась вниз и можно было разглядеть коричневые зубы курильщика. Крыса прерывисто сопела. Из пасти разило перегаром. Тело было покрыто красными раздутыми волдырями, готовыми вот-вот лопнуть. Заляпанная белая майка была натянута на пухлое массивное тело. Синие спортивные разорванные шорты чуть свисали вниз. Порванное ухо шевелилось в такт скрипа паркета. Дядя раскинул свои человеческие кисти с кресла. На костяшках пальцев виднелись багровые гематомы.

Тёмную комнату ярко освещал включённый телевизор, который стоял на изъеденном грибком шкафу. Экран потрескивал и трещал. Телевизор опять показывал кислотно-яркие геометрические фигуры: треугольнички, кружки и квадратики. Они появлялись в разных случайных местах экрана.

Из дисплея телевизора торчали склизкие длинные щупальца. Они были вытянуты через всю комнату. Они медленно шевелились в глазницах дяди, проникая прямо к мозгу. Щупальца выкачивали сгусток слипшихся нитей и вкачивали нейромедиаторы.

На журнальном столике лежала импровизированная пепельница из жестяной банки. В ней — гора окурков с зелёными следами слюны. Весь стол был в пятнах от потушенных сигарет.

По комнате разносилось шипение телевизора. С каждой секундой оно становилось всё громче при приближении к креслу.

Голова Тимофея гудела, виски сдавливала тупая знакомая боль. А посреди этой боли было чувство.

Ненависть.

Тимофей схватился одной рукой за свою желтоволосую голову, сдавливая череп, пытаясь запихнуть спутанные нити сгустка обратно. Парень прикусил сухую губу до крови. Из больших заплывших глаз побежали слёзы.

Юноша подошёл к спинке кресла. Он занёс холодное лезвие ножниц над упитанной шеей дяди. Целился в сонную артерию. Осталось лишь хорошенько надавить… Кровь польётся струёй. Он начнёт защищаться — пара точечных ударов закончат его омерзительное существование.

Крыса вытащила длинный язык. Запахло тухлой курицей.

— Марта… — пробормотал дядя-крыса сквозь сон.

На секунду дядя в глазах Тимофея приобрёл человеческий вид. Ненадолго. Дядя снова обратился в очертания крысы и стал гулко храпеть.

Кончик лезвия слегка впился в жёлтую шерстку дяди, багровая капля выступила на коже.

«Ну же… Давай! Вбей лезвия ему в глотку!».

Тимофей ударил кулаком себя по виску. Этого хватило, чтобы взять над собой контроль.

Нити внутри черепа зашевелились, как черви.

Тело не слушалось.

Сгусток внутри хотел его смерти. Сгусток жаждал увидеть, как тот медленно и мучительно задыхается от собственной крови.

Тимофей укусил себя за кисть. Надавил. Зубы впились в ткань. Кровь потекла по подбородку, каплями впитываясь в телесный шерстяной ковёр.

Нити втянулись обратно в голову. Он разжал челюсть. Опустил ножницы.

Треугольники на экране сменились мерцанием белого и чёрного. Щупальца втянулись обратно в телевизор. На морде дяди образовались следы от присосок.

Тимофей подошёл к шипящему телевизору. Всматривался в белые и чёрные полосы, не разжимая ножниц.

Он потянул руку к розетке, чтобы выдернуть шнур. Телевизор запищал и замигал красным и белым.

Дядя открыл свои бордовые глаза. Крыса резко вскочила на свои лапы. Теряя равновесие, дядя сделал широкий шаг и почти сразу же споткнулся о журнальный столик. Туша упала на ковёр. Жестяная банка с окурками рухнула вместе с ним. Тимофей взялся двумя руками за ножницы.

— Не подходи! Не подходи, блять! — заорал парень.

Дядя-крыса кое-как встал с пола. Шатаясь, он медленно приближался теми же широкими шагами в сторону дрожащего парня и что-то быстро бубнил себе под нос. Его морда скривилась в уродливый звериный оскал, и он бросился вперёд.

Тимофей несколько раз полоснул ножницами по воздуху. Крыса отпрянула назад и остановилась. Лезвия один раз попали точно по руке. Дядя взглянул на порезанную человеческую ладонь. Рана напоминала маленький затопленный красной краской каньон.

— Убью, суку, — прошептал дядя.

Дядя вцепился своими ручищами в руки мальчика, стараясь вырвать ножницы. Сжал его кисти так, что они хрустнули, ударил пощёчину. Схватил за жёлтые немытые волосы. Ещё один удар. Прямиком в переносицу, где уже был крючковатый шрам. В глазах Тимофея всё покраснело. Ножницы выпали из рук на коричневый потёртый пол. Дядя повалил его на ковёр. Жёлтые длинные ногти вцепились в шею. Тимофей попытался отбиваться. Царапался, оставляя красные борозды. Вырывался и вскрикивал.

— Убить хотел меня?! Зря я тебя не добил! — кричал дядя, брюзжа слюной.

Держа его за шею, он бил его об пол, выкрикивая:

— Выродок! Выродок! Выродок!

С каждым ударом Тимофей терял связь с реальностью. Парень закатил глаза. Клубок нитей погас. Настенные часы в комнате с дребезгом упали на пол. За секунду Тимофей вспомнил всю свою короткую, пустую жизнь. Вспомнил всё до последней детали. Он вернулся назад. Вернулся туда, с чего всё началось.

Щелчок

Тимофей открыл бордовые зрачки. Всё та же липкая испарина стекала по натянутой белой коже. Он поднял свою руку. Она была покрыта тёмно-зелёными пятнами от синяков. Он вытер солёные капли со рта и лба. Провёл языком по сухим губам.

Ему снова приснился страшный сон, который он никак не мог запомнить.

Из коридора опять доносился звук разбитой бутылки. Это опять буянил дядя Щелкун. Очередная бутылка чем-то не угодила, и он вынес ей смертный приговор.

Тимофей приподнялся. Боль в рёбрах отдалась в спину, и он цыкнул. В глаза светили лучи белого фонарного столба. Фонарь освещал тёмную затхлую комнату. Лампочка в комнате давно перегорела. Рёбра в виде помятой лестницы выпирали через майку в красных пятнах. Под глазом — иссиня-чёрный фингал.

В тесной комнате с выдранными телесными обоями, на которых были кручёные фиолетовые спиральки стояло не так много мебели. Сломанная кровать со старым матрасом, из которых торчали пружины. Деревянный стол, который трясся от любого прикосновения. Старый пожелтевший системный блок компьютера. Маленькая тумба в углу комнаты стала жилищем для пауков с гигантскими тонкими лапами. Настенные часы с разбитым стеклом и стрелками, что продолжали неуклонно идти вперёд. С открытой форточки с деревянными потрескавшимися белыми ставнями дул промозглый ветер.

С улицы пахло жжёным пластиком.

На улице скулила и выла собака. Недалеко кто-то поджёг урну с мусором, видимо, чтобы погреться или же избавиться от запаха тухлого мяса. В соседней комнате слышны были крики соседей. Они часто дрались под вечер, а затем заканчивали вечер сиплыми стонами.

Пальцы рук юноши от судорог свёртывались в косичку. Гул монументального красного завода на окраине резал голову. С каждой секундой он всё громче закрадывался в мозг.

Голова трещала. Парень провёл по ушам. На пальцах осталась тёмная, вязкая жидкость с запахом серы и приторно-сладким душком.

Единственное лекарство — экран.

Тимофей вскочил с кровати и включил компьютер. На квадратном пузатом мониторе застыл кислотно-жёлтый треугольник.

Запертая белая дверь. В ней дыра от удара. Включённый мигающий экран. Большие склизкие сиреневые щупальца пробивали глаза Тимофея. Они пробирались к мозжечку, транслируя счастье и яркие геометрические фигуры. С чавкающим влажным звуком отростки шевелились в глазницах. Тимофей тупо улыбался, и с подбородка стекала тонкая полоска слюны.

Из коридора доносились крики пьяного человека. Щелкун упал на пол и стал биться об пол в алкогольной агонии. В руках он сжимал фотографию женщины с маслянистыми волосами. Женщина улыбалась своими пухлыми губами.

Рыжие лучи солнца пытались прорваться сквозь плотные занавески комнаты Тимофея. Холодная ночь сменилась не менее холодным утром. Тимофей кое-как оторвал глаза от щупалец. На веках и щеках образовались засосы. Запахло морепродуктами и протухшей рыбой.

Он с отвращением глядел, как щупальца сморщились и втянулись обратно в экран. Ему хотелось промыть мозги под шлангом — он знал, как эти присоски ласкали его изнутри и вытягивали червивые нити.

Парень подошёл к тумбе. Открыл её. Дверца почти слетела с петель. Достал выданный сканер психоаффективного конденсата. Устройство походило на увесистый инфракрасный термометр.

На вытянутом корпусе сканера была истрёпанная надпись:

ФРАКТАЛ-12. СЛЕДИТЕ ЗА КОНДЕНСАТОМ ДОМА.

Он включил устройство и навёл его на свою голову. Красные прямые плоскости стали перемещаться, взад-вперёд сканируя и просвечивая мозг.

В центре мозга шевелилась тёмная масса из перечёркнутых линий. Масса пульсировала и просилась на волю.

На экране высветилось:

ПСИХОАФФЕКТИВНЫЙ КОНДЕНСАТ: СПИРАЛЕВИДНОГО ВИДА

УРОВЕНЬ: ВТОРОЙ

НОРМА: ВЫШЕ НОРМЫ

Парень откинул сканер в сторону кровати. Ногти вцепились в зудящий лоб.

— Не чистится! Мозг, мать его, не чистится!

Щупальца почему-то не чистили нити. Уровень конденсата оставался прежним. Кулер компьютера закрутился быстрее. Экран запищал.

От голода заболел живот.

Щелчок

Тимофей с кухни, сделав бутерброд из синтетической колбасы, направлялся в комнату. Цветом и запахом колбаса походила на мясо, но на вкус была как жирная рыба. Идя на цыпочках, он старался не разбудить крысу. Пол предательски треснул под носком.

Крыса, лёжа на кресле с бутылкой в обнимку, открыла глаза и обратила внимание на шум, доносившийся из коридора. Он поднёс бутылку к горлу. Светлые капельки стекали с зелёного горлышка прямо в пасть. Щелкун перевернул бутылку и потряс горлышком вниз.

— Пацан, сходи за пивом! — послышалось из гостиной.

Он небрежно откинул бутылку в сторону сбив шеренгу жестяных банок. Банки упали набок. Он выбил страйк.

— Мне уже не продают в том магазине.

— Сегодня продадут. Там Зина за прилавком. И побыстрее давай… башка болит, опохмелиться надо.

Тимофей взглянул на настенные часы в гостиной. Девять утра. Время открытия магазинов. Из окон били белые, тусклые солнечные лучи. Свет освещал пыль, которая летала в воздухе квартиры.

Тимофей отложил тарелку бутербродов и вяло прошёлся до прихожей. Мышцы ног скулили от синяков. На прибитой полке в прихожей всё ещё оставалась женская косметика. Она полностью покрылась пластом пыли.

Парень надел рваный белый свитер. Открыл дверь, из которой, как опухоль, торчала белая обивка. Надел кроссовки, на которых был тонкий слой красной грязи, с отклеивающейся подошвой, склеенной изолентой.

Он достал деньги из кошелька Щелкуна. Кошелёк всегда лежал рядом с обувницей. На деньгах была изображена фиолетовая спиральная фигура, обладающая свойством самоподобия.

Тимофей снял респиратор с вешалки. Он постучал рукой по маске. Пыль поднялась вверх. Он случайно вдохнул частички пыли, от чего горло схватило судорогой, и он прокашлялся. Выходя, он плотно захлопнул за собой дверь.

Щелчок

Чёрный пейзаж гнилостных дворов. Посредственность панельных близко посаженных домов. На зданиях прорастали розовые пульсирующие опухоли. Наросты шевелились, внутри них циркулировала бирюзовая смолянистая жидкость. Опухоли разрастались по фасадам, перекидывались на соседние дома, спускались к тёмному асфальту. Они поедали деревья, детские площадки, лавочки. Новообразования укоренились в фундаменте, врастали корнями в кирпич и бетон. Запах стоял жуткий: смесь гнилой рыбы, мяса, сырости бетона и невысохшей краски. Наросты просачивались в квартиры. Опухоль пускала капилляры по комнатам, съедая домашнюю утварь.

Очертания луж в дырявом асфальте напоминали маленькие континенты. Рядом рос ярко-кислотный мох. Асфальт был вечно липким и пах просроченным тестом.

На кирпичных стенах — полинявшая краска, под ней — граффити. Запрещённые рисунки, которые тщательно старались скрыть.

Рядом пролетели стрекозы размером в кулак. Они остановились в метре от лица парня и долго вглядывались в его пустые глаза. Тимофей спугнул их, ударив по воздуху ладонью.

На деревьях выросли волдыри, при касании выбрасывающие в воздух древесную стружку, которая застревала в лёгких. Деревья росли быстро, их не успевали спиливать.

Машин почти не было. Автомобили (или то, что от них осталось) часто стояли на стоянках давно разобранные на запчасти. В одной из таких машин пророс исполинский мутаклён — дерево с чёрно-белым стволом, который к верху изгибался в узел. Листья были красными и пахли гарью.

Вдали возле завода стояли красные холодные Телебашни — извращённая линия электропередач. Они часто издавали протяжные мяукающие звуки. Телебашни стояли стройным рядом, покрытые фиолетовой лозой.

По очищенной части улицы, где не было наростов, располагались голографические высокие вытянутые стенды с треугольником, который включал в себя множество других треугольников по меньше.

На одном из высоких зданий была огромная голографическая надпись в голубых тонах:

75 ЛЕТ С МОМЕНТА КОНТАКТА! СПАСИБО, ЧТО ВЫБРАЛИ НАС!

Рядом с надписью были изображены тёмные человечки, а рядом — вытянутый овал, похожий на глазницу.

Старые коричневые качели качались от чёрствого ветра.

Детей на площадках не было. Они сидели дома, всматриваясь в геометрические фигуры.

Ветер шёл со стороны радиоактивных степей. По запаху он походил на кислый йод.

В клумбе-шине выросла пластмассовая лилия.

Завод вдали зашипел. Из его труб повалил бордово-ядовитый дым. Завод состоял из длинных бетонных матово-чёрных трубок — высоких и тонких, как металлические штыри. Центр — монолитная огромная цитадель похожая на обработанный куб. Над цитаделью всегда стояла непроходимая красная дымка, скрывающая её острую верхушку.

Тимофей надел респиратор. Он был светло-зелёного цвета с торчащими боковыми фильтрами, которые нужно было каждую неделю менять. В городе Т прогулка в респираторах — обычное дело. Люди носили разные модели, и по их виду можно было определить социальный класс: чем массивнее фильтры, тем выше положение.

Тимофей шёл сквозь красный туман. Нередко сталкиваясь с людьми, спешащих домой во время выбросов.

Он зашёл в старый кирпичный магазин. Отряхнул с себя красную сажу на входе. На прилавках — пусто. Хлеб, масло, пиво. Взял пиво. На ощупь —теплое. Глаза продавщицы в белом рабочем фартуке впитывали светящиеся щупальца из экрана телефона. Парень оставил деньги на прилавке.

Он вышел на улицу, пригладил рукой отклеивающуюся изоленту на кроссовке, засунул руки в карман и побрёл сквозь узкие пустые улочки. Туман рассеивался, он оседал на земле. По обеим сторонам узкой улицы росли гигантские синие грибы. Ночью они слегка подсвечивались и издавали стрекочущий звук. Их шляпы невозможно было пробить. Корневая система — из толстых трубочек — уходила в подвалы домов.

Тимофей вышел на небольшую площадь. Дома вокруг создавали форму колодца. В колодец забежал молодой человек. Сзади него неуклюже болталась гитара. На лице у него была деревянная маска с узкими прорезями. Он побежал в другую маленькую подворотню. Подворотня кончалась ещё более узким колодцем телесных потрёпанных зданий и длинным чёрным забором. Дома были в трещинах, откуда росли фиолетовые грибки.

Тимофей встал. Ноги съела земля. Он мельком увидел гитару. Он знал, чем это кончится. По спине пробежала мурашки.

Гитарист развернул гитару к себе. Он поставил руки на струны. В колодец забежали два стабилизатора. Их топот ног распространялся эхом по колодцу. Они пробежались по лужам. По колодцам вспыхнули громкие вспышки, будто разорвали петарду. Через секунду гитарист упал на поломанную брусчатку. Несколько пуль с шипящим звуком врезались в тело молодого человека, и он со сдавленным стоном свалился на землю.

Колодец окружили несколько подлетевших дронов. Один из дронов стрекоча полетел к Тимофею. Он просканировал юношу своим инфракрасным лучом. Задержался в воздухе, а следом отправился ввысь, продиктовав непонятный набор цифр механическим голосом. В колодец забежали ещё три оперативника. У всех у них был в центре нагрудника светящийся рубиновым символ треугольника, состоящий из множества других треугольников.

К зданию подъехало несколько бронированных фургонов. Жители дома позакрывали окна и занавесили шторы. Тимофей медленно пошёл в сторону подворотни к арке, разделяющей два жилых дома.

В воздухе запахло раскалённой плотью.

Территорию узкого колодца моментально оцепили синей голографической лентой. Двое стабилизаторов были одеты в лёгкие бронированные пластины-панцири чёрного матового цвета. Этот цвет поглощал всяческий свет вокруг. Пластины были легки и не сковывали их в движениях, от чего те быстро подбежали к Тимофею.

— Покиньте зараженную территорию. Фрактал проводит протокол «Санация», гражданским вход запрещён, — сказал один из солдат жёстким роботизированным голосом, который отдавался эхом в голове.

Тимофей остановил взгляд на них и долго всматривался. Поверх пластинчатого бронекостюма они были одеты в длинные потёртые тёмные пальто. На их головах такой же чёрный безликий шлем, который полностью закрывал шею и голову. В центре был большой круглый красный визор. Издалека он походил на огромный глаз, он также сужался и приближался. Сверху торчали пять металлических лопастей. Сзади шлема проходила серия трубок, походившая на сухожилия.

— Уйдите с территории. Последнее предупреждение.

Один из стабилизаторов толкнул Тимофея в плечо. Тимофей кивнул и побрёл назад. Краем глаза он увидел, как возле подстреленного стояли два более укомплектованных солдата. Один из них прижал гитариста лицом к брусчатке. Гитарист не двигался, лишь изредка медленно дышал. Регулятор упёрся дулом ему в голову. Регуляторы были одеты в более массивную броню. У них не было пальто, зато были огромные зазубренные винтовки.

— Дельта докладывает, объект задержан. Протокол «Санация» выполнен, — продиктовал регулятор.

Сам гитарист был в куртке из настоящей кожи. Складки пропитались кровью и прилипли к телу.

«Чёртов Фрактал… Чтоб вы все под землю провалились, гниды…»

Тимофей отвёл взгляд и быстро зашагал к своей квартире.

Щелчок

На пороге его уже ждал дядя Щелкун. Он встретил его запахом перегара и ударом в лицо.

— Ты куда смотришь, сука?!

Парень упал на руки. Пластиковая бутылка пива отлетела в сторону. Грязь возле порога впилась в кисти. После удара нити внутри головы зашевелились. Они хотели выйти наружу через рот. Тимофей прикусил разбитую губу и попытался молча встать.

Щелкун взял парня за волосы и отвёл на кухню. Кухня заполнилась дымом дешёвой сигареты. Он кинул парня в угол к холодильнику. Тимофей попытался встать и выбежать. Щелкун снова швырнул его — на этот раз на холодные острые ребристые батареи. Железный штырь пропахал спину, оставляя новый шрам.

— Я научу тебя!.. Научу, шваль! — он запыхался. — Как надо… как надо, сука, смотреть на меня!

Тимофей сдерживал крики, чтобы не дать Щелкуну понять, что он делает всё правильно. Удар за ударом. Щелчок за щелчком.

Щелчок

Длинный полинявший бирюзовый коридор с шершавыми стенами. Краска отслаивалась, как ороговевший слой кожи. В конце коридора ждала тьма. Из этой тьмы выходили ученики. Свет мигал по всей школе. Снова барахлила проводка. Классы стали ещё более серыми, чем обычно.

Кафельные полы в виде мозаичного панно, сделанного из маленьких белых и чёрных камней, недавно были помыты. В воздухе летал запах грязной выжатой тряпки. По коридорам доносился шёпот из десятков голосов.

Тимофей возвращался из столовой, где снова подавали слипшуюся манку. Каша часто побулькивала в белых, исцарапанных вилками и ложками тарелках. Хлеб лежал на столах. Столы были прибиты к кафелю саморезами. Булки были покрыты плесневелой коркой. Сама столовая пахла старым антисептиком.

Тимофей шёл, держа руки в карманах. Он нередко оглядывался назад, но зачастую смотрел под ноги на свои туфли с помятым носиком. На нём был одет чёрный пиджак в заплатках. На груди красовалась эмблема школы — число «81». Эмблема изрядно износилась, потускнела и держалась на ниточках. Пиджак был мал и при резком движении мог бы порваться. Белая помятая рубашка давила на горло, от неё зудела спина и от пота она вечно прилипала к коже.

Несколько учеников сидели на белых подоконниках. У них были выглажены рубашки. Туфли сверкали. Они смотрели в спину Тимофея. Он ускорил шаг. Проходящие мимо ученики сливались в однородную массу. Их лица будто стёрли, оставляя штрихованные очертания.

Тимофей, проходя мимо, поглядывал в чужие классы. Глазницы учеников полоскали маленькие щупальца кальмаров из телефонов. Они были тонкими и менее подвижными, чем щупальца из экранов телевизоров и компьютеров.

Парень уже почти зашёл в класс. Он ускорил шаг ещё больше. Каблук туфли цокал громче. Ему нужно лишь завернуть за угол…

За углом его уже ждал Матвей. Тимофей стукнулся об его широкое плечо. У Матвея был идеально посажен пиджак. Новая белая рубашка хорошо сочеталась с синим длинным галстуком и его синими глазами.

— Видел тебя на первом уроке… Ты же знаешь, что с тобой будет… Зачем пришёл-то?.. — он говорил тихо, почти шёпотом.

— Три пропуска, и за мной придут из Отдела Чистоты. Пожалуйста, дай мне просто отсидеться…

— Эх, Тимка… Я же тебе жизнь не дам… Как ты понять-то не можешь?..

Прозвенел звонок. Он распространился по всем длинным тёмным коридорам школы. Матвей осмотрел Тимофея с ног до головы. Он ехидно улыбнулся и хмыкнул носом.

Ученики из коридоров стройной шеренгой зашли в кабинеты.

Тимофей зашёл в класс и сел за пронумерованную парту. На столе — учебник географии, одобренный Отделом Чистоты. Сухой текст и чёрно-белые картинки территории ООК.

В класс зашла высушенная женщина с острыми скулами и идеальными очками. На ней была строгая юбка-карандаш и такая же строгая рубашка. Женщина походила больше на куклу, сшитую белыми нитками. Кожа у неё была белая, и синие вены просвечивались. Она осмотрела класс и выждала паузу. Затем её высокий голос распространился по классу:

— Mundus esto, класс.

— Sine condensatu, учитель, — хором пропели ученики, и Тимофей вместе с ними.

Рот Тимофея сказал приветствие сам на автомате. Ученики встали и поклонились.

Белые лучи солнца отражались от белых парт. Пахло мелом и хлоркой. Стены плавились от влаги и жары. Тимофей снова вспотел. Капли стекали с носа. Сверху над доской были известные своим величием граждане ООК. Политики, главнокомандующие, учёные. Фотографии были чёрно-белые.

— Садитесь. Сегодня мы поговорим о свободе и рабстве, о правде и лжи, о спасителях человечества и тех, кто хочет погубить наш род. Вы уже прекрасно знаете о них…

Женщина прошлась возле белой доски.

— Многие родители ушли на войну с ними и так и не вернулись…

Женщина сделала многозначительную паузу.

— Они убивают женщин, детей, стариков. Каждый день они противятся новому мировому порядку… Вы знаете, как их зовут…

Десятки учеников подняли руки вверх, подпрыгивая с мест в надежде, что назовут их имя.

— Давайте скажем хором!

— Аксонийцы!

Тимофей промолчал. Он отвёл взгляд.

— Да… Аксония… Федеративная Республика Аксония, прошу прощения, так они просят себя называть…. Они кусают спасительную длань… Они отвергают наших благодетелей…

Женщина показала рукой в сторону неба.

— Отвергают Контакт, отвергают Чистоту разума… На своём континенте они… только представьте себе… смотрят, как их дети умирают от нейродегенерации! Они дают им слушать музыку… Дают им смотреть на картины, показывают мерзопакостные сцены из фильмов! А потом удивляются, как же это у них умерло триста миллионов человек! Как же это ПАК червиво переходит от человека к человеку!