Записки осеннего ветра

Я читаю написанное солдатами. К сожалению, не попадается ничего приличного. Они не рассказывают о том, что видели сами, предпочитая повествовать о военной жизни словами, почерпнутыми из прочитанных некогда посредственных литературных произведений. Авторы этих произведений писали о войне, ничего о ней не зная, при этом все им рукоплескали, потому и солдаты, которым как раз хорошо известно, что такое война, старательно им подражают. Если вы не знаете, что такое война, не пишите о ней! Не лезьте не в свое дело! Разве вы не понимаете, что только мешаете другим? Когда я читаю тексты, написанные солдатами, в моей душе закипает неистовая злость к писателям, которые, находясь на территории своей страны, «пишут о войне, глядя на нее в бинокль». Их самонадеянные писания лишили этих бесхитростных солдат способности «видеть то, что их окружает». Такие образы могут возникнуть только у литераторов, не покидавших пределы родины, а никак не у солдат, находящихся на фронте. Скорее всего, они писали это во время коротких передышек, до предела измученные, писали старательно при свете свечи. Так что вряд ли стоит выдвигать на первый план свои эстетические соображения, мол, творчество, то да се. Обычно к рукописям приложены письма, такого примерно содержания: «Не знаю, что будет завтра, и рассчитываю на ваше содействие». Ну, я и подправляю немного эти тексты, за что прошу прощения (ведь это вне моей компетенции). Потом жена по моей просьбе переписывает их с мятой почтовой бумаги на листы положенного формата в четыреста знаков. Самый большой текст – тридцать страниц с небольшим. Обычно я пристраиваю его в какой-нибудь профессиональный журнал. «Прошу вас обратить внимание на это произведение. Написано оно довольно непосредственно и представляется мне вполне заслуживающим публикации. Возможно, вы удивитесь, получив от такого недостойного человека, как я, рукопись, автором которой является солдат, но неподдельность человеческих чувств проявляется по-разному, вот я, например…» На этом я прерываю свое сопроводительное письмо. Что «я, например»? Полно врать! Ты ведь теперь ничто, пустое место. Или ты этого не знаешь?

Я хорошо это знаю. Мне слишком часто об этом напоминают, даже надоело. Потому-то я все время и оступаюсь. Пять лет назад я довольно долго пребывал в полубезумном состоянии. Помню, как, выздоровев и выйдя из больницы, стоял один посреди выжженного поля. У меня ничего нет. В буквальном смысле – только то, что на мне. Единственное, что есть, – неоплаченные долги. «В грозу // дом сгорел, теперь на том месте // тыквы цветут»[12]. Теперь-то мне понятен опаляющий душу трагизм этого стихотворения, написанного древним поэтом. Я лишился всего, даже права называться человеком.

Теперь я не позволяю себе утрировать реальную действительность. Я крайне осмотрителен в своих писаниях, и читатели могут мне верить. Самое неприятное, когда они воротят нос: мол, опять это намеренное утрирование. В то время со мной никто не хотел общаться. Что бы я ни говорил, окружающие только искоса поглядывали и не желали иметь со мной никакого дела. Обо мне ходили легенды, распространялись пресмешные оскорбительные карикатуры, но тогда я ничего об этом не знал, просто бесцельно бродил по улицам. Так прошел год, другой, и постепенно даже мне, недоумку, открылось истинное положение вещей. Ходили слухи, что я совершенно безумен. Причем безумен от рождения. Узнав об этом, я просто онемел. Больше не хотел никого видеть. Не хотел ни с кем разговаривать. Пусть говорят, что хотят, – решил я, – буду только молча улыбаться в ответ. Я научился быть любезно-снисходительным.

С тех пор прошло уже пять лет. Судя по всему, меня по-прежнему считают полупомешанным. Я не раз замечал, как совершенно незнакомые люди, которые знают только мое имя и до которых, очевидно, дошли разные слухи, повстречав меня на каком-нибудь сборище, начинают либо украдкой бросать косые взгляды, либо совершенно бесцеремонно пялиться как на что-то диковинное. Иногда, стоя в уборной, я слышу вдруг восклицание за спиной: «Ну, надо же, ведь это Дадзай! И нет в нем ничего странного». Мне каждый раз делается не по себе. Вы просто не замечаете, что я давно умер. Только душа еще живет кое-как.

Я ведь уже не человек. Странное животное, которое называется «творческая личность». Свой труп я собираюсь сохранить в целости лет эдак до шестидесяти, чтобы потом выставить его напоказ как крупного писателя. И как бы вы ни старались, вам ни удастся проникнуть в тайны написанного этим трупом. И как бы вы ни старались писать так же, как писал этот призрак, у вас тоже ничего не выйдет. Лучше сразу же откажитесь от этой мысли. Наверное, даже среди моих друзей найдется кто-нибудь, кто, увидав мое улыбающееся лицо, пробормочет: «А ведь Дадзай выжил из ума». «Это точно, – скажу я ему, – я действительно выжил из ума, и тем не менее…» Оборвав себя на полуслове, больше ничего не скажу. Поверьте мне только в одном: «Я вас никогда не предам». «Я утратил свое эго. И теперь…» – начну говорить, но опять не закончу. Разве что добавлю: «Те, кто мне не верит, просто дурачье».

Итак, вернемся к солдатским рукописям. Преодолевая смущение, я обращаюсь к главному редактору того или иного журнала. И иногда текст удается опубликовать. Рекламу помещают в газетах, помню, как я обрадовался, увидев имя своего солдата рядом с именами известных прозаиков. Пожалуй, я не радовался так даже тогда, когда шесть лет назад мой рассказ впервые опубликовали в одном литературном журнале. «Вот повезло!» – подумал я и тут же выразил редактору свою бесконечную признательность. Потом вырезал из газеты рекламу и послал ее на фронт. Хоть что-то полезное сделал. Хоть как-то исполнил свой долг. С фронта пришел бесхитростный ответ: «Ура!» Спустя некоторое время я получил благодарственное письмо от жены этого солдата, хранительницы его домашнего очага. Так я исполнил долг человека, оставшегося в тылу. Каково? И вы по-прежнему считаете меня декадентом? Порочным человеком? Или как?

Но никому ведь этого не скажешь. К тому же, поразмыслив, прихожу к выводу, что подобный поступок можно рассматривать как выполнение долга только в тех случаях, когда речь идет о женщинах или детях, так что гордиться тут особенно нечем. И, как последний идиот, продолжаю писать так называемые развлекательные романы, не отвечающие современным вкусам. Я знаю свое место. Самый простой, ни на что не способный городской обыватель. Не в моих силах влиять на современные вкусы. Иногда это приводит меня в отчаяние, я выхожу на улицу и иду, пиная ногами камешки. Может, я действительно болен? Может, у меня ошибочное представление о литературе? Даже если мне удается избавиться от этих мрачных мыслей и прийти к выводу, что на самом деле все не так уж и плохо, в моей голове нет никаких интересных идей, я не могу написать ничего действительно значительного, такого, что помогло бы мне обрести уверенность в себе. Не нахожу верных слов. Что-то вроде бы вертится на языке, а что именно, не пойму. Я бездомный скиталец. Ношусь по волнам в полном одиночестве. «Оп-ля!» – перепрыгиваю через лужу и вздыхаю. В луже отражается осеннее небо, плывет облако. А я, сам не пойму почему, печально вздыхаю. И возвращаюсь домой.

А там уже ждет сотрудник журнала. В последнее время меня довольно часто навещают сотрудники разных журналов и газет. Я живу в отдаленной, даже весьма отдаленной части района Митака, и обычно, потратив целый день на поиски моей затерянной среди полей лачуги, они являются, вытирая пот с лица и восклицая: «Ну и забрались же вы!» И я всегда чувствую себя неловко, ведь я не модный и не знаменитый писатель.

– Как, вам уже лучше? – Об этом они спрашивают всегда в первую очередь.

Я к этому уже привык и неизменно отвечаю:

– Да, лучше всех.

– А что с вами было?

– Ну, все это было пять лет назад… – отвечаю я и замолкаю. Не хочется говорить, что я был не в своем уме.

– Но я слышал, – признается противоположная сторона, – что вы были в очень тяжелом состоянии.

– Ничего, начал пить и постепенно поправился.

– Странно как-то.

– Да, действительно непонятно… – разделяет хозяин недоумение гостя. – Впрочем, может, я еще и не совсем поправился, но предпочитаю считать, что поправился. Вряд ли существует некий предел…

– А вы много пьете?

– Ну, как все.

Эта часть разговора проходит обычно успешно, но потом положение осложняется, и мы оказываемся в тупике.

– Интересно, какого вы мнения о том, что пишут в последнее время? Что вы об этом думаете?

Этот вопрос всегда повергает меня в замешательство. Я не могу дать на него определенный ответ.

– Ну, как вам сказать… Я не так уж много читаю. А что, есть что-нибудь хорошее? Наверное, если я прочту, то буду в восторге… Но вообще-то мне кажется скорее немного странным, что все так быстро и хорошо пишут. Я не иронизирую. Может, дело в том, что у них у всех отменное здоровье? Уж очень легко и быстро они пишут.

– А вы читали то, что написал А.?

– Да, мне принесли журнал, и я прочел.

– Вам не показалось, что это ужасно?

– Ну, как вам сказать. Пожалуй, мне было скорее интересно. Есть много куда более ужасных произведений, разве не так? Но вряд ли стоит относиться к ним чересчур критически. Впрочем, вообще-то я не особенно в курсе…

Я отвечаю так расплывчато не потому, что хитрю, нет, скорее я избегаю определенных ответов потому, что меня мучит сознание собственной приниженности. Просто теряю дар речи, все писатели кажутся мне куда более значительными личностями, чем я сам, к тому же я знаю, что все они живут полной жизнью.

– А вы знаете Б.?

– Знаю.

– Мы хотим попросить его написать роман для нашего журнала.

– Ну, это замечательно. Он прекрасный писатель. Обязательно попросите его написать для вас. Уверен, он напишет нечто выдающееся. Я сам многим ему обязан.

На самом деле я должен ему некоторую сумму.

– А вы как? Сможете что-нибудь написать?

– Нет, у меня не выйдет. Ничего не выйдет. Я утратил способность писать. Начинаю писать о любви и сбиваюсь на нравоучительную лекцию. Самому смешно.

– Да быть такого не может. Вы же до сих пор были лидером молодого поколения.

– Я не шучу. Теперь я вроде Фауста. Мне близко все, о чем этот старый доктор бормочет в своей конуре. Неожиданно состарился. Наполеон, когда ему перевалило за тридцать, говорил: вот, уже близок конец моей жизни… Теперь-то я его понимаю, действительно странное ощущение.

– Вы что же чувствуете, что близок конец вашей жизни?

– Ну, я ведь не Наполеон. И все это… вряд ли… все совершенно иначе. Но иногда я ощущаю близость конца. Я не прочел столько томов, сколько прочел доктор Фауст, но все равно иногда и у меня возникает чувство затерянности среди небытия пространств пустых.

Тут я совсем запутываюсь.

– Ну, что же, ничего не поделаешь… Простите, а сколько вам лет?

– Тридцать один.

– То есть вы на год моложе С. Он-то всегда бодр. И готов поговорить о литературе и не только. Обо всем судит исключительно здраво.

– Да, это правда. С. учился в том же лицее, что и я, только курсом старше. Помню его лихорадочно горящие глаза. Думаю, он и впредь будет неутомим в своих писаниях. Я его очень люблю.

Этому С. я тоже лет пять назад доставил немало хлопот.

– А имеется ли у вас, – гость вдруг меняет тон, по-видимому, раздраженный неопределенностью моих ответов, – некое авторское кредо, которое вы стремитесь выразить в своих произведениях? Ну, там, гуманизм, любовь, социальная справедливость, эстетика… То есть нечто определенное, чем вы руководствуетесь с того времени, как начали писать и собираетесь руководствоваться впредь?

– Есть. Покаяние. – Это я выпаливаю решительно, не задумываясь. – Литература без покаяния ни черта не стоит. Вся современная литература, или нет, даже можно сказать – вся современная духовность, родилась из покаяний, признаний, самоанализа, словом, чего-то подобного. Поэтому… – тут я опять замолкаю.

– А ведь и правда! – оживляется мой собеседник. – Но подобные тенденции окончательно сошли на нет в нашем литературном мире. Так вы, наверное, любите таких писателей, как Кадзии Мотодзиро?[13]

– В последнее время я все чаще о нем вспоминаю. Наверное, отстал от жизни. Я не испытываю никакого чувства гордости за себя. Более того, стыжусь себя и внушаю самому себе отвращение. Мне не совсем понятен смысл слова «карма», но мне кажется, что я отягощен чем-то подобным. Можно было бы сказать «дитя греха», но не хочется уподобляться какому-нибудь пастору… Не знаю, как лучше это выразить… Короче говоря, меня преследует мысль, что некогда я совершил нечто дурное, что я скверный человек, от этой мысли никак не удается избавиться, меня не покидает сознание собственной приниженности. Я оказался в полном тупике… И все же… – тут я опять запинаюсь и замолкаю.

Я хотел упомянуть о Священном Писании. Хотел сказать, что однажды оно меня спасло, но смутился и промолчал. «Душа не больше ли пищи, и тело – одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы… Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут. Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!?»[14] Когда-то эти речи Христа дали мне силы жить настоящей, «не показной» жизнью. Но сейчас я почему-то не решаюсь их произнести. Разве не та вера является истинной, которую хранишь тайно в сердце своем, о которой молчишь? Даже слово «вера» мне трудно произнести.

Потом мы говорили еще о многом другом, но в конце концов гостя, видимо, окончательно вывели из себя мои сбивчивые речи и он собрался уходить. Мне стало его жалко. «Неужели я не способен сказать ничего определенного и приятного?» – задумался было я, но, увы, ничего подходящего так и не придумал. Сидел и тупо глядел на него, как последний болван. Разумеется, я понимал, что он пришел ко мне с самыми добрыми намерениями, желая хоть как-то помочь, но все равно так и не смог преодолеть своей пассивности. После того как гость удалился, я в подавленном состоянии уселся за стол и стал смотреть на темнеющие поля Мусасино. В состоянии моего духа не произошло никаких особенных изменений. Просто мне было нестерпимо тоскливо.

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»[15]. «Неужели и мне снова суждено оказаться в преисподней?» Мне даже показалось, будто откуда-то из-под земли донесся страшный гул. Неужели только мне?

– Послушай, дай мне денег. Сколько там у нас есть?

– Ну, несколько иен найдется.

– Можно я возьму?

– Возьми, только не трать все, оставь немного.

– Понятно. Я вернусь не позже девяти.

Взяв у жены кошелек, я вышел на улицу. Смеркалось. Рощу криптомерий окутывал легкий туман. Я зашел в закусочную рядом со станцией Митака. «Сакэ, пожалуйста». Как же неприятно это звучит. «Сакэ, пожалуйста». Есть в этих словах что-то затасканное, какая-то манерность. Интересно, сколько раз я их уже произносил – сотни, тысячи раз? Они уместны разве что в устах какого-нибудь порочного неуча. Если бы на данном этапе мне встретился юноша, который, самонадеянно прихлебывая сакэ, с напыщенно важным видом сетовал бы на горькую долю свою, я бы ему врезал. Врезал бы, не задумываясь. Но, собственно, чем я, теперешний, отличаюсь от этого юноши? Разве мы не одно и то же? Только что я старше и, соответственно, еще более порочен. И самонадеян.

С серьезным видом пью сакэ. Интересно, сколько тысяч, сколько десятков тысяч бутылок выпил я за свою жизнь? Морщусь – «какая же гадость!» – но все равно пью. Я не люблю сакэ. Ни разу не пил его с удовольствием. У него неприятно горький вкус. Нет никакого желания его пить. Надо бы бросить. Я вообще считаю, что пьянство – грех. Несомненный порок. Но сакэ очень мне помогло. И я не могу этого забыть. Возможно, я пытаюсь злом бороться со злом именно потому, что сам являюсь воплощением порока. Сакэ помогло мне освободиться от безумия. Спасло от самоубийства. Я ведь настолько малодушен и жалок, что просто не могу разговаривать с друзьями, пока не напьюсь и не обрету способность морочить всем голову.

Я немного опьянел. Здешней официантке в этом году будет двадцать семь. Она уже побывала замужем, но брак распался, и теперь она работает в этой закусочной.

– Извините, – обратилась она ко мне, подойдя к столу. Лицо ее было серьезным. – Вам может показаться странным то, что я скажу… – Тут она обернулась, мельком бросила взгляд в сторону кассы и, понизив голос, спросила: – У вас случайно не найдется знакомого, который захотел бы взять к себе такую, как я?

Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня без улыбки, ее лицо по-прежнему было серьезным. Вряд ли она шутит, эта официантка всегда была очень толковой и серьезной особой.

– Ну… – Я подумал, что тоже должен сохранять серьезность. – Может, и найдется, но разве не бессмысленно об этом просить кого-то вроде меня?

– Возможно, но я обращаюсь с этой просьбой ко всем посетителям, которым доверяю.

– Странно, – усмехнулся я.

– Ну, ведь годы идут… Знаете, я уже была замужем, так что меня вполне устроил бы какой-нибудь дедуля. Я не рассчитываю на что-нибудь особенное.

– Вроде бы у меня на примете нет никого подходящего.

– Вы не спешите, просто имейте в виду. Вот моя визитная карточка… – и она поспешно вытащила из рукава маленькую визитную карточку. – На оборотной стороне я написала здешний адрес. Если найдется подходящий человек, не могли бы вы известить меня открыткой или еще как-нибудь. Извините, что затрудняю вас. Пусть даже у этого человека будут дети, не страшно. Правда, не страшно.

Я молча взял визитку и сунул ее в рукав.

– Поищу, но обещать ничего не могу. Подайте мне счет.

Выйдя из закусочной, я двинулся домой, настроение у меня было в высшей степени странное. Мне казалось, что я стал свидетелем чего-то очень характерного для современного образа жизни. Обескураживающе рациональный век. И ничего с этим не поделаешь. Вернувшись домой, я снова превратился в немого. Молча вернул жене полегчавший кошелек, пытался что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова. Поел риса, прочел вечернюю газету. Очень внимательно прочел. Мчится поезд. Трогательный голос девочки: «По горам, по берегу моря мчится поезд вперед и вперед, по мосту пролетев, ныряет…»

– Послушай, как там у нас с углем? Говорят, он скоро совсем исчезнет?

– Да вроде бы пока все в порядке. Просто газеты подняли шум. Что есть, то есть. Как-нибудь переживем.

– Вот как. Постели постель. Сегодня я не буду работать.

Я уже протрезвел. Когда трезвею, не могу заснуть. Тяжело повалился на постель и снова взялся за вечернюю газету. На миг передо мной возникают льстиво улыбающиеся лица, но тут же снова исчезают. Неужели все они такие льстецы? Неужели ни у кого нет уверенности в себе? Отбросив газету, обеими руками сильно надавливаю на глаза, словно хочу их раздавить. Есть у меня такое представление, что если так делать, то постепенно начнет клонить в сон. Вспоминаю сегодняшнюю лужу. Да, пока есть эти лужи… Насильно заставляю себя думать об этом. Все-таки я уличный музыкант. Наверное, мне просто ничего не остается, как играть на скрипке, как ни скверно я это делаю. А куда двигаться поезду – пусть решают героические личности. На лбу засверкало слово «ждать», начертанное крупными знаками. Интересно, чего ждать? Не знаю. Но тем не менее это очень значительное слово. Так думает немая чайка, продолжая кружиться над открытым морем, все кружится и кружится, не издавая ни звука.

1940

Никто не знает

– Никто об этом не знает, – улыбнувшись, начала свой рассказ сорокалетняя госпожа Ясуи. – Забавный произошел случай. Это было весной того года, когда мне исполнилось двадцать три, то есть уже около двадцати лет назад. Как раз перед Великим землетрясением. Наш район, Усигомэ, мало изменился, тогда он выглядел примерно так же, как и сейчас. Вот только главная улица стала немного шире, да от нашего сада осталась половина, вторую половину присоединили к проезжей части. Еще у нас был пруд, но его тоже уничтожили. Впрочем, только это и изменилось, остальное как было, так и осталось – с веранды второго этажа по-прежнему открывается вид на Фудзи, а по утрам и по вечерам слышны звуки военных горнов. Отец сначала был губернатором префектуры Нагасаки, потом его перевели в Токио и назначили на должность начальника местного квартального управления, это произошло летом того года, когда мне исполнилось двенадцать и мама еще была жива. Отец родился как раз в этом токийском квартале Усигомэ, а дед был родом из города Мориоки, провинции Рикутю. В молодые годы он по собственному побуждению неожиданно перебрался в Токио и вступил на довольно-таки рискованную стезю, занимаясь одновременно и политикой, и торговлей, ну, и в конце концов стал, если можно так сказать, видным коммерсантом. Во всяком случае, он весьма преуспел и, будучи уже в пожилом возрасте, купил эту усадьбу в Усигомэ и поселился здесь. Не знаю, правда это или выдумки, но говорят, он был земляком Хары Такаси, которого потом злодейски убили на Токийском вокзале, причем дед был старше его по возрасту и выше по общественному положению, так что верховодил именно он, и этот Хара Такаси, даже после того, как стал премьер-министром, каждый год являлся в эту усадьбу с новогодними поздравлениями. Впрочем, вряд ли этому можно верить. Тем более что рассказывал мне об этом сам дед. Мне тогда только что исполнилось двенадцать, мы совсем недавно переехали в Токио и поселились в этом доме, где раньше дед жил один. Ему тогда было уже за восемьдесят, он был малоприятным стариком, я же до того времени с ним почти не общалась: родилась я в Ураве, где тогда служил мой отец, потом переезжала вместе с ним туда, куда его назначали, сначала в Кобэ, потом в Вакаяму, Нагасаки. Иногда я ездила в Токио в гости к деду, но очень редко. Когда же в двенадцать лет я окончательно поселилась в этом доме и стала жить вместе с ним, то все равно воспринимала его как чужого и никакой симпатии к нему не питала. К тому же он говорил на диалекте Тохоку, и я плохо его понимала, так что близости меж нами так и не возникло, скорее наоборот. Видя, что я избегаю общения с ним, дед всячески старался подольститься ко мне, и вот однажды летним вечером, когда жара немного спала, он устроился на веранде и, с важным видом обмахиваясь веером, стал рассказывать о Харе Такаси. Но мне сразу стало скучно, я нарочно зевала. Заметив это, он решил сменить тему и, понизив голос, сказал: «Ну ладно, раз тебе о Харе Такаси неинтересно, послушай тогда о чудесах, которые произошли в старину здесь в Усигомэ». Да, он был довольно хитрый старик. Что касается рассказа о Харе Такаси, то ему вряд ли можно верить. Я потом спросила у отца, и он, горько усмехнувшись, ласково сказал: «Ну, может, один раз Хара действительно сюда заходил, вряд ли дедушка выдумывает», – и погладил меня по голове. Дед умер, когда мне было шестнадцать. Я не особенно его любила, но когда его хоронили, очень плакала. Похороны были устроены самые пышные, может, поэтому я так взволновалась и расплакалась. Когда на следующий день я пошла в школу, все учителя выражали мне соболезнования, и я опять плакала. Одноклассницы тоже отнеслись ко мне с неожиданным сочувствием, так что было даже немного неловко. До школы, которая находилась в Итигае, я ходила пешком, но вообще-то в то время я чувствовала себя маленькой королевой, все в моей жизни складывалось удачно, даже более удачно, чем можно было того ожидать. Когда я родилась, отцу было сорок, он возглавлял отдел образования в Ураве, я была единственным ребенком в семье и росла окруженная самыми заботливыми попечениями и родителей, и всех окружающих. Я считала себя тихой, скромной девочкой, которую все жалели, но подозреваю, что на самом деле была капризной и своенравной. Поступив в женское училище в Итигае, я сразу подружилась с девочкой по фамилии Сэрикава, мне казалось, что я веду себя с ней очень ласково и приветливо, но боюсь, что в действительности была слишком заносчивой и ей было со мной трудновато, хотя со стороны могло показаться, что я отношусь к ней весьма дружелюбно. Сама же Сэрикава всегда и во всем безоговорочно мне подчинялась, и у нас неизбежно сложились отношения, подобные тем, что бывают между господином и вассалом. Сэрикава жила в доме напротив нашего, помните, там была кондитерская, которая называлась «Кагэцудо»? Впрочем, она существует и теперь и по-прежнему процветает. Там до сих пор продаются вафли со сладкой бобовой пастой и каштанами, так называемые вафли полнолуния, они всегда были предметом их гордости. Поколение за это время сменилось, теперь там всем заправляет старший брат Сэрикавы, трудится с утра до вечера, не покладая рук. Хозяйка тоже работящая, всегда сидит за кассой, принимает заказы по телефону и отдает распоряжения бойким мальчикам-подручным. Моя же подруга через три года после окончания школы, подыскав подходящего жениха, вышла замуж. Кажется, сейчас она живет в Корее, в Кёнсоне. Мы уже лет двадцать с ней не виделись. У нее красивый муж, он окончил частный университет в квартале Мита, я слышала, что он возглавляет довольно крупное газетное издательство в Кёнсоне. Мы с Сэрикавой продолжали общаться и после того, как окончили школу, причем я никогда не ходила в гости к ней, всегда она приходила ко мне, говорили же мы в основном о литературе. Она еще в школьные годы увлекалась Сосэки и Рокой, прекрасно писала сочинения, тогда как я в этой области была совершенно бездарна. У меня просто не было к этому никакого интереса. Тем не менее после окончания школы я, с трудом преодолевая скуку, стала читать книжки, которые иногда приносила мне Сэрикава, и постепенно пристрастилась к литературе. Вот только мне нравились книги, к которым Сэрикава относилась с пренебрежением, а те, которые ценила она, были недоступны моему пониманию. Мне нравились исторические романы Огая, а она смеялась, упрекая меня в старомодности, говорила, что Арисима Такэо гораздо значительнее и приносила его книги, но мне они казались непонятными. Возможно, теперь я отнеслась бы к ним иначе, но тогда видела в них одни пустые рассуждения, и мне было неинтересно их читать. Наверное, у меня были слишком примитивные вкусы. Тогда ведущими считались такие писатели, как Мусякодзи Санэацу, Сига Наоя, Танидзаки Дзюнъитиро, Кикути Кан, Акутагава Рюноскэ; мне больше всего нравились рассказы Сиги Наои и Кикути Кана, но Сэрикава опять надо мной смеялась, мол, они совершенно несостоятельны в идейном плане, но я не любила произведения, в которых слишком много отвлеченных рассуждений. Каждый раз, приходя ко мне, Сэрикава приносила свежий номер какого-нибудь журнала или только что вышедший прозаический сборник и принималась пересказывать сюжеты, сообщала разные сплетни о самих авторах, мне казалась странной такая ее увлеченность, но однажды мне открылось, что послужило тому причиной. Близкие подруги, как правило, любят показывать друг другу свои альбомы, и вот однажды Сэрикава принесла мне большой альбом с фотографиями. Я рассматривала фотографии одну за другой, краем уха слушая ее утомительно подробные разъяснения и стараясь по мере сил согласно кивать головой, и вдруг среди фотографий увидела портрет очень красивого студента, стоявшего с книгой в руке у розового куста. «Какой красавец!» – невольно воскликнула я, почему-то зардевшись. Сэрикава, что-то недовольно пробормотав, немедленно отобрала альбом и тут меня осенило: «Не иначе это…» «Да ладно тебе, – спокойно сказала я, – все равно я уже видела». Тогда, счастливо заулыбавшись, она заговорила скороговоркой: «Значит, ты догадалась? Да, с тобой надо быть начеку. Неужели ты действительно сразу поняла? Я тогда еще в школе училась. Или ты знала?» Я ничего не знала, и она тут же выложила все без утайки. Она действительно была прямодушной и бесхитростной особой. Оказалось, что с этим студентом, который был изображен на фотографии, Сэрикава обменивалась сообщениями в разделе писем одного журнала – знаете, бывает такой раздел, он называется, кажется, «Письма наших читателей» или что-то вроде, – они быстро нашли общий язык, что совершенно недоступно пониманию такого примитивного человека, как я. В общем, с этого все началось, потом между ними завязалась личная переписка, а когда Сэрикава окончила школу, то они по ее инициативе приняли решение связать свои судьбы. Этот ее избранник был вторым сыном владельца Йокогамской пароходной компании, он учился в университете Кэйо и обнаруживал прекрасные способности, возможно, в будущем он станет видным литератором… Все это и многое другое рассказала Сэрикава, но меня это скорее напугало, во всяком случае произвело весьма неприятное впечатление. Отчасти мне было завидно, на душе стало как-то муторно и сильно забилось сердце, но я постаралась не выдавать своих чувств, и сказала: «Вот и прекрасно! Не отступай!» Сэрикава, будучи особой впечатлительной, тут же надулась и набросилась на меня, чего раньше никогда не бывало: «Какая же ты злая, не можешь без колкостей! Всегда таишь за пазухой кинжал, ты такая бессердечная, всегда готова меня принизить, прямо Диана-охотница…» «Прости, я вовсе не хочу тебя принизить, – сказала я. – Может, я и выгляжу бессердечной, но такой уж у меня характер, у многих создается обо мне неверное представление. На самом деле меня просто пугают ваши отношения, слишком уж он красивый, твой друг. А может, я просто тебе завидую». Словом, я высказала ей прямо все, что думала, после чего она перестала дуться и развеселилась. «Знаешь, – призналась она, – я ведь только брату своему все рассказала, и он отнесся к этому примерно так же, как ты, то есть крайне неодобрительно. Он считает, что к вступлению в брак следует подходить более разумно и что я должна найти себе кого-нибудь поскромнее. Мой брат убежденный реалист, вполне естественно, что он так говорит, но мне нет дела до его мнения, будущей весной мой друг окончит университет, и мы сами все решим». И трогательно уверенная в себе, она гордо расправила плечи. Я слушала ее, с трудом улыбаясь и кивая. Меня восхищало ее прямодушие, я даже немного ей завидовала, во всяком случае собственная старомодная ограниченность стала казаться мне чем-то совершенно несносным. После того откровенного разговора отношения меж нами стали менее доверительными, девочки вообще странные существа – если между ними возникает мужчина, они, как ни близки были раньше, начинают друг с другом церемонничать и постепенно вообще перестают общаться. Ну, на самом-то деле наши отношения изменились не так уж и сильно, просто мы стали вести себя более сдержанно, вежливо раскланивались при встрече, не так много болтали, словно вдруг повзрослели. Мы обе избегали разговоров о том случае с фотографией, а тем временем год подошел к концу, потом наступила весна, нам с Сэрикавой было уже двадцать три, и вот в конце марта все это и случилось. Однажды вечером, часов в десять, мы сидели с мамой дома и шили что-то для отца из саржи. Вдруг служанка раздвинула сёдзи и поманила меня. «Ты меня?» – взглядом спросила я, и она с серьезным видом несколько раз кивнула. «А что такое?» – спросила мама, сдвигая на лоб очки. Служанка, кашлянув, неразборчиво пробормотала что-то вроде: «Пришел брат Сэрикавы, он говорит, у него какое-то дело к барышне». После чего опять закашлялась. Я тут же встала и вышла в коридор. Я сразу догадалась, в чем дело. Наверняка Сэрикава что-то сотворила. Я хотела пройти в гостиную, но служанка остановила меня. «В кухню, пожалуйста», – тихо сказала она и с озабоченным видом, будто случилось что-то чрезвычайное, склонив голову, мелкими шажками поспешила в кухню. В кухне было темно, у двери, улыбаясь, стоял брат Сэрикавы. Когда я училась в школе, он всегда крутился в лавке вместе с мальчиками-подручными, и мы каждый день по утрам и вечерам обменивались приветствиями. После того, как я окончила школу, он заходил к нам примерно раз в неделю, приносил заказанные сладости, и я запросто звала его братцем. Но он никогда не приходил так поздно, к тому же он вызвал меня тайком, наверняка с Сэрикавой что-то случилось, всполошилась я и, не дожидаясь, пока он заговорит, сказала: «Что-то вашей сестры давно не видно». «А вы знали?» – удивленно спросил он. «Нет». – «Правда? Она исчезла. Такая дура, ведь в этой литературе нет ничего путного. Но вы ведь тоже давно об этом знали?» «Да… – Слова застревали у меня в горле. – Я знала». «Она сбежала. Но я знаю, где она находится. Она ничего вам не рассказывала?» – «Нет, мы в последнее время почти не общались. А что случилось? Вы не зайдете? Я хотела бы вас кое о чем расспросить». – «Спасибо. Но я не могу. Я должен немедленно отправляться на поиски». – Тут я заметила, что он одет в хороший костюм и в руке у него чемодан. «Вы уже что-то решили?» – «Да, конечно. Сначала я им всыплю хорошенько, а потом заставлю пожениться».