Америка выбирает: от Трумэна до Трампа. Президентские выборы в США с 1948 г. Книга 2. «Бурные 60-е» – выборы 1960−1968 гг. Часть 1. 1960 год. Телевидение решает все!

Хрущев: Давайте испытаем? Выведите свои войска из Германии и Франции, а мы выведем из Германии, Польши, Венгрии и увидим, что режим Кадара, – а это режим венгерского народа, – будет здравствовать и процветать во веки веков…

Новинс: Какой крупный шаг, по вашему мнению, готовы сделать сейчас русские, русское советское правительство с тем, чтобы смягчить ту напряженность, о которой мы говорили?

Хрущев: Я считаю, что мы все время ищем эти шаги, и делаем их. Но если одна сторона будет делать шаги, а другая не будет, то мы ничего не добьемся. Мы ждем, когда Америка сделает со своей стороны шаги, и Англия, и Франция…

Новинс: Считаете ли вы, что в некоторых случаях Советский Союз был не прав или допускал ошибки в международных отношениях, которые привели к возникновению некоторых очагов напряженности?

Хрущев: Я не знаю, какие ошибки вы имеете в виду. Я допускаю, что, возможно, они были и с той, и с другой стороны. Я думаю, что обострение, которое получилось, видимо, было следствием желания со стороны капиталистических стран испытать нас. Когда ваши политические деятели говорят, что они готовы иметь с нами дело после «освобождения народа», который находится в «рабстве», то они имеют в виду социалистические страны Европы. Но господа, если вы так понимаете рабство, то я хочу сказать вам, что о рабстве мы имеем свое понятие. Мы считаем рабством для человека капиталистический строй…»[37].

Это большое интервью Хрущева американским журналистам все последующие дни начала июня было буквально в центре внимания всей страны и тем более – печати. Все крупнейшие газеты Америки, конечно же, выпустили по этому поводу на передовицах большие обзорные статьи. Так, именитый обозреватель «The New York Times» Джек Гульд писал, что для рядового американца передача с «мистером К» представляла собой «час волнующих откровений», отметив, что Хрущев в своей полемике «не находится в обороне», и призвав дать на его предложение «умный и положительный ответ», а не «противопоставить ему слепую оппозицию». Тему продолжил обозреватель «The New York Post» Макс Лернер, который писал: «Давайте признаем, что это беседа была хорошей телепередачей, хорошей политикой, и имела успех». Также он особо подчеркнул, что интервью Хрущева представляло собой «прямую, непосредственную беседу с широкой аудиторией», и предсказал, что «такой прямой контакт окажет далеко идущее влияние на будущие международные отношения». Обозреватель заметил, что в результате беседы «американская стандартная пропаганда в настоящее время подорвана»: «Мало сомнения в том, что русские лидеры призывают нас так искренне, как могут, уменьшить опасность атомной войны и ограничить борьбу демократического мира и коммунистического соперничеством, исключающим войну… Хрущев совершенно правильно отверг регистрацию атомных испытаний, отравляющих атмосферу, и президент Эйзенхауэр должен выступить с таким же простым и выразительным заявлением. Когда Хрущев выступает сейчас с предложением запретить экспериментальные взрывы, то это, несомненно, один из конкретных шагов к разоружению, которые мы должны приветствовать». «The New York Herald Tribune» в редакционной статье подчеркивала тот факт, что «Хрущев в своей беседе перед огромной американской аудиторией заявил, что война принесла бы человечеству большие бедствия, и что Советский Союз очень хочет мира». Откликнулся даже бывший посол США в СССР и один из идеологов «Холодной войны» Джордж Фрост Кеннан, который написал в газете «The New York Herald Tribune»: «Хрущев в своем интервью высказал много предложений, которые совершенно правильные». С некоторыми предложениями автор был не согласен, но предупреждал, что «в некоторых из тех областей, о которых говорил Хрущев, на карту поставлены исключительно важные, серьезные ставки, поэтому чрезмерная подозрительность со стороны Америки, может причинить немало вреда».

Но были и в целом негативные отзывы. К примеру, вашингтонский корреспондент «The New York Times» писал, что «предложения Хрущева о выводе американских и советских войск из стран Европы в качестве полезного первого шага в направлении разоружения, по мнению представителей американских официальных кругов, являются плохим предзнаменованием для переговоров о разоружении». «Вывод советских войск из Восточной Германии и Польши, Венгрии и Румынии, в то время как Соединенные Штаты и их союзники уйдут из Западной Германии, Франции и со своих других позиций в Европе, был бы, как говорят американские представители, плохой сделкой. К тому же, это вышло бы за пределы того, что разрешено обсуждать в качестве первого шага», – писал обозреватель.

Представитель Госдепартамента США сделал 3 июня специальное заявление в связи с интервью Хрущева. Он указал, что «изложенный в беседе Хрущева план вывода советских войск из стран Восточной Европы в обмен на вывод американских войск из Западных стран в качестве одного из шагов на пути решения проблемы разоружения является неприемлемым». В то же время в заявлении содержалось утверждение, что США будто бы «готовы принять любой шаг СССР, направленный на плодотворные переговоры по проблемам отношений между Востоком и Западом. Однако тут же возможность переговоров Государственный департамент ставил в зависимость от того, готово ли советское правительство «пересмотреть свою политику». В журналистских кругах сразу же обратили внимание, что столь быстрая отрицательная реакция внешнеполитического ведомства США на советские предложения по оздоровлению международной обстановки объяснялась «некоторой нервозностью, вызванной большим впечатлением», которое произвело на американскую общественность часовое интервью Хрущева[38].

Вашингтонский дипломатический обозреватель очень авторитетной консервативной газеты «The Christian Science Monitor» Стэнфорд заявил, что интервью Хрущева «произвело впечатление, и, в известной мере, встревожило высокопоставленных американских официальных лиц»: «Официальные круги Вашингтона встревожены также значением замечания Хрущева о «небольшом ограниченном шаге к разоружению». Явная готовность Москвы подойти к разоружению постепенно и не предлагать всеобъемлющего соглашения приветствуется в Вашингтоне. Но если московскую концепцию «первого небольшого шага» понимать так, как указал Хрущев, – вывод американских сил из Западной Германии и Западной Европы в ответ на вывод советских войск из Восточной Европы, – тогда она не интересует США»…

Некто Кэнхэм, редактор этой же газеты, писал: «Хрущев доказал американскому народу, что он проницательный, покладистый, уверенный в себе политик. Он – внушительная фигура на международной арене». Обозреватель напомнил о призыве Хрущева к мирному сосуществованию, несмотря на наличие разногласий.

Корреспондент «The New York Post» Лэш в свою очередь отметил тот факт, что «гибкий подход Хрущева к идее одновременного вывода войск Востока и Запада из Центральной Европы находится в центре внимания дипломатических кругов», и многие американские эксперты будто бы считают, что «вывод войск – это главный ключ к европейскому урегулированию, причем, Государственный департамент пытался предотвратить публичное обсуждение вопроса взаимной эвакуации вооруженных сил, по крайней мере, до тех пор, пока не будут проведены в сентябре западногерманские выборы».

Среди прочих, газета «The Washington Post & Times Gerald» писала, что спикер Палаты представителей Конгресса Сэм Рэйбурн, комментируя интервью Хрущева, заявил, что он «надеется на то, что Соединенные Штаты и Советский Союз как-то смогут договориться, чтобы прекратить испытание водородных бомб»[39].

6 июня пресс-секретарь Белого дома Дж. Хагерти заявил, что президент Эйзенхауэр не принял предложение NBC и других американских телесетей об ответе на интервью Хрущева (а такое предложение было высказано сетями президенту накануне). Газеты, между тем, продолжали взахлеб обсуждать интервью Хрущева. Так, обозреватель «The New York Herald Tribune» Джон Кросби писал о большом впечатлении, которое произвело выступление Хрущева на американских слушателей: «Мы видели дружелюбно настроенного, обаятельного человека, говорившего весьма авторитетно». Кросби считал передачу беседы Хрущева по ТВ «обнадеживающим свидетельством ослабления напряженности между двумя странами». «Четыре года назад такая передача была бы не мыслима. Еще большее значение имеет то, что переданная беседа ярче показывает те области, в которых между Соединенными Штатами и Советским Союзом существует согласие, а не разногласия. Мы хотели послушать Хрущева, а он хотел поговорить с нами. Это само по себе имеет большое значение», – отмечал журналист.

Не мог остаться в стороне, конечно же, и один из крупнейших обозревателей «The New York Times» Джим Рестон из Вашингтона. Комментируя замечания президента на пресс-конференции, расценивающие показ беседы Хрущева в США как «стремление радиокомпании приобрести известность», Рестон раскритиковал подобную позицию правительства и писал, что «проблема формулирования политики является трудным делом, которое, кажется, все больше ставит правительство в тупик с течением времени». «Одна из причин этого заключается в том, что правительство не научилось ни тому, как разъяснять свою политику, ни тому, как отвечать своим критикам. Советский Союз же сейчас находится в разгаре важной кампании, касающейся испытаний бомб и разоружения. Москва перенесла эту кампанию в Подкомитет Комиссии ООН по разоружению в Лондоне», – писал Рестон.

«The Variety», самый авторитетный в Америке журнал в сфере культуры и развития телевидения, в очередном номере на передовице писал: «У зрителей интервью Хрущева оттеснило на задний план все другие сообщения в американской и европейской печати. Такое внимание к этой беседе привело к потоку просьб от радио- и телекомпаний в Соединенных Штатах, пожелавших повторить эту передачу». Журнал также указывал, что кинопленка с записью беседы уже передана, в частности, английской компании независимого телевидения, одной австралийской компании, шведской правительственной телесети, канадской радиовещательной корпорации, Кубе и Мексике. В самих Соединенных Штатах, по данным журнала, будто бы уже было намечено повторить телепередачу по местным телесетям в Нью-Йорке, в Чикаго, Уичито, Канзас, Эвансвилле, Индиана, и в Гранд-Рапидсе, Мичиган. Более того, сама CBS не намерена была выступать с критикой интервью Хрущева, чего потребовали от нее в эти дни некоторые правые круги и органы печати. Президент компании CBS Стентон сообщал журналу, что отклонил поползновение руководителя правоконсервативной организации «Католики-ветераны войны», некоего У. Гилла, воспрепятствовать передаче интервью, а обозреватель «The New York Times» по вопросам телевидения Джек Гульд особо подчеркнул, что интервью Хрущева передавали 2 июня в США 105 телестанций и 100 радиостанций по всей стране![40]

Консервативно настроенная американская печать в лице «The Daily News» и «The Chicago Tribune», а также таких комментаторов с ярко выраженной антикоммунистической позицией, как Дэвид Лоуренс в газете «The New York Herald Tribune», принялась, наоборот, отрицать важность интервью Хрущева и обрушилась на него (интервью) с довольно жесткой критикой. Под влиянием этой критики и на фоне ее некоторые представители американского истеблишмента также выступили с собственными комментариями. Среди прочих выступили глава Пентагона Ч. Уилсон и бывший командующий силами НАТО в Европе генерал Грюнтер. Вице-президент Ричард Никсон, выступивший в Эшвилле, Северная Каролина, пытался оспорить факт возросшего интереса американцев к предложению Хрущева о выводе американских и советских войск из Европы, утверждая, что «подобное предложение выгодно только Советскому Союзу». Уилсон, выступивший в Бостоне, Массачусетс, пытался, как писали советские газеты, «рассеять впечатление, вызванное выраженной в интервью уверенности относительно укрепления Советского Союза и конечной победы социализма». В частности, он раскритиковал лозунг «догнать и перегнать Америку по мясу». Что же касается генерала Грюнтера, то он, выступая в Омахе, Небраска, заявил, что Хрущев «показал себя грозным оппонентом». Также генерал проявил «острую тревогу по поводу того влияния, которое интервью может оказать на положение в НАТО». Лидер республиканцев в Палате представителей Дж. Мартин, явно недовольный впечатлением, которое произвела беседа Хрущева, заявил, что было «неразумным предоставлять столь большую американскую трибуну главному коммунисту»[41].

Лето – осень 1957 года: гражданские права – первый кризис

Жизнь в Америке, впрочем, не стояла на месте. И уже вскоре тему «мистера К» вновь заслонил собой расовый вопрос, потому как уже 18 июня Законопроект о гражданских правах 1957 г. был неожиданно, пусть и при острых дебатах, принят Палатой представителей (286 голосами за при 126 против) при поддержке большинства обеих фракций (республиканцы разделились: 167 против 19, а демократы – 118 против 107). И 19 июня Законопроект поступил в Сенат.

Там, как и следовало ожидать, вокруг документа разыгралась настоящая драма. В этот момент лидер демократического большинства в Сенате Линдон Б. Джонсон из Техаса четко решил для себя одну вещь – именно ему, Джонсону, необходимо было приложить все силы, какие он мог, для того, чтобы принять этот Законопроект. Джонсон не только понимал, что Законопроект стал, своего рода, символом, но и что это «звездный час» для него лично как для политика… с президентскими амбициями, если вспомнить о безуспешной попытке его выдвинуться на съезде демократов в прошлом году. Та неудача только раззадорила Джонсона, разожгла в нем азарт, а люди, близко знавшие его, говорили, что сенатор – невероятно амбициозен, и все равно рано или поздно выдвинется в президенты. Теперь это был шанс заявить о себе как о крупном законодателе и «спасителе партии», ведь Законопроект рисковал расколоть ее. Все повторялось, как встарь: южные демократы в Сенате яростно выступали против документа, а северяне решительно поддерживали его. Сложность, как и раньше, заключалась в том, что сенаторы-демократы с Большого Юга десятилетиями бессменно возглавляли множество важных сенатских комитетов благодаря своему огромному опыту и срокам службы. Ведь, как правило, комитеты Сената США возглавляют т. н. старшие сенаторы, служащие дольше своих коллег от штата. Но поскольку вот уже почти век – с конца Реконструкции – все белые южане твердо голосовали только за демократов, в Конгресс от штатов Юга проходили в основном одни и те же лица – на чередующихся каждые 2 года выборах, и оба сенатора служили бессменно десятилетиями, оба становясь таким образом «старшими», в то время, как Север и другие регионы страны отправляли в Сенат все новых и новых людей – и часто вовсе не демократов. А право руководства комитетом в Сенате (в Палате представителей тоже действует такое неписанное правило, но оно проявляется не так сильно, т. к. срок службы там 2 года, а не 6 лет) в первую очередь имеют старейшины – а были это в основном демократы, да еще и сплошь «диксикраты». Так и появился этот удивительный феномен «захвата» южанами-демократами массы сенатских комитетов, причем самых важных: Международных дел, Сельского хозяйства, Бюджета, Вооруженных сил, Торговли и, конечно же, важнейшего – Юридического.

Вот и получилось, что Законопроект сразу же после Палаты поступил в Юридический комитет Сената, возглавляемый настоящим «диксикратом» Джеймсом Истлендом от Миссисипи. Он, пользуясь своими огромными правами главы комитета, тут же взялся радикально менять Законопроект, единолично (!) внося в него поправки. Не отстал от него и Ричард Рассел из Джорджии, который резко осудил Законопроект как «пример того, как федеральное правительство стремится навязать свои законы штатам». Джонсон в своем стремлении во что бы то ни стало добиться принятия документа начал тяжелейшую работу по… достижению компромисса. Ему нужно было как-то добиться с одной стороны поддержки от прогрессивных сенаторов – защитников гражданских прав, а с другой – не оттолкнуть от себя всех «диксикратов», которые, не стесняясь, просто выхолащивали Законопроект[42].

Поначалу могло показаться, что южане нанесли удар первыми – что именно их усилия привели к тому, что в Законопроект 24 июля была внесена т. н. Поправка Андерсона – Айкена. Но предыстория ее появления была следующей. Конечно же, изначально было очевидным, что южане не допустят принятия Законопроекта в его полном виде, например, с важной 3 Частью, которая уполномочивала генпрокурора США добиваться юридической помощи в делах о гражданских правах (возбуждать иски в суды). Логика компромисса склоняла лидера демократов Джонсона к принятию Законопроекта любой ценой, а потому это именно он убедил сенатора от Нью-Мексико Клинтона Андерсона, сторонника Законопроекта, внести особою поправку, которая бы удовлетворила всех «диксикратов» разом и исключала правоприменительные положения 3 Части документа. Будучи сторонником гражданских прав, Андерсон поначалу стал проявлять нерешительность, боясь, что его запишут в защитники сегрегации. И тут Джонсон проявил ставшую вскоре легендарной настойчивость и свое умение убеждать. Действуя из-за кулис, он буквально заставил Андерсона внести поправку вместе с коллегой-республиканцем, поэтому Андерсон и обратился к прогрессивному сенатору от Вермонта Джорджу Айкену, который согласился стать соавтором поправки. Южане, уже было решившие «похоронить» Законопроект своими многочисленными поправками в 4 Часть, рождавшимися в недрах Комитета Истленда, были в целом не прочь рассмотреть Поправку, касающуюся 3 Части.

На удивление, у республиканцев тоже оказалось не все гладко. Многие из GOP ориентировались на президента, но Эйзенхауэр изначально не выразил энтузиазма по поводу положений 3 Части документа. На пресс-конференции в те дни он назвал эту часть документа «скоропалительной», и вместо нее сделал акцент на положениях о праве голоса из 4 Части. Это уменьшило и без того ослабевающую поддержку документа среди республиканцев, многие из которых выступали против расширения федеральной власти – между прочим, по чисто консервативным соображениям идеи «прав штатов», что, даже несмотря на их симпатию к гражданским правам, роднило их с «диксикратами». Так, сенатор-республиканец от Айовы Бёрк Хикенлупер прямо назвал 3 Часть «нарушением гражданских прав белой расы». В общем, Поправка Андерсона – Айкена была принята Сенатом 52 голосами против 38. Голосование по Поправке разделилось не только по политическим или идеологическим мотивам – например, против нее неожиданно выступил такой консерватор, как Уильям Ноланд из Калифорнии, а поддержал (конечно, ради принятия всего Законопроекта) такой либерал, как Фрэнк Чёрч из Айдахо. Тут чувствовалось страстное желание лидера большинства Джонсона принять документ – каким бы он ни оказался в итоге.

В кулуарах Сената Джонсон с яростью кричал на сомневающихся коллег-демократов, что не собирается спокойно смотреть, как южане «похоронят» Законопроект, а потому их следует вновь упредить, к тому же и республиканцы в таком случае оставались бы на вторых ролях. Джонсон знал, что «диксикраты» хотят максимально ослабить положения 4 Части, касающиеся права голоса, и теперь его задачей снова стало убедить либералов согласиться на компромисс и… самим проявить инициативу. Так родилась новая, и инициированная вовсе не южанами, поправка. Она касалась суда присяжных. Дело было в том, что предполагаемые нарушители норм в области гражданских прав, как правило, имеют право на участие в их деле суда присяжных – во всех случаях, кроме исков о неуважении к суду. Поправка о суде присяжных (или Поправка О’Махони) как раз включала гарантию присутствия суда присяжных по гражданским искам о неуважении к суду, в том числе на Юге. Именно там такая норма права привела бы, например, к оправданию виновных в подавлении избирателей полностью белыми коллегиями присяжных, что гарантировало бы полную блокировку процесса предоставления избирательных прав черным.

Совершенно позорная с точки зрения многих либералов Поправка о суде присяжных была внесена не демократом-южанином, а слывшим умеренным сенатором от Вайоминга Джозефом О’Махони. Конечно же, с ним до этого «крепко» поговорил Джонсон…

2 августа Сенат принял и Поправку О’Махони – при большинстве демократов, как северных, так и южных: 51 голос за при 42 против (демократы голосовали – за 39 против 9, республиканцы – за 12 против 33). После голосования многие республиканцы открыто злились – злились в первую очередь на себя, злились за то, что не сумели по-настоящему возглавить дело защиты гражданских прав, а оказались вчистую переиграны лицемерными, искусственными, чисто тактическими схемами демократов, переиграны лично Джонсоном…

Очевидцы говорили, что после голосования эмоции у многих сенаторов буквально выплескивались наружу. К слову, Ричард Никсон, которому в конце июля Gallup дал 48 % поддержки республиканцев против всего 6 % у Генри Кэбота Лоджа (других лиц в опросе не было) тоже не смог тогда сдержать разочарования и гнева. Вице-президент в тот день сам председательствовал в зале Сената. Когда он выходил из зала, и репортеры спросили его о впечатлениях, он ответил: «Это один из самых печальных дней в истории Сената. Это было голосование… против права голоса». Кларенс Митчелл прошел в офис Уильяма Ноланда, чтобы обсудить с ним, что делать теперь, и с трудом смог поверить в то, что он там увидел: «Такой большой, сильный, жесткий Но-ланд на самом деле просто… сломался и заплакал»[43].

Примечательно, что несколько консервативных сенаторов-республиканцев, вначале проголосовавших за Поправку Андерсона – Айкена по соображениям идеи «малого правительства», теперь выступили категорически против Поправки о суде присяжных за ее намерение ослабить усилия по защите гражданских прав. Так, сенатор от Айдахо Генри Дворжак осудил скандальную Поправку О’Махони за то, что она «практически свела на нет всякую надежду на получение эффективного Законопроекта о гражданских правах»[44].

7 августа Законопроект о гражданских правах 1957 г. был принят Сенатом (72 голосами против 18) со всеми поправками и снова большинством обеих партий (республиканцы: все 43 за, демократы: 29 против 18). Против проголосовали только демократы-«диксикраты»: оба сенатора от Арканзаса, Алабамы, Джорджии, Луизианы, Миссисипи, Северной и Южной Каролин и Вирджинии.

Джонсон, как он думал, добился, чего хотел. Он также получил после всех этих перипетий в Сенате широкую известность. Gallup 11 августа 1957 г. включил его в свой первый за год опрос наиболее популярных в стране демократов. Правда, результаты опроса Джонсона не слишком обрадовали, хотя в него вошли только сенаторы – его подчиненные. На удивление, респонденты назвали лидером уже хорошо известного большинству американцев, но неудачливого участника вот уже двух президентских гонок Истеса Кефовера из Теннесси – он получил 29 %; следом, и это тоже стало неожиданностью, шел Джон Кеннеди из Массачусетса, недавний лауреат Пулитцеровской премии – у него было 23 % поддержки; только потом с большим отставанием шел техасец Джонсон – 8 %; далее расположились сенаторы Губерт Хэмфри из Миннесоты и Стюарт Саймингтон из Миссури – у обоих было всего по 5 %; 14 % опрошенных назвали другие фамилии, а 16 % вообще не определились.

Но вышло так, что история с Законопроектом о гражданских правах только начиналась. 27 августа Палата представителей, рассмотрев доработанный сенаторами документ, согласилась со всеми его поправками – 279 голосов за при 97 против. Но поскольку Палата немного отредактировала при рассмотрении сам текст Законопроекта, из-за процедурного правила документ вновь поступил на повторное рассмотрение Сената уже на следующий день, 28 августа. Это был шанс для самых упертых «диксикратов», принципиально не желавших принимать Законопроект. Таким и был одиозный Стром Тёрмонд, сенатор от Южной Каролины, трижды голосовавший как против обеих поправок, так и против самого проекта закона. Он заявил, что Законопроект представляет собой «жестокое и необычное наказание», и что он, Тёрмонд, надеется «просветить страну» с помощью… «продленной до бесконечности речи», то есть филибастера[45].

Правила Сената тогда допускали (и допускают поныне) практически неограниченное по времени обсуждение любого законопроекта, а филибастер давно уже стал излюбленным средством использования этого правила неограниченного регламента в целях предотвращения принятия неугодного законопроекта. По процедурным правилам филибастер может быть прекращен голосованием самих же сенаторов: для этого необходим определенный процент голосов – большинство в 2/3 Сената (т. е. не менее 67 голосов). Получить столь много голосов далеко не всегда оказывается в американском Сенате просто. На это и был расчет Тёрмонда. Его усилия в первую очередь сосредоточились на противодействии конкретному положению Законопроекта, которое касалось незначительных случаев неуважения к избирательным правам. Положение (один из разделов 4 Части) позволяло среди прочего, например, рассматривать такие дела судьей без присяжных, но допускало повторное рассмотрение дела, т. е. апелляцию – но уже с присяжными, если наказание при первом судебном разбирательстве превышало 45 дней тюрьмы или 300 долл. штрафа. Эта мера была внесена в Законопроект путем компромисса между умеренными республиканцами и демократами-либералами, хотя, по мнению ряда историков, она имела очень небольшое практическое значение, поскольку многие судьи (особенно на Юге) и так не стали бы рассматривать подобные дела без присяжных, если бы возникала хоть малейшая вероятность апелляции. Однако Тёрмонд и другие сенаторы-южане усмотрели в этом безобидном в общем-то положении нарушение права подсудимого на суд присяжных, которое гарантируется Конституцией США[46].