УНГКУ

«Спи, мой мальчик, спи крепко. Духи леса сторожат твой сон… Завтра солнце взойдет, и новый день принесет новые чудеса…»

Айан замер, как вкопанный, пораженный в самое сердце. Сердце в груди заколотилось, бешено, пытаясь вырваться наружу, ударяя в ребра. Это был тот самый голос, ту самую, забытую песню, которую он часами, до головной боли, пытался воскресить в памяти и не мог. Та самая мелодия, что была стерта, выжжена ледяным дыханием сихиртя. Она звучала так ясно, так близко, так физически ощутимо, будто Айта стояла за ближайшим деревом, прислонившись к нему, и пела только для него.

– Мать? – вырвалось у него хриплым, сдавленным, разбитым шепотом.

Он рванулся на звук, слепо, не разбирая дороги, раскидывая хлесткие ветки, спотыкаясь о скрытые под снегом корни. «Мать!» – уже громче, почти крича, в голосе которого была и надежда, и отчаянная мольба. Но чем быстрее он бежал, чем яростнее продирался сквозь чащу, тем тише, призрачнее становился голос. Он растворялся в шелесте листвы, в скрипе снега под его же ногами, в биении его собственной крови в висках, пока не исчез совсем, не растворился, оставив после себя лишь оглушительную, насмешливую, давящую тишину.

Айан остановился, тяжело дыша, пар вырывался из его рта клубами, легкие горели. В груди саднило, не от бега, а от этой внезапной, жестокой потери. Это была не просто потеря. Это была пытка. Самая изощренная. Дать ему на секунду, на одно короткое мгновение, вкус того, что он утратил, того, что было для него дороже жизни, – и тут же, безжалостно отнять. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони даже сквозь рукавицы, и гнев, горячий, слепой, бессильный, закипел в нем, поднимаясь комом в горле.

– Покажись! – крикнул он в окружающую его хвойную, сгущающуюся темень, в этот молчаливый, враждебный лес. – Покажись, дух озорной! Или ты только и можешь, что подло шептать, как вор, крадущий последнее?!

В ответ лес будто сжался, притих еще больше, втянул голову в плечи, как живое существо. И из этой новой, более глубокой, зловещей тишины, родился другой голос. Грубый, хриплый, до боли знакомый, полный презрительной, самодовольной усмешки. Голос Хомы. Его бывшего друга.

«Думал, он свой? Нет, брат, он никогда своим не был. Присмотрись к нему. Смотри, как ходит – весь в мать, вся эта его плавная, крадущаяся шаманская поступь. Он не охотник. Он – ошибка природы. Чума в человеческом обличье. И мы эту ошибку исправили. Выпроводили, как паршивую собаку».

Айан почувствовал, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Он резко обернулся, ожидая увидеть бывшего друга, его насмешливую, самодовольную ухмылку, его предательский взгляд. Но вокруг, в синеве сумерек, никого не было. Только деревья, молчаливые, равнодушные и оттого еще более страшные свидетели его унижения.

«Изгой, Айан. Чумной. Отмеченный. Лучше бы тебя и не рождалось. Мир стал бы чище».

Голос звучал то слева, то справа, то словно доносился сверху, с заснеженных ветвей вековых кедров, то снизу, из-под земли. Он вкрадывался в самое ухо, шептал прямо в мозг, в самые потаенные, уязвимые уголки сознания. Айан зажал уши ладонями, прижав их изо всех сил, но это не помогало, было только хуже. Голос звучал не снаружи, а изнутри, рождался в его собственной голове, был эхом его самых глубоких страхов.

«Ты думал, ты сильный? Что ты можешь выжить один? Ты всего лишь испуганный щенок, который бежит, поджав хвост, от своего же отражения в луже. Ты никому не нужен. Ни людям, ни духам. Твое место – сгнить в этой чащобе, стать удобрением для мхов, и никто и никогда не вспомнит твоего имени. Оно будет вычеркнуто, как стирают след на песке».

– Замолчи! – зарычал Айан, срываясь на крик, и его голос, дикий и надломленный, огласил лес. Он выхватывал нож, тот самый, что был ему верным товарищем на множестве охот. Он размахивал им в пустом, холодном воздухе, как безумный, рубил невидимого врага. – Я заставлю тебя замолчать! Я вырежу твой лживый язык!

Он рубил воздух, хлесткие ветки, ствол ближайшей пихты, с которой летели щепки и куски коры. Он метался по небольшой заснеженной поляне, задыхаясь от ярости, от бессилия, от отчаяния, которое подступало к горлу, как черная, соленая волна. А голос Хомы тем временем смеялся ему в лицо, громко, издевательски, безжалостно, и этот смех был страшнее любых угроз.

И сквозь этот оглушительный, разрывающий душу хохот, словно пробиваясь из-под толщи земли, из самой преисподней, прорвался новый. Тонкий. Детский. Надтреснутый от слез. Голос девочки Чейне. Маленькой, беззащитной, которая смотрела на него с восхищением.

«Айан, почему ты ушел? Ты же обещал… ты же обещал показать мне, как стрелять из лука, как мой старший брат… Почему ты всех нас бросил? Это из-за тебя олени ослепли! Из-за тебя всем страшно! Это ты во всем виноват!»

Это был последний, самый точный, самый безжалостный удар. Удар ниже пояса. Нож выпал из его ослабевших, дрожащих пальцев и беззвучно, как живой, утонул в рыхлом, белом снегу. Айан опустился на колени, как подкошенный. Он больше не мог. Не мог бороться. Не мог кричать. Не мог даже злиться. Голоса – эхо его матери, его друга, невинного ребенка – оплели его, как ядовитые лианы, сжимая горло, выкачивая из него всю волю, всю уверенность, всю остатки самоуважения. Они выворачивали наружу все его страхи, все сомнения, всю горечь и боль изгнания. Он был гол, как червь, беззащитен и жалок перед этим невидимым, но всеслышащим судом.

«Чистые помыслы…» – пронеслось в его воспаленном, изможденном сознании обрывком какой-то старой, почти забытой сказки, которую он слышал в детстве. И тут, как удар молнии в кромешной тьме, его осенило.

Он вспомнил. Вспомнил целиком, слово в слово, то самое предание, что рассказывала ему мать у костра, пугая его, маленького, лесными духами, когда он боялся засыпать. Предание о Лесном Шепотнике.

«Лесной Шепотник – это не злой дух, не вредитель. Он – хранитель. Страж порога между миром людским, суетным и шумным, и миром дикой, первозданной, истинной духовности. Он не любит суеты, громких слов, спешки и злых, корыстных намерений. Он сбивает с пути не для вреда, не из жестокости. А чтобы проверить путника. Испытать его сердце. Заглянуть в самые потаенные его уголки. Тот, кто идёт с чистыми помыслами, с открытой, как ладонь, душой, без лукавства и злобы, в конце концов выйдет к цели кратчайшей, самой прямой тропой, ибо сам лес, видя его чистоту, укажет ему дорогу, проведет его, как друга. Тот же, кто идёт со злом в сердце, с ложью на устах, с тьмой в душе, будет блуждать в его владениях вечно, будет ходить по кругу, пока разум его не помутится, пока он не забудет собственное имя, не став еще одним бледным, вечно стенающим призраком в бесконечном хороводе его голосов».

Айан медленно, с невероятным усилием, поднял голову. Голоса вокруг еще звучали, шептали, смеялись, плакали, обвиняли. Но теперь он слушал их иначе. Не как реальные, внешние угрозы, а как эхо. Громкое, болезненное, искаженное эхо его собственной души. Его собственных демонов.

«Спасти общину из чувства долга, а не любви…»

Слова Бабушки Аанчал, сказанные им тогда в темноте ее хижины, прозвучали в памяти с новой, оглушительной, почти физической ясностью. Он всегда, с самого начала, считал свой помысел чистым, праведным. Он хотел спасти их! Спасти свой народ от неведомой напасти! Но теперь, прислушавшись к самому себе, заглянув в ту бездну, что открыли ему эти голоса, он с ужасом и стыдом понял горькую, неприкрытую правду. Да, он хотел их спасти. Но не потому, что любил их всем сердцем, как свою плоть и кровь. А потому, что хотел доказать. Доказать Тумату, Хоме, всем им, всем этим испуганным, озлобленным лицам, что он не «порченный», что он не несет несчастья, что он не виноват в смерти матери. Что он – великий, умелый охотник, достойный сын своего отца, а не наследник проклятия матери. Его движущей силой была не любовь, не сострадание, а гордыня. Обида. Жажда справедливости, да, но прежде всего – желание восстановить свою поруганную, растоптанную честь.

А что такое спасение из долга, а не из любви? Что такое подвиг, совершенный из желания доказать свою правоту? Это не чистое помышление. Это расчет. Эгоистичный, глубоко личный расчет. А расчет, каким бы благородным он ни казался, – это уже форма лжи. Лжи самому себе. И Лесной Шепотник, Хранитель Границы, чуткий, как самый чувствительный прибор, видел, чувствовал эту ложь в его сердце. И потому сбивал его с пути. И потому насылал на него эти голоса, которые были не нападением извне, а лишь отражением, проекцией его внутренних, тщательно скрываемых демонов.

Отчаяние, сковывавшее его тело и душу, стало понемногу отступать, отливать, как морской прилив, сменяясь странным, холодным, почти безразличным спокойствием. Он поднялся с колен, отряхнул с малицы снег. Вытер лицо грубой рукавицей, смахнув с ресниц намерзший иней. Поднял нож, долго смотрел на его холодный, стальной блеск, а потом медленно, нехотя, вложил его в ножны. Он был ему больше не нужен. Против этого врага сталь была бессильна.

Голоса еще шептали, смеялись, плакали, выкрикивали обвинения. Но теперь он не реагировал на них. Он слушал их, как слушают отдаленный шум ручья или завывание ветра в трубе – не вникая в смысл, не пытаясь понять слова, но воспринимая их как часть общего фона, как часть целого, сложного организма леса.

Он перестал искать тропу. Перестал лихорадочно сверяться по мху на стволах и положению бледного пятна солнца за облаками. Он просто стоял посреди поляны, посреди этого хоровода голосов. Закрыл глаза, отсекая визуальные помехи. И попытался сделать то, что еще несколько часов назад показалось бы ему верхом безумия, полным отказом от реальности. Он попытался слушать. Не ушами. А тем, что Бабушка Аанчал назвала сердцем. Тем самым сердцем, которое он всю жизнь пытался окаменить, сделать неуязвимым.

Сперва было ничего. Только его собственное прерывистое дыхание, белый шум в ушах и навязчивые, неумолкающие голоса. Потом, с огромным усилием, он начал отодвигать их на второй план, как отодвигают назойливую занавеску. И тогда он начал различать другие, более тихие, но более настоящие звуки. Скрип веток на ветру, каждый со своим тембром. Тонкий, хрустальный треск мороза, сковывающего выступившую на стволе смолу. Писк какой-то невидимой мыши, копошащейся под толщей снега в своих тайных ходах. Далекий, едва уловимый, но ритмичный стук дятла, будто метроном, отсчитывающий время этого мира.

Он слушал, отрешившись от всего, и постепенно эти разрозненные, хаотичные звуки начали сливаться в нечто единое, целостное. В сложную, многослойную, бесконечно глубокую симфонию леса. В его дыхание. В его голос. В его вечную, неторопливую песнь. И в этой песни не было ни злобы, ни насмешки. Была лишь жизнь. И наблюдение.

И тогда, в самый разгар этого нового, непривычного слушания, он его увидел.

Он не появился из-за дерева, не вышел на поляну. Он просто… возник. Словно был там всегда, составлял неотъемлемую часть пейзажа, просто Айан до сих пор не мог его разглядеть, был слеп. Он стоял, почти сливаясь с огромным, замшелым, седым от лишайников кедром, и казался его живым воплощением, его душой, принявшей зримый облик.

Это был высокий, невероятно худой старик, но старость его была не человеческой, хрупкой и болезненной, а древностью скал, вековых деревьев – могучей, неспешной, полной скрытой силы. Его длинные, спутанные, седые волосы и такая же, до пояса, борода сплетались и перетекали в серебристые лишайники, свисавшие с ветвей. Лицо было покрыто глубокими морщинами, похожими на трещины коры, а из-под нависших, мохнатых бровей глядели глаза цвета влажного, старого мха – глубокие, неподвижные, всевидящие и всепонимающие. На нем был плащ, сотканный из переплетенных живых кореньев, мхов и шкур неизвестных, странных зверей, а в длинной, узловатой руке он держал посох из причудливо изогнутого, отполированного временем дерева, увенчанный огромной, смолистой шишкой старого кедра.

Это был он. Хозяин. Дух-хранитель. Лесной Шепотник.

Он не двигался и не говорил. Он просто смотрел на Айана своим мшистым, проницательным, завораживающим взглядом, и в этом взгляде не было ни гнева, ни одобрения – лишь безмерная, вселенская глубина.

Айан не почувствовал страха. Ни капли. Только огромное, давящее, смиряющее благоговение перед этой древностью, перед этой силой, которая была самой природой. Он сделал шаг вперед, преодолевая невидимое сопротивление воздуха, и медленно, уважительно, как перед старейшиной рода, склонил голову.

– Хозяин, – произнес он тихо, почти шепотом, и его голос, такой тихий, прозвучал неестественно громко и четко в наступившей абсолютной тишине. Голоса, до этого неумолкаемые, мгновенно, как по команде, смолкли. Воцаренная тишина была оглушительной.

Дух леса молчал еще некоторое время, изучая его, будто читая книгу его жизни, перелистывая страницы его поступков, мыслей, страхов. Потом его губы, тонкие и похожие на сухие древесные грибы, едва заметно шевельнулись, и голос, похожий на одновременный шелест тысяч листьев, скрип старых сучьев и гул земли, прозвучал прямо в сознании Айана, минуя уши, рождаясь прямо внутри его черепа.

«Наконец-то. Перестал метаться, как птица в клетке. Перестал кричать на ветер. Усталые ноги находят дорогу быстрее, чем усталый, ослепленный собственным «я» ум. Ты успокоился. И мир вокруг тебя успокоился».

Айан не нашелся, что ответить. Не было слов, достойных этого момента. Он просто стоял, чувствуя на себе всю невыразимую тяжесть этого взгляда, этого присутствия.

«Ты искал путь. Упрямо, напролом. Но твой компас был ложным, его стрелка колебалась от твоего гнева. Ты шел, чтобы доказать им, а не чтобы найти истину. Чтобы взять, отвоевать свое, а не чтобы понять, что тебе на самом деле нужно. Лес чувствует это. Я чувствую это. Земля чувствует каждую твою фальшивую ноту».

– Я… я ошибался, – признал Айан, и в этом простом, искреннем признании не было унижения, не было слабости. Было лишь горькое, трезвое, очищающее осознание правды. Правды о себе самом.

«Ошибка – это тоже путь. Просто очень долгий и утомительный», – прошелестел, пророкотал Шепотник, и в его мшистых глазах, казалось, мелькнула искорка чего-то похожего на суховатую усмешку. Он сделал едва заметное, плавное движение своим корявым посохом, и Айану показалось, что деревства вокруг, сами стволы и ветви, слегка, почти неуловимо сдвинулись, разомкнулись, открывая прежде невидимую, узкую, поросшую мягким, изумрудно-зеленым мхом тропинку, уходившую в самую гущу чащи.

«Чтобы найти путь, перестань его искать. Слушай. Мир всегда говорит с тобой. Шепчет, поет, кричит. Но ты был глух, оглушен барабанной дробью собственного эго. Ты пытался навязать ему свою волю, свой порядок, свой маршрут. Но порядок леса – он иной. Он – в кажущемся хаосе жизни, смерти и вечного возрождения. В бесконечной песне ветра и в великом, всепонимающем молчании камня. Ты – часть этого порядка. Но ты забыл об этом».

Айан перевел взгляд с открывшейся, как по волшебству, тропы, снова на Духа Леса, на этого древнего хранителя.

– Мне нужно найти сихиртя. Тех, кто живет под камнем. Это мой… путь.

«Чтобы найти одни врата, нужно пройти через другие», – ответил Шепотник, и в его глазах снова мелькнула та же усмешливая искорка, но на сей раз приправленная какой-то бездонной грустью. «Твой путь лежит не прямо к ним. Он лежит через тебя самого. Через самые темные и самые светлые уголки твоей души. Ты нашел одну ложь в своем сердце. Самую большую, но не единственную. Ищи остальные. Вспаши свою душу, как вспахивают целину. Только тогда, когда ты будешь честен с собой до конца, ты будешь готов. Готов услышать. Готов увидеть. Готов принять».

И прежде, чем Айан успел что-то спросить, что-то понять до конца, образ Лесного Шепотника начал таять, расплываться. Он растворялся в воздухе, как дым от костра, смешиваясь с вечерними тенями, с густым запахом хвои и влажной земли, с тихим, вечным шелестом листвы. Через мгновение на его месте остался лишь старый, могучий кедр, ничем не отличавшийся от других, а в ушах Айана, вернее, в самой глубине его сознания, звенела, затухая, последняя фраза, похожая на легкий, прощальный вздох ветра:

«Слушай… просто слушай…»

Айан остался один. Снова один. Но одиночество его теперь было совершенно иным. Оно не было пустым, выжженным, враждебным. Оно было наполнено. Наполнено звуком. Тишиной, которая была музыкой. Песнью леса, его дыханием, его жизнью. Он глубоко, полной грудью вздохнул, и впервые за многие дни, недели, maybe even years, холодный воздух показался ему не враждебным, а живительным, чистым и по-настоящему свежим.

Он посмотрел на ту самую тропинку, что указал ему Шепотник. Она вела вглубь самой чащи, туда, где лес смыкался особенно плотно, образуя темный, почти непроницаемый зеленый тоннель. Он не знал, куда она выведет. К Перевалу Двух Ликов? К пещере? Или просто к новому испытанию? Но он знал, что теперь будет идти иначе. Не так, как шел раньше.

Он ступил на мягкий, упругий, как ковер, мох и пошел. Не бежал, не пробивался с силой. Он шел медленно, осторожно, стараясь слушать. Шепот ветра в иголках кедра. Глухое бормотание невидимого ручья подо льдом и снегом. Ритм собственного сердца, который наконец-то бился ровно и спокойно.

И лес, до этого враждебный, замкнутый, обманывающий, словно принял его. Ветви больше не хлестали его по лицу, а мягко, почти ласково расступались перед ним. Тропа не исчезала, не петляла бессмысленно, а вела его все дальше и дальше, в самую сердцевину древней, дремлющей тайги, навстречу новым испытаниям.

Айан шел, и в его душе, вывернутой наизнанку голосами и очищенной встречей с Хранителем, медленно, по капле, как тающий снег, начинало прорастать семя нового, еще хрупкого понимания. Путь – это не линия на карте, не расстояние между двумя точками. Это состояние души. Это готовность меняться, слышать, принимать. И чтобы дойти до цели, чтобы найти тех, кто живет под камнем, нужно было сначала, самое главное и самое трудное, найти и принять самого себя.

А где-то впереди, за многими днями этого нового пути, его уже ждал Перевал Двух Ликов и новые, еще более трудные и безжалостные испытания.

Глава 8 Перевал Двух Ликов

Лес Голосов отпустил его не сразу, неохотно, словно не желая расставаться с тем, кто наконец-то научился его слушать. Еще несколько дней Айан шел по его запутанным, невещественным тропам, но теперь он шел не как пленник, а как гость, принявший правила дома. Он не боролся с шепотом из-за спины, а прислушивался к нему, и шепот этот терял свою зловещую силу, превращаясь в фон, в невнятный гул жизни. Он слушал. И лес, в ответ, открывал ему свои сокровенные тайны. Он показывал ему скрытые родники с водой, сладкой и живительной, даже в лютый мороз, воду, что пахла мхом и глубиной. Выводил на поляны, где под снегом, будто спрятанные самою землей, скрывались сухие, но питательные ягоды вороники, словно угольки, тлеющие в белой пепле. И однажды утром, раздвинув завесу из колючих еловых лап, тяжелых от инея, Айан увидел, что лес закончился.

Перед ним открывалась грандиозная, леденящая душу панорама. Он стоял на краю высокого уступа, а внизу, застывшая в ледяном безмолвии, лежала обширная межгорная долина. И посреди нее, подобная гигантскому разлому в самом теле мира, вздымалась в небо гряда острых, черных, как вороново крыло, скал. Это был Перевал. Но не просто горный проход. Это было нечто иное, живое и древнее.

Две исполинские скалы, стоящие по обеим сторонам узкого, занесенного снегом прохода, имели удивительную, почти скульптурную форму, будто их высек не ветер, а чья-то могущественная рука. Одна, что справа, напоминала лицо, искаженное беззвучным, почти истерическим смехом. Широкий рот, растянутый в неестественной ухмылке, глубокие впадины глаз, словно взирающие на мир с вечной, горькой насмешкой. Другая, слева, была его зеркальным, но оттого еще более жутким отражением – тем же контуром, но с выражением бездонной, леденящей скорби. Глаза ее были закрыты, из-под сомкнутых век струились ледяные наплывы, похожие на слезы, а рот был скривлен в немом, отчаянном крике.

Перевал Двух Ликов. Айан слышал о нем. Слышал шепотом, с оглядкой, как говорят о месте, где кончается одна реальность и начинается другая, где тропы, протоптанные людьми, обрываются, и начинаются тропы, проторенные духами. И теперь, глядя на эти каменные лики, он вспомнил легенду. Ту самую, что рассказывала мать, сидя у огня и плетя свою бесконечную, таинственную вязь из слов и образов, вязь, в которой он тогда не видел никакого смысла.

«В давние времена, когда мир был молод и гибок, а люди еще помнили язык зверей и умели разговаривать с ветром, жили два брата-близнеца. Они были так похожи, что даже родная мать порой не могла их различить, и для нее они были единым целым. Но души их были столь же различны, как день и ночь, как солнце и беззвездная полночь. Один из братьев, которого звали Кутуй, видел в мире только хорошее. Утреннюю росу он называл слезами радости небес. Проливной дождь – песней туч, умывающих землю. Даже в укусе змеи он находил мудрость, ибо она учила осторожности и уважению. Его сердце было легким, как пух полярной куропатки, и смех его звенел, как ручей весной, разбивающий зимние оковы. Другой же, Кутур, видел лишь плохое, ибо его взгляд был затуманен болью. В росе он видел предвестие гнили, в дожде – гнев духов, а в змеином укусе – подтверждение всеобщей злобы и коварства. Его сердце было тяжелым, как валун, вмерзший в вечную мерзлоту, а глаза всегда были полны слез, ибо мир казался ему огромной, неисцелимой раной. И пришла к ним смерть. Не жестокая и внезапная, а тихая, как вечерний сумрак, как последний вздох угасающего костра. И встала она перед ними и сказала: «Пора. Ваши земные пути завершены». Но братья посмотрели друг на друга и поняли, что не могут идти вместе. Кутуй не мог последовать в мир, где, как он думал, царит вечный плач и уныние. А Кутур не мог ступить в мир бесконечного, по его мнению, легкомысленного смеха. Их пути разошлись навеки. Дух Смеха, Кутуй, ушёл в Верхний мир, к светлым богам, где радость льется через край. Дух Плача, Кутур, спустился в Нижний мир, к теням предков, где, как он верил, можно было выплакать всю скорбь мира, всю его несправедливость. А на границе миров, там, где их дороги окончательно разошлись, они оставили свой образ – два каменных лика, обращенных друг к другу и в то же время в вечном развороте. Чтобы напоминать каждому путнику, каждому, кто осмелится ступить за грань: каждый путь – это и радость, и горе. И чтобы пройти дальше, нужно принять и то, и другое, впустить их в свое сердце. Ибо тот, кто ищет лишь смеха, становится пустым и легкомысленным, его душа высыхает. А тот, кто видит лишь слезы, превращается в камень от горя, его сердце покрывается льдом».

Стоя перед этим исполинским памятником вечного выбора, Айан почувствовал, как по его спине пробегает холодок, не имеющий отношения к колючему морозу. Это был холод осознания, страх перед внутренней бездной, которую ему предстояло перейти. Он понял, что это не просто красивая метафора, придуманная стариками у костра. Это – испытание. Суровый и беспристрастный порог. И чтобы перешагнуть его, ему предстоит заплатить свою цену, и цена эта – часть его самого.

Он начал спуск в долину. Дорога была крутой и опасной, усыпанной обломками камней, скрытыми под ненадежным покровом снега. Каждый шаг мог стать последним. Ветер здесь дул с обеих сторон перевала, сталкиваясь над его головой в непримиримой, вековой схватке. Он свистел в ущелье, завывал в расщелинах, и Айану чудилось, что это не просто ветер – это два голоса, два брата, все еще спорят, все никак не могут найти согласия, и их вечный спор вымораживает саму душу этой долины.

Он дошел до самого подножия каменных исполинов и остановился, запрокинув голову. Узкий проход, заваленный снегом, зиял перед ним, как вход в иное измерение, как пасть каменного зверя. Воздух здесь был густым, мерцающим, словно насыщенным мельчайшими кристаллами не энергии, но самой древней магии. Тишина стояла абсолютная, давящая, звенящая в ушах оглушающим гулом. Даже ветер, яростный секунду назад, умолк, затаив дыхание, замер в ожидании.

Айан сделал первый шаг в теснину. Снег хрустнул под его ногой, и этот звук прозвучал громче любого выстрела.

И мир перевернулся.

Не физически, не в пространстве. Его не швырнуло, не ударило. Пространство вокруг него дрогнуло, поплыло, как отражение в воде, в которую бросили камень. Скалы, снег, свинцовое небо – все смешалось в калейдоскопе бесформенных красок и звуков, закрутилось воронкой, втягивая его в свою сердцевину. Айан почувствовал приступ тошноты и головокружения, его вырвало из привычной, твердой реальности и швырнуло в водоворот чего-то запредельного, не имеющего ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего.

Когда мир снова обрел форму, он стоял не в ущелье. Он стоял в стойбище.