Редут Жёлтый

– Уведите, – приказал кайсакам Ирек. – Я подумаю, как наказать раба за его гордыню. Не кормить, не поить… Нужду справлять из ямы тоже не выпускайте.

* * *

Поздняя осень…

Дуют ветры то со степи, то со стороны реки Сакмары. По небу плывут лохматые дождевые тучи.

Пантелей Исаевич сидел в горнице за столом в глубокой задумчивости.

Сколько времени минуло с той поры, как ушла из дома старшая дочь Мария? Сколько долгих лет? Пантелей Исаевич уже и думать о ней забыл. Уехала, не кажет носа, ну и ладно. А атаман взял вот и удружил. Не спросясь и не посоветовавшись, написал и отправил ей письмо.

У Пантелея Исаевича вдруг всплыло в памяти далёкое прошлое, которое показалось ему недавним, и, что самое досадное, он никак не мог изменить его и оттолкнуть от себя. Стояло оно в глазах, тревожило и пугало. Он думал, всё, вырвал из сердца с корнем старшую дочь. Вышла замуж за кубанского казака, укатила с ним на Кавказ и… будто пропала. Ни одного письма она не прислала за десять лет и ни разу родителей навестить не приезжала.

От чего случилось так? Почему он дал согласие на их брак, Пантелей Исаевич никак не мог понять. Как-то всё спонтанно получилось. Но случилось ведь! Казалось, он шибко обиделся на Марию и забыл её, но… не совсем с корнем выдернул из сердца, не получилось.

«Ах, Мария, Мария! – думал он. – Как мне сейчас хочется увидеть тебя. Если обдумать всё спокойно, рассудительно, тогда и понимание придёт, что как была ты нашей любимой доченькой, такой и останешься…»

Пантелей Исаевич зажмурился. А когда открыл глаза, так сразу всех своих детей увидел перед собой. Старший сын, давно уже погибший в схватке с кайсаками, только мелькнул и сразу же исчез, будто за дверь из избы вышел. Мария, лет восьми, в цветастом до колен сарафанчике, сидела напротив и смотрела таким ясным и чистым взглядом, что слёзы умиления показались на глазах старого казака. А вот Матвей, всклокоченный, раздосадованный, пытается вытянуть из реки рыбину, попавшуюся на крючок его удочки…

Но вот он исчез куда-то, а в душе Пантелея Исаевича осталось желание увидеть, вытянул ли упрямец из реки добычу или нет. А вот Тамара…

Во дворе залаяла собака, и Пантелей Исаевич встрепенулся.

– Вот ёшкин кот, – прошептал он. – Или сызнова этот стервец Сабирка явился коня Матвея выпрашивать? Как отвадить этого поганца, ума не приложу…

Соседа Сабиржана Бакиева Пантелей Исаевич люто возненавидел с того самого дня, когда он вернулся в посёлок и привёл коня, которого Матвей забрал у кайсаков и сразу же объездил.

На вопрос Пантелея Исаевича, где сын, Сабиржан смутился и понёс такую околесицу, что трудно было понять, о чём он говорит. Татарин говорил, говорил, а Пантелей Исаевич не перебивал его. Из услышанного он понял, что с Матвеем случилась беда и он попал в плен к кайсакам, а всё остальное…

– Где мой сын?! – закричал Пантелей Исаевич, когда Сабир замолчал и опустил в землю глаза. – Почему ты здесь, а Матвей полонён киргизами?

Сабиржан, конфузясь, пожал плечами.

– Так получилось, – сказал он.

– Ты бросил его, аспид? – процедил сквозь зубы Пантелей Исаевич. – Иначе оба были бы здесь или в плену у кайсаков!

– Да нет, всё не так, – заюлил, оправдываясь, Сабиржан. – Матвей решил вернуться на другой берег, чтобы захватить Ирека, а я пошёл с ним, чтобы подсобить. Но нас обнаружили, и пришлось бежать. Лишь тогда, когда я переплыл реку, обнаружил, что Матвея рядом нет.

– Хорошо, пусть будет так, как ты брешешь, – сдерживая в себе гнев, заговорил Пантелей Исаевич. – Слова твои уже никак не проверишь. Но по моему разумению… – он сделал паузу, так как перехватило горло, но потом, облизнув языком губы, закончил: – По моему разумению, ты сделал всё, чтоб шкуру свою спасти. А теперь ступай прочь, поганец, и чтоб на своём дворе я никогда тебя не видел.

Сабиржан не стал спорить, оставил коня и с видом побитой собаки покинул двор Чернобровиных.

Лай во дворе стал более яростным, и Пантелей Исаевич с тяжёлым сердцем направился к двери. Он вышел на крыльцо, увидел у ворот крытую повозку и в глубочайшем изумлении замер.

У повозки стояли три лошади, и четверо спешившихся мужчин помогали кому-то сойти с неё. Они были похожи на казаков, усатые, бородатые… вот только одеты непривычно – в бурки, на головах папахи и башлыки.

Но гости на мгновение привлекли внимание старого казака, а вот сошедшая с повозки женщина…

Она выглядела потрясающе. В шубе до пят в виде колокола, шитой мехом внутрь, покрытой дорогой тканью и по краям обшитой мехом ондатры, в красивой шали на голове она казалась богатой купчихой. Вот только чёрная повязка скрывала глаза и вызывала недоумение.

Увидев замершего Пантелея Исаевича, молодой казак, почти юноша, взял под руку женщину и подвёл её к крыльцу.

– Уважаемый, не обмишулились мы, подъехав к твоему двору? – спросил он. – Вы Пантелей Исаевич Чернобровин, так ведь?

– Да, я энто, – дрогнувшим голосом ответил Пантелей Исаевич. – А вы кто будете, разлюбезные? Впервой вас всех лицезрею.

Юноша пожал плечами.

– Я Борис Рекунов, – представился он. – В станице Радужная проживаю. Со мной ещё три казака, все они оттуда же, откуда и я, с Кавказа. А со мной рядом сноха моя, Мария Пантелеевна Рекунова, в девичестве Чернобровина.

Пантелея Исаевича будто молния пронзила. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, и он едва устоял на сделавшихся ватными ногах.

– Машенька… дочка? – прошептал он. – Ты ли это, Маша?

– Я, папа… я это, – ответила женщина также тихо.

– Всё такая же, писаная красавица, – протянул к ней руки Пантелей Исаевич. – А я всегда думал, какой же ты стала, когда вспоминал тебя… А ты ещё краше, чем я мыслил.

– Ну, уж не краше я стала, а только возрастом старше, – вздохнула Мария, даже не коснувшись протянутых отцом рук. – А ты… – её голос дрогнул, и она замолчала.

– А что я, – хмыкнул растерянно Пантелей Исаевич. – Ты вон повязочку с глазок сними и погляди на меня. Корыто старое, вот кем я становлюсь, а ты…

– Рада бы на тебя поглядеть, да не могу я, – поморщилась Мария. – Слепая я, папа… Уже десять лет минуло с тех пор, когда я зрения лишилась.

– Как это слепая? – обомлел Пантелей Исаевич. – Как с тобой стряслась беда эдакая?

– Долго рассказывать, – шмыгнув носом, сказала Мария. – Давай веди нас всех в избу, а там… а там и поговорим обо всём, что со мной стряслось на Кавказе и что с вами здесь случилось.

13

К проживанию в яме Матвей стал понемногу привыкать. Душевные муки, которые ему приходилось сносить, не сделали его покорным мучеником, смирившимся со своей судьбой и туманным будущим. Он знал, что ничего хорошего его не ждёт, и днями и ночами думал о побеге. Ирек больше не вытаскивал его из ямы, не подвергал истязаниям и унижениям, и это невнимание вызывало в душе смутную, болезненную тревогу.

– Чего-то тебя не беспокоят киргизы, казак, – говорил иногда «сокамерник» Иван Лоскутов. – Меня первое время смертным боем лупцевали. Пальцы раздробили на руках и ногах, а потом… а потом будто позабыли о моём существовании.

– Позабыли, вот и радуйся, – тяжело вздохнул Матвей. – Тебя мучить закончили, а меня всё ещё не начали. Сдаётся мне, что этот аспид Ирек готовит для меня какую-то особенную муку.

– Да, истязать меня перестали, но… почему-то ещё не убили, – вздыхал Лоскутов. – Может быть, всё ещё ожидают, что хозяин привезёт деньги, которые задолжал им? Нет, не привезёт. Захотел бы вернуть киргизам долг и забрать меня, то давно бы уже сделал это.

Матвей был с ним согласен. Собрат по несчастью уже год томился у кайсаков в качестве заложника. До этого он служил приказчиком у купца Метельникова. На кайсацкую землю они приехали для закупки шкур. Купец оказался жадным безмерно. Набрал шкур столько, что заплатить за всё имеющихся в наличии денег не хватило. Тогда он договорился с кайсаками, что деньги привезёт, и оставил приказчика Лоскутова в качестве залога. Купец уехал, увёз шкуры и… больше не появлялся в ауле. А Иван Лоскутов…

Киргизы сначала его не трогали. Они кормили его, поили и относились как к «загостившемуся» человеку. Но когда прошло уже много времени, а купец так и не появился, отношение к Лоскутову резко поменялось. Его выдворили из юрты, в которой он проживал, подвергли жестоким истязаниям и поместили в яму.

– Здесь, в этой норе, побывало много народу, – рассказывал он Матвею. – Многих замучили, многих продали, а я вот сижу и томлюсь в ожидании своей участи. В любой день меня могут выдернуть из ямы и сделать со мной всё, что заблагорассудится.

– Мне тоже ждать чего-то хорошего не приходится, – вздыхая, сетовал Матвей. – Бежать отсюда надо, а не надеяться на чудо.

– Бежать… – вздыхал Лоскутов. – Поверь, это невозможно. Аул, где мы сейчас, в самом сердце дикой степи. Даже если и удастся выскользнуть отсюда, то убежать невозможно. Киргизы очень хорошо знают степь и настигнут тебя очень быстро. А когда захватят и вернут, страшное наказание последует незамедлительно. Истязать и мучить они умеют очень хорошо. Не дай бог, испытать их умение на собственной шкуре…

Матвей слушал Лоскутова и внутренне соглашался с ним. Препятствий для удачного побега было очень много, и все их можно считать непреодолимыми.

Во-первых, он не мог выбраться без посторонней помощи из глубокой ямы, в которой находился. На Ивана Лоскутова рассчитывать не приходилось. Он не мог стоять на изувеченных ногах и тем более подсадить изувеченными руками. Даже если и смог бы подсобить, сверху яма накрыта решёткой, к которой на ночь киргизы привязывали пару огромных собак.

Во-вторых, убежать из аула тоже было невозможно. Огромное количество собак разорвали бы его в клочья. Да и в какую сторону бежать, он не знал. Даже если бы и знал, всё равно не смог бы преодолеть пешком по степи огромное расстояние. Матвей помнил, что кайсаки везли его сюда трое суток.

И всё же надо было что-то думать. И казак думал, думал, думал…

* * *

Три дня прожили Мария и кубанские казаки в избе Пантелея Исаевича, но… серьёзный разговор между отцом и дочерью так и не состоялся. Мария всё больше времени проводила у постели матери, хлопотала по дому, готовила еду, доила коров, стирала…

– Как же у тебя всё получается, дочка? – спросил Пантелей Исаевич, всё-таки решившись на трудный разговор. – Ты вроде как, гм-м-м… ты же вроде как незрячая, а на тебя глядючи…

Он замялся и замолчал, чтобы неуместным высказыванием не обидеть дочь. Но Мария не обиделась.

– Сама не знаю, как, но я уже привыкла к своей слепоте, – сказала она, присаживаясь за стол. – Изначально чуть руки на себя не наложила, когда видеть не стала. Это ведь очень страшно погрузиться из света в полную темноту. Но ничего, понемногу смирилась, обвыкла, а теперь… Уже много годочков минуло с тех пор, а я… я себя чувствую так, будто всегда была эдакой.

– А муж? Он тебя не попрекает слепотой, дочка? – морща лоб, поинтересовался Пантелей Исаевич. – Оно ведь как бывает: от здоровых баб казаки на сторону бегают, а ежели жена вдруг изъяном обзаведётся…

– Нет, не из эдаких мой Ефим, – покачала головой Мария. – Он красив, силён, много баб по нему вздыхает, а он… он полюбил меня зараз на всю жизнь, а других не замечает.

– А может, ты не ведаешь всего про него? – усомнился Пантелей Исаевич. – Может, он перед тобой один, а за ворота выйдет и зараз другим становится?

Мария вздохнула и пожала плечами.

– Я ведь, когда ослепла, сама ему говорила, что не хочу его при себе силком удерживать, – сказала она. – Просила отвезти меня сюда, в Жёлтый, и забыть. А он… после того как я ослепла, мы с ним пятерых сыночков нажили. Теперь мы живём душа в душу и всё домашнее хозяйство на мне.

– То есть как энто на тебе? – вскинул брови Пантелей Исаевич. – Следует понимать, что в избе ты атаманишь, а чем же Ефим твой заправляет?

– О-о-о, у него ещё больше забот, – вздохнула Мария. – Он ведь у меня есаул станичный. Атаман над всем посёлком верховодит, а Ефим мой казаками особливыми, пластунами называемыми. А они…

– Тамара, доченька? – неожиданно послышался из-за печи слабый голос Агриппины Ивановны. – Ты коров подоила? В табун выгнала?

Мария встала из-за стола и поправила на голове косынку.

– У-у-ух, – сказала она, – никак не могу привыкнуть, что мама Тамарой называет меня. Сама ведаю, что не в себе она, но…

Она пожала плечами и пошла за печь.

– Ну и ну, – вздохнул Пантелей Исаевич, тоже вставая, – выпала минутка покалякать с дочкой по душам, но… Выйду-ка я во двор и на казаков кавказских погляжу. А с Марусей в другой раз разговор продолжу. Чую, в обрат вертать они скоро не торопятся, знать, выберу времечко всё недосказанное досказать, а неосмысленное осмыслить.

* * *

В тот момент, когда Пантелей Исаевич вышел из избы, Борис Рекунов осматривал захромавшую лошадь. Молодой казак никак понять не мог, когда и где жеребец повредил заднюю правую ногу. Его хромоту он заметил лишь в Жёлтом, да и то на следующий день после приезда в посёлок.

Пантелей Исаевич подошёл к молодому казаку и остановился рядом.

– А где остальные? – спросил он. – Вроде за столом во время завтрака они никуда не собирались нынче.

– Не собирались, да вот собрались, – ответил юноша самоуверенным тоном. – Мы ещё не знай, на сколько задержимся у вас в Жёлтом, а лошадок надо кормить.

Брови Пантелея Исаевича поползли вверх.

– А у меня что, овёс или сено уже закончились? – спросил он. – Слава богу, кормом для скота я вдосталь запасся. До самой весны за глаза хватит.

– Это твоим лошадям и твоей скотине хватит, – сквасился Борис. – А на наших четырёх коней ты не рассчитывал. А они не меньше твоих пожрать горазды. И порешили мы промеж себя овса закупить, вот за кормом на базар братцы и поехали.

Пантелей Исаевич подошёл к жующему сено жеребцу и провёл ладонью по его спине:

– Хорош, ничего не скажешь. Только вот ему теперь большущая выстойка нужна. Посшибал он задние ноги о передки повозки вашей да и запалился значительно.

Юноша некоторое время молча смотрел на Чернобровина, а затем заговорил необъяснимо-загадочным тоном:

– Ты ведь не о лошади разговоры разговаривать подошёл, Пантелей Исаевич? Ежели я прав, то задавай свои вопросы и не ходи вокруг да около.

Старый казак, не ожидавший такой проницательности от юноши, на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки.

– Верно мыслишь, малец, не о жеребчике, а об дочке своей обспросить у меня есть желание, – сказал он. – У неё самой интересоваться язык не поворачивается, а вот ты…

– А что я? – вскинул брови молодой казак. – Я могу тебе ответить на вопросы, жизни нашей в станице касаемые. А про Марию говорить ничего не могу. Не хочу быть крайним, ежели вдруг обскажу тебе то, что сноха моя утаить от тебя собирается.

– А вот именно про неё я в самый раз интерес имею, – вздохнул старик Чернобровин. – К чему мне знать, как вы там, на Кавказе своём, поживаете. У вас своё житиё, у нас своё. А вот Маруся… – он замялся, тяжело вздохнул и задал занимавший все его мысли вопрос: – От чего дочка моя вдруг ослепла, обскажи, Христом Богом молю. Я же не какой-то любопытный прохиндей, а отец её.

Юноша посмотрел на полное мольбы лицо старика, поморщился и… сжалившись над чувствами отца, нехотя заговорил:

– С ней случилось несчастье нежданно-негаданно. Соседская лошадь чего-то испужалась и понесла. Мчалась она с гружёной телегой прямо на трёхлетнего мальца, игравшего на улице. Мария шла мимо и в последнее мгновение вытолкала мальчугана из-под взбесившегося коня, а сама…

Он замолчал и развёл руками. Но Пантелея Исаевича не устроил такой незавершенный ответ, который вызвал ещё больше вопросов.

– Так что она? – спросил он, хмурясь. – Ты уж досказывай, коли начал.

– Да ничего она, – пожав плечами, вздохнул юноша. – Марию так переломало, будто под мельничные жернова попала она. Конские копыта с подковами, колёса гружённой камнями телеги… Думали, всё, не выживет она, страдалица. А Мария… Она выжила. Изначально полгода между жизнью и смертью витала, ещё полгода вне себя была. Опосля говорить начала, разумно мыслить, а вот глаза… Уж много годочков с тех пор минуло, а ушедшее зрение так к ней и не воротилось.

– М-м-м да-а-а… – выдавил из себя шокированный услышанным Пантелей Исаевич. – Выходит, вот по какой причине она весточек о себе не посылала. Видать…

– Не хотела вас огорчать и расстраивать, папа, – послышался от крыльца голос Марии. Никем не замеченной она вышла из избы и невольно подслушала остаток разговора отца и Бориса.

Юноша и Пантелей Исаевич одновременно повернули головы в сторону избы.

Мария стояла у крыльца с пустыми вёдрами в руках.

– Я хотела, чтобы вы совсем про меня позабыли и не вспоминали никогда, – продолжила она, направляясь к колодцу. – Хотела, чтобы вы меня помнили пусть изредка, но красивой и здоровой, какой я была, а не такой, какой я стала, калекой убогой.

– Ага, «убогая калека», не прибедняйся, сноха! – воскликнул возбуждённо Борис. – Ты опосля пятерых сыновей нарожала, крепких и здоровых! Вон какое хозяйство ведёшь, ни одна зрячая эдак не управляется, как ты во всей станице нашей!

Мария подошла к колодцу, опустила в него, гремя цепью, ведро, после чего обернулась и сказала:

– Я такая же, как и все в станице нашей. Ничем не лучше других… но и не хуже.

Пантелей Исаевич сделал шаг в сторону колодца, чтобы помочь ей отнести к дому вёдра с водой, но Мария будто увидела его и разгадала его мысли.

– Не надо, папа, – сказала она, сама беря вёдра в руки. – Я хорошо помню, как выглядит наш двор и изба. Так хорошо, будто только вчерась отсюда уехала.

Пантелей Исаевич остановился и сконфуженно затоптался на месте, и вдруг… к воротам подъехала повозка с кубанскими казаками, а следом за ней ещё одна, с жёлтинским атаманом Алтуниным.

* * *

Атаман жёлтинских казаков Трофим Никодимович Алтунин сидел за столом, с юмором рассказывая о своей встрече с кубанскими казаками. После трёх выпитых стопок самогона слова лились из него неиссякаемым потоком и в выражениях он тоже не стеснялся.

– Мне, понимаешь ли, о вашем приезде в посёлок доложили на другой день, – говорил атаман, глядя на гостей с хитроватым прищуром. – Бородатые, усатые, в папахах, а вот одёжка не нашенская. А какая не нашенская, поинтересовался я, кайсацкая что ли? Да нет, не в малахаях и не в азямах они киргизских, а в одёжке, каковой горцы кавказские рядятся, ответили мне. Тогда и смекнул я, что энто по моему письму гости с Кавказских гор пожаловали. Вот и ждал я, выжидал, когда они ко мне сами заглянуть соизволят.

– Ждал не дождался и сам пожаловал, – едко подметил Пантелей Исаевич. – И это кстати, а я уже сам идти приглашать тебя навестить нас собирался.

– А я нынче на базаре гостей твоих увидал, Исаевич, – широко улыбнулся атаман. – Подошёл, представился, а они…

Он замолчал, когда Пантелей Исаевич взял в руки рюмку и предложил выпить. Его поддержали гости, и атаману ничего не оставалось, кроме как присоединиться, и «ознакомительное торжество» продолжилось.

Ближе к полудню, когда застолье было в самом разгаре, уже прилично набравшийся атаман вдруг вспомнил о Марии. Она не присутствовала за столом, а сидела за печью у постели матери.

– Эй, Пантелей, а чего я дочку твою не наблюдаю? – спросил он, покрутив туда-сюда головой. – Эй, Маруся, покажись, ежели ты здесь, в избе? Я помню, каковой ты была, когда на Кавказ уехала, теперь хочу поглядеть, каковой сейчас стала.

– Не надо, не донимай её, Трофим, – меняясь в лице, посмотрел с недовольством на атамана Пантелей Исаевич. – Не хотит она в застолье нашем участвовать, вот и пущай…

– А я её к столу и не зову, – перебил его Алтунин. – Вот только гляну на дочку твою старшую и тогда…

– Вот она я, гляди…

Выход Марии из-за печи оказался столь неожиданным для атамана, что он, увидев её, вытаращил глаза и проглотил остаток фразы.

– Ну вот я, вся перед тобой, полюбуйся, господин атаман, – сказала она певучим бархатным голосом. – И как я тебе? Изменилась или осталась прежней?

– Чудеса! – вскричал Алтунин потрясённо. – Да ты прям красавица, Маруся! Вот только… А чего ты повязкой закрываешь глаза? Али какого-то изъяна крепко стыдишься?

– Нет, не стыжусь, – ответила женщина, снимая повязку. – Глаза мои на месте, Трофим Никодимович, только ничего не видят они.

– Вот тебе здрасте, – вздохнул атаман, глядя на красивые, но неподвижные глаза Марии. – Я бы ни за что не догадался, глядя на тебя, что ты… гм-м-м… что ты не видишь.

– Если всё, то я к маме пошла, – вяло улыбнулась женщина и попятилась к печи. – Как и почему я видеть перестала, отвечать не буду.

– Да и не надо, – поморщился атаман. – Ты прости, касатушка, что я изъян твой углядел. Я даже помыслить не мог, что ты…

В душевном порыве он схватил со стола бутылку, налил себе полстакана самогона и залпом выпил. Закусив кусочком сала, он встал из-за стола и стал прощаться с присутствующими.

– Вы уж извиняйте, братцы, ежели что не эдак, – сказал атаман, приложив к груди правую руку. – За хлеб, за соль… за душевный приём отдельное спасибо.

Уже у порога, натянув сапоги и надев на себя полушубок, Алтунин посмотрел на стоявших рядом кубанских казаков и вздохнул.

– Хочу просить вас, братцы, с нашими казаками встренуться, – сказал он. – Про вас уже много разговоров по посёлку ходит и слухов разных ползает. Ежели откажетесь, то…

– Не откажемся, придём, как позовёте, – за всех ответил Гордей Бабенко. – Вам интересно знать, как мы на Кавказе, а нам, как вы здесь живёте.

14

Матвея вытащили из ямы неожиданно, поздним вечером. Крепко связав руки и ноги, его внесли в юрту, где поджидал удобно расположившийся на нарах Ирек.

– Ну вот мы снова встретились, казак, – ухмыльнулся кайсак и, вальяжно потянувшись, хрустнул костями. – На улице холодно, а здесь тепло… Меня что-то развлечься потянуло.

– Потянуло, так развлекайся, – процедил сквозь зубы Матвей. – Я-то здесь при чём?

– А при том, что я решил сделать тебе небольшую встряску, – с плохо скрываемым удовольствием высказал свой замысел Ирек. – Ты засиделся в яме, заскучал, и всякие нехорошие мысли стали будоражить твою голову.

– Чего? – округлил глаза Матвей, поражаясь проницательности киргиза. – Может быть, ты знаешь, о чём я думаю, сидя в яме?

– О том, как из неё выбраться и сбежать, – пожимая плечами, ответил Ирек. – Ты знаешь, что сбежать отсюда невозможно, но решаешь рискнуть.

– И почему ты считаешь, что я думаю именно об этом? – осторожно поинтересовался Матвей.

– А о чём ещё можно думать, сидя в холодной яме, – вздохнул Ирек. – Если сейчас там очень холодно, то впереди ещё зима. И там можно насмерть замёрзнуть.

– Допустим, что именно о бегстве я и думаю, – морща лоб, сказал Матвей. – Но думать ещё не значит, что я вынашиваю план побега. Из ямы мне не выбраться без чьей-то помощи. Если даже получится, то наверху меня ждут свирепые псы и бескрайняя дикая степь, в которой вы меня без труда отловите.

– Вижу, ты далеко не глуп, казак, вот это и настораживает, – ухмыльнулся кайсак. – Кто знает, какие сюрпризы ты можешь выкинуть, вдруг выбравшись из ямы?

– Всего предусмотреть невозможно, – был вынужден согласиться с ним Матвей. – Выходит, ты уже что-то придумал, чтобы лишить меня возможности бежать?

– Вот именно, – кивнул кайсак. – Прямо сейчас я лишу тебя такой возможности.

Повинуясь жесту руки предводителя, приведшие в юрту Матвея кайсаки тут же уложили его животом на скамейку и стянули с ног сапоги.

– Эй, вражина, чего ты затеял? – выкрикнул казак обеспокоенно и раздражённо. – Ты чего собираешься со мной сделать, упырь?

– Сейчас ты лишишься возможности бежать очень надолго, а может быть, и навсегда, – осклабился, отвечая, Ирек. – Жизнь коротка, казак, она очень короткая. Сейчас ты жив, а завтра… завтра ты можешь умереть, если так на роду твоём написано.

Выслушав его, Матвей содрогнулся. Он понял, что сейчас с ним сделают кайсаки, и завыл от досады и отчаяния.

Степняки называли свой метод лишать пленников способности к бегству «подщетиниванием». Они разрезали бедолаге пятки, заталкивали под кожу нарубленного конского волоса, и… несчастный не мог больше ходить как раньше, поскольку конский волос причинял ступням страшную боль. Подвергнутый такой процедуре человек мог передвигаться лишь на корточках.

На кричавшего во всю мочь Матвея никто не обращал внимания. На него навалились со всех сторон четверо кайсаков, а Ирек ловко подрезал на его подошвах кожу. Он натолкал в раны мелко рубленного волоса с конской гривы и зашил тонкой струной.

– А теперь несите его в юрту для рабов, – распорядился Ирек. – Да глаз с него не спускайте, пока не зарастут подошвы.

* * *

Атаман много говорил во время застолья в избе, а Пантелею Исаевичу врезалась в голову одна обронённая им фраза «а дальше что?». И вот уже два дня он не мог отвязаться от этих слов и выбросить их из головы.