Ходит дурачок по миру

– Он? Ты издеваешься? Эколог чёртов бегал по всей улице мусор собирал, даже из самих мусорок, – тут она преувеличила – собрал только из одной и переложил в другую. Но и это не то чтобы нормально. – И ты предлагаешь оставить его здесь? Мне кажется, он даже и не понял, что на кладбище. Бегает довольный, искусственные венки да фантики туда-сюда таскает.

– Сомневаюсь насчёт венков, вряд ли он их за мусор посчитает… – я не успел договорить – в меня полетел пластмассовый стаканчик, либо с соком, либо с водкой.

– Я ж для примера, ёб твою мать! Вы двое в край оскотинились, вообще не соображаете? – не на шутку злая, Варвара продолжила нам рассказывать, как видит она сложившуюся ситуацию.

– Надо ему позвонить, – неожиданно гениальную мысль подал Егор.

– Наконец-то трезвая идея! У кого есть его номер?

– У меня.

– Ну так звони, реще, а не то бутылку запущу!

– Сейчас, сейчас!

Я быстро набрал номер, не ожидая ответа от пьяного в дрызг тела. Я оказался прав, частично. Хоть ответ так и не был получен, но где-то в относительной близости послышались до боли знакомые ноты, а следом и слова.

– Слышите? – шёпотом сказал я.

– Ты морячка, я моряк. Ты рыбачка, я рыбак. Ты на суше, я на… – смело запел Горе, заметно приободрившись.

– Это Газманов, что ли?

– Точно он, – ответил Егор.

– Пиздец… Он в каком году застрял? Ладно, пошлите, – возглавила специальную операцию по спасению эколога Варя.

Втроём мы углубились в дебри кладбища номер один. Впереди бесстрашно шла Варя, в середине плелся я, постоянно перезванивая, а замыкал наш отряд, напевающий себе под нос, Егор.

На удивление, звук оставался на месте. Мы быстро прошествовали вдоль покорёженных судьбой могил, отыскав в итоге…

– Да он издевается! Умудрился же потерять телефон.

Действительно, сверкающий экран смартфона блистал как диско-шар среди травы и стареньких загородочек.

– Как теперь его найти?

Вопрос показался мне глупым. Я решил немедленно продемонстрировать ответ.

– Ярик! – заорал я на всю округу. – Ярик!

Меня быстренько поддержал Егор. Над могилками понёсся раскатистый клич, призванный найти эколога. Но Варя нашего порыва не оценила.

– Придурки, вы че орете?!

– А что ещё делать? По-другому не найти.

– Ну не орать же на кладбище!

– Почему? – справедливо заметил Егор. – Здесь самое подходящее место, ори сколько хочешь. Народу нет, только наш один дурачок.

– Нельзя орать на кладбище, грех это.

– Вот так да, не за что бы не подумал, что ты верующая.

– Я и не верующая, а суеверная, видишь в этом разницу, Боря! Хотя какая разница, сейчас не об этом. Давайте лучше разделимся.

– Именно так и начинаются все ужастики. Нетуж! Давай лучше мы будем орать, а ты просто помалкивай. Случе весь грех на нас ляжет, или проклятие, или что там ещё, – отрезал я.

У Вари не осталось вариантов, кроме как смириться. Наверняка она сама понимает всю тупость и безвыходность ситуации. На время придётся оставить своё представление о мире.

Час мы скитались вдоль тихих улочек, сотрясаемых нашими басистыми криками, могильного мегаполиса, продвигаясь с заброшенных окраин к ухоженному центру. Алкоголь давно выветрился – стресс!

Честно сказать, страшно до жути. Немые портреты умерших людей будто ожили, сопровождая наш путь мёртвым взглядом. Каждый поворот фонарика освещал всё новые и новые лица, навеки замерших в могильных изваяниях и на крестах, которые, такое чувство, впиваются нам в спины. Нервы серьёзно сдавали, а Ярик не откликался.

В таком месте, как кладбище, невозможно избежать мыслей о смерти. Тут они всегда с тобой, незримо подтачивают рассудок, заставляя примерять роль мертвеца на себя. Но вместе с тем душу обуревает дикий, причудливый покой. Ты осознаёшь логичность завершения земного пути, принимая такой исход не без доли страха. От этого становится ещё больше не по себе. Хочется убежать, спрятаться. А нет – некуда. Да и не зачем. Ведь всех настигнет бестия, и у каждого будут свои два метра и вширь, и вниз.

Похожие чувства, как мне казалось, испытывали и Варя, и Егор. В их лицах читалась хмурая задумчивость, беспокойство и, конечно, страх. Но без друга уйти было неправильно.

На второй час скитаний, практически в самом центре кладбища, обнаружилась пропажа.

На красивой могиле, выложенной плиткой, с каменным надгробием, прямо на нём валялся наш бравый эколог. Ярослав дремал, вокруг него валялась груда мусора: пластиковые стаканчики, фантики, ленточки.

– Он реально уснул на могиле? Так просто? Господи, не могу поверить!

– Не просто уснул, он ещё и мусора целую гору набрал, – заметил я.

– Разбудим? – кротко спросил Егор.

– Попытаемся, тащить не охота.

Я склонился к другу, уже за плечо схватил, а он как резко на спину перевернулся. Перепугался, душа в пятки ушла, ей-богу. Отдышка, пот, благой мат последовали незамедлительно. Однако Ярика моя реакция ничуть не сбила. Он открыл глаза, кротко осмотрел нас, не обращая внимания на мои ругательства, и заскулил.

Даже завыл, точно пёс. Тут-то я замолк. Втроём замерли, выпученными глазами уставились на друга. Тому всё равно. С минуты три выл, а потом заговорил:

– Паршиво! Всё паршиво! Гнусно, мерзко, дуростно!

Первой из оцепенения вырвалась Варя.

– Ты дурак? – риторически мягко обратилась она к Ярославу.

– Дурак! Ещё какой дурак! Да все мы дураки! – Ярик слегка приподнялся, оттопырив руки назад. – Я целый час тут брожу по могилам, и аж тошно. Свиньи мы, а не люди! Пропащие, бедствующие свиньи, не способные ни к какой культуре. Нам бы лишь бы пузо набить да уголок получше в этой жизни, да че уж – в жизни и в посмертии тоже выгрызть.

– Слышь, ты в мясо, на кладбище, ночью философствовать собрался? Вставай, валить надо, – не отпускала инициативу Варя. Я и Горе пнём пнём стояли.

– Буду философствовать! Да и не философия это, а правда. Уроды мы с вами, все люди – уроды!

– Да с чего? С чего уроды-то? – вопросил Егор, прервав короткое молчание.

– А ты походи здесь, посмотри повнимательней. Всё в бутылках, фантиках… – Ярослав попытался подкрепить свои слова доказательствами, но весь мусор мы уже подобрали, так что он просто повёл рукой вокруг себя, удовлетворившись холодком могильной плиты. – …и прочем дерьме! И ладно это. Ты на старенькие могилки посмотри – их вообще в мусорки превратили. Преспокойненько «человек» значится, приходит к родственничкам, могилку нужную вычистит, а всю грязь аккуратненько вывалит на близлежащую. Картина маслом. И пофигу, что там Человек лежит, жизнь проживший. Не колышет, главное – своё в аккурате, до другого дела нет. Ещё подожди, только полбеды рассказал. Ведь придут марафеты наводить – краской изольют, бетоном землю попортят, всё вырубят и так и бросят, как ни в чём не бывало. А кладбище вширь дальше растёт (конкретно это не растёт, но поправлять никто не стал), народ штабелями ложится. И какой же вред от этого, господа экологи, природе? Правильно, вода мёртвая, живности нет…

– Понеслась вода по трубам! Сворачивай концерт, алконафт! Мы тебя час искали, дурью твою башку, все нервы извёл. Так что не доводи меня до греха! Вставай и пошли.

– Правда, Ярик. Потом лекцию прочтёшь, какие люди негодяи, спать пора, – поддержал я.

– Ничего вы не понимаете! Пофиг вам на всё, экологи сраные! – он немного помолчал и продолжил. – Вот ты ж, Боря, сам недавно спрашивал, зачем мы пошли на профессию. У меня наконец осознание дошло, глаза открылись! Пошёл от безнадёги, не зная куда, и ток недавно смысл нашёл!

– «Голду Меир я словил в радиоприёмнике…» – вырвалось у меня.

– Не перебивай! Дело ж говорю, душу лью. Так вот, озарение пришло, что нам планету спасать надо, всеми силами, во что бы то ни стало…

– Не озарение, а белка! «Называй вещи своими именами», – грозно сказала Варя, явно не желая выслушивать поток сознания.

– Кому сказал, не перебивать! – не менее грозно ответил Ярик. – Планета в опасности, мы ж сами её и губим, и нам же спасать.

– Всё! Баста! Уходим, пока духи ментов не вызвали. Подсоби, Егор.

– Руки! Я не закончил!

Но мы сказали своё слово. Взяли вдвоём под руки, подняли и потащили. Ярик брыкался, пытался вставить пять копеек своих, но по итогу сдался и пошёл.

– Жлобы вы, безответственные. Ни черта не понимаете, ай… – показушно махнул рукой и замолк.

Выход нашёлся не сразу. Пришлось немного поплутать, но всё же выбрались через парадный вход, прямо к дороге. Шли молча, в основном. Только Егор изредка повторял: «Кто ж такой, этот Онежкин?» – но вопрос был направлен в пустоту, оставаясь без ответа.

На дороге вызвали такси. Ярослав отказался ехать с нами, вызвал своё. Коляска к нему подкатила раньше. Обозвал нас предателями и укатил в закат, трезветь и томиться в рассуждениях.

Через несколько минут и до нас добрался таксист.

На полпути к дому Горе неожиданно выкрикнул, перепугав всех:

– Онежкин – это ж мэр предпредыдущий! Точно! Вот откуда знаю! Не зря могилу обоссал! Ошибся классик – зарастёт народная тропа! – радостно, на всю машину, кричал Егор

Таксист, конечно, прифигел, но быстренько согласился с позицией одногруппника. А нам с Варей происходящее показалось чистым дурдомом. Впрочем, ничего нового.

Глава 3

Работа как работа.

Настало время жизни – не той, студенческой, пьяной и вольной, а другой, взрослой. Пробная, так сказать, часть – эти четыре года раздолбайства, бессонных ночей и пьяных философий – плавно подходит к своему губительному, неизбежному завершению. Впереди, словно чистый лист на столе у начальника, расстилается простор для клерческих будней. Пока ещё не в полном объёме, но уже ощутимо – вот он, тот самый порог, через который нужно переступить, и обратной дороги не будет.

Минуло четыре дня со «смертельной», во многих аспектах, пьянки. Ярослав до сих пор дуется, но медленно тает. Что его тогда так задело? Ведь бред нёс, но мы с Егором не давим. Варваре же откровенно пофиг, оставшееся трио лишь смутно знает подробности.

Эти четыре дня я прожил свободно и вдумчиво, то бишь не вылезал из дома, предаваясь гедонистическому просмотру всяческой бредятины. Куда-то серьёзно вышел один раз – до универа, забрать направление на практику.

Сегодня начинается первый день месячного цикла. Сегодня я стану настоящим экологом, облачённым в нищенскую зарплату, обложенным кучей бумаг разной степени опасности – от административной до уголовной, презираемый работягами из цеха (по заверениям преподавателей, экологи – это нерукопожатная каста; из-за специфики профессии, запрещающей бросать всё что ни попадя на «чистую» матушку-землю) и просто защитниками зелёного дерева да белесого неба. Красота? Тоже так считаю.

Однако ж трудности начинаются не на проходной старенького заводика, куда меня распределили, а за порогом собственного дома. По необыкновенному стечению обстоятельств, мой загульный сосед, до сели не причинявший особых хлопот, решил показать себя во всей красе именно сегодня. А ведь два года, душа в душу, не соприкасались наши миры – как подло, что сейчас, когда нужно быстрее бежать на работу, они всё-таки столкнулись.

Картина была следующей: этот милый человек в своём благом алкогольном кайфе приаккуратненько уснул у моей двери, подперев её. Она, то бишь дверь, в сущности, противная – открывается с неохотой, вечно бастует, а теперь и вовсе не поддавалась. Минут десять томился, испариной покрылся, но победил. Господин-сосед моей победе не обрадовался. Завизжал, как свинья, пытался ругаться, но алкоголь был в крови, так что слова сливались в непонятное бормотание.

Никогда прежде не хотелось мне так запинать раба божьего или, по-маяковски, исхлестать жандармской костью. Вот только гуманизм взял верх. Больно жалко выглядел гульнувший соседушка, да и опыт подсказывал – облюёт всё, что сможет. Пришлось завести его в его же квартирку. Ключи, по наитию, обнаружились в кармане, мужик не сопротивлялся – видать, не сильно много дискомфорта я привнёс в его жизнь.

Свинтус оказался тяжеленным, еле забросил. Тот чуть было не попытался изобразить бугурт. Слава богу, одна из главных бед России действовала безотказно. Бугурт не удался, впрочем, как и подъём, и попытки речи потерпели неудачу. Теперь-то я захлопнул дверь, убедившись, что милсдрь улёгся на бок, а не на спину, и отправился на работёнку.

Ну и здесь неприятности преследовали по пятам. Троллейбус, в котором тряслась моя и, по совместительству, ещё несколько десятков туш, образуя тем самым подобие консервной банки шпрот, встрял в ужасную пробку. Летнее солнце припекало, автомобили по соседству нещадно надрывали гудки, предатель-ветер скрылся вовсе из города, людская масса поочерёдно терлась об меня – одним словом, прелесть. В какой-то момент кислород кончился окончательно, у меня даже закрались настоящие подозрения в собственной смерти. «Вот он какой, ад», – думал я, а восполненный мозг от недостатка живительного воздуха талантливо-галлюциногенно пририсовывал к головам окружающих рожки. Ещё чуть-чуть – и точно потерял бы сознание. Спасибо толпе! Очередное движение масс втиснуло меня прямо в окно, откуда я черпнул глоток воздуха.

Итог: вышел из дома в полвосьмого, прибыл к половине девятого. А рабочий день – с восьми, а ехать до завода, по обычаю, пять остановок – пятнадцать минут. Вот так начало.

В общем, изжаренный в собственном соку, переполняемый ненавистью, опоздавший на нехилый срок, встал перед проходной. Стою, смотрю на старый, поизносившийся фасад, сквозь стекло, во всю стену, вижу измотанные лица охранников – в общем, грустно. Так не хочется заходить. Жаль, никто не спрашивает – надо!

По направлению охранник, иссохший дедок, которому всё по барабану, пропустил внутрь завода, не задавая лишних вопросов. Тётка, что была с ним на посту – такая советская женщина лет 56 – недобро посмотрела, видать, не по ГОСТам старичок работает, на что получила злобный зырк. Этот же дедушка объяснил, как попасть в отдел экологии. На самом деле он слыхом не слыхивал о таком отделе и просто отправил меня в отдел кадров, посчитав, что именно он мне и нужен.

Короче говоря, прошатался ещё час, ведь в отделе кадров долго соображали, как со мной поступиться. К одиннадцати только оказался у начальника.

– Явился, не запылился. Ну ты, студентешка, впечатление первое произвёл, поздравляю.

– Извините, случились непредвиденные обстоятельства…

– Обстоятельства всегда непредвиденные, в этом суть жизни: грамотно выпутываться из них, тем более вовремя, – грозно отчитала властная помещица, точнее, начальница. – Ладно. Бобров? Так ведь?

– Совершенно, верно, – отрапортовал я.

– Значится, проштрафился, но имеется в народах презумпция невиновности – на первый раз прощу. Впредь чтоб был как штык! Понял?

– Так точно!

– Служивый или ёрничаешь?

– Отвечаю.

– Ох, кого только не пошлют… Воспитанных в университеты вообще брать перестали?

– Их рожать перестали.

– Это точно. А то, что с чувством юмора, самокритикой – это хорошо. Здесь без этого никак. Давай, знакомить тебя с персоналом буду. И начну с себя. Я – Лидия Степановна Воронцова. Задания все получаешь только от меня, отчитываешься только передомной. Если кто другой на тебя что-то сбрасывать будет – шли ко мне, я лекцию прочту о работе в коллективе. Соответственно, сам борзеть будешь – так же по шапке от меня получишь. Усек?

– Усек.

– Отлично. За мной!

Тётенька-начальница повела меня в свой отдел. Изловила-то она меня на лестнице. Сразу видно – женщина бойкая, прямо с места к делу пристроила.

В целом первое впечатление сделано. Ожидал я худшего: либо мёртвый отдел, либо демонических личностей, выживающих на одном кофе. И то и то – плод трудов преподавателей, таких как Анна Валерьевна, некогда трудившихся на заводах, а после ушедших в преподавание. Следовательно, и верил я её словам беззаветно. Оказалось – ровно серединка.

Степановна завела меня на шестой этаж, в небольшой кабинетик, который ловко удлинялся за счёт нескольких дверей внутри. Можно сказать – четырёхкомнатная квартирка, обставленная по-советски, даже с импровизированной кухонькой (без плиты). Предательски выдавали современность компьютеры начала десятых годов.

Здесь сидело человек пять, с которыми по кругу меня начали знакомить.

– Вот наши чертоги и весь штат. Товарищи, отвлекитесь на минутку, представлю вам практиканта.

Лениво народ подтянулся.

– Бобров Борис… – Воронцова наклонилась ко мне и шёпотом, весьма громким, не таящимся, спросила отчество.

– Сергеевич, – докончил я.

– Правильно. Он у нас тут на месяц. Практику уже проходил, к делу немного подведённый – нам же легче.

Практика, конечно, была – двухнедельная, на бумаге. На деле – три дня походил, дальше сами отпустили восвояси с формулировкой «не дорос ещё, на четвёртом приходи». Не пришёл, получается, и слава богу. К делу, в общем-то, не очень подведён. Но промолчал. Зачем человека подставлять?

– Теперь по именам.

Она пошла слева направо.

– Тимофей Иван… Викторович. Наш, не побоюсь этого слова, асс во всём, что касается юриспруденции. Эколог-юрист, проще говоря. Если возникнут вопросы по законодательным актам – к нему, не мешкая.

Тимофей Викторович оказался, на первый взгляд, полнейшим ботаном. Очки-окуляры, точно снятые с умершего деда, чуханская сгорбленность, расхлёбанные (как ветер подул) волосы и преимущественно шерстяная одежда. Ископаемое, музейный экспонат прямиком из советского прошлого. Как его угораздило сохраниться? Одно в нём выдавало современную натуру – а именно подкачка. Несмотря на вечно сгорбленную спину, плечи были – моё почтение! – даже на моём фоне (рост у меня 1м 84см, вес 80 кг). А самое главное, что обнаружилось впоследствии, – нехилый специалист в ботаническом смысле. Вот так совместил деревья да закон. В общем, действительно, в полном смысле ботаник – с крепким рукопожатием, в чём я сразу же и убедился.

– Очень приятно!

– Дальше у нас Прасковья Ивановна Лобочевская, сторожила и гордость завода. Тридцать лет трудового стажа, кандидат наук!

Типичная бабушка, доживающая последние деньки в рабочих кабинетах, на старой доброй службе, перед заслуженной пенсией. Весьма бодренькая, но пофигистично настроенная – как я узнал позже, из-за скорого ухода на отдых.

– Максим Васильевич Прядко. Он у нас бдит за чистоту в цехах и отвечает за отходы. Главная опора в баталиях с Росприроднадзором и ежи с ними.

Рукопожатие не менее крепкое вышло. Работяга, сорока лет. Особенного ничего нет.

– Ну и, наконец, твои благодетели – Яночка Дромова и Аня Панфилова. Разработка документации – их поприще, ты в основном будешь с ними работать. В малине, так сказать.

Две девушки, в возрасте от 27 до 33, средней красоты, как бы выразился Вова.

– Очень приятно, – вновь повторился я.

– Так, со всеми теперь знаком. Спасибо за внимание, возвращайтесь по местам, а ты – со мной в кабинет, дам тебе первое задание.

Заданием стала паспортизация отходов для отчётности. Дали три дня и отпустили в мир, то есть в кабинет к девочкам.

– Паспорта? Это хорошо, у нас как раз руки до них не дошли, – взяла шествие Яна. – Форму знаешь? Подойди сюда. – Она открыла знакомый файл на компьютере.

– Да, заполнял на практических работах.

– Отлично, сейчас перекину на твой компьютер. Займи место у окна, всё равно свободное года три, и приступай. А, ещё – химический анализ и список возьми у Максима Васильевича.

– Хорошо.

Максим Васильевич оказался человеком дела. Только я заикнулся про паспорта, он тут же, без слов, выдал мне папочку и отправил восвояси.

В восвояси царила тишина, утопленная в рабочем стуке клавиатурных клавиш. Я вторил. Всё равно не люблю общаться с малознакомыми людьми. Хотя нет – люблю, просто не знаю о чём.

Чудесная картина в глазах любого начальника (приложила ли здесь свою руку Лидия Степановна или сам коллектив уловил волну – предстояло выяснить): подчинённые, не поднимая головы, изредка задавая вопросы, усердно трудятся восемь часов кряду, учитывая обед. Мечта = моя скучная бытность.

Первый день весь высидел за компьютером, как приличный человек. Сделал всего штуки четыре паспорта, решил – стахановский темп ни к чему, а то ещё подумают, всю работу сгрузить. В своём темпе, размеренно, не спеша. Начальница осталась довольна. Видать, большого и не ожидала.

Так закончился рабочий день, озаряющий следующий месяц своим серым сиянием.

Стало попроще через недельку. Коллектив пообвык, приспособился к новой роже, даже попытался познакомиться – каждый, конечно, по-своему.

Например, девушки, с которыми я так и остался заседать в одном кабинете, к третьему дню, естественно, в обеденный перерыв, разродились парочкой вопросов.

На улице жара, в помещении духота. Микроволновка пиликает свой скрип, обед томится, вилки стучат.

– Как дела с паспортами? – спросила Панфилова.

– Потихоньку делаются, – ответил я, шурша пачкой чипсов, своим обедом.

– Ты ж с государственного?