Недруга

- Выскочка, - сказала презрительно Вика, когда Даша села на место.

Сказано было достаточно громко, и учительница, услышав это, насмешливо произнесла:

- Антонова, завидуют молча.

Не надо было ей так говорить, потому что этой фразой она окончательно обеспечила Даше врага в лице Вики с ее свитой. Мы недавно всем классом ходили на фильм «Чучело», после чего Вика попыталась провести параллель между главной героиней этого фильма и Дашей и тоже стала называть ее «Чучело». Но прозвище к Даше не прижилось, потому что никто, кроме Вики и ее свиты, ничего против новенькой не имел. Более того – Дашу уважали за эрудицию и понимали, что Вика преследует ее из злости и зависти.

На больших переменах к нам в класс часто приходил один из Викиных поклонников – Вадим. Он был старше нас на два года, и Вика очень им гордилась. Иногда она садилась на парту и демонстративно обнимала Вадима, насмешливо поглядывая на наших мальчишек и победно – на нас, девчонок.

В канун праздника 8 Марта девочкам разрешено было приходить красивыми: допускались распущенные волосы и легкий макияж. И Даша пришла с прической, демонстрирующей всю красоту ее длинных, густых, роскошных волос. Мы подходили к ней и трогали ее волосы, чтобы убедиться, что они настоящие.

На перемене к Вике зашел Вадим и положил на ее парту большую шоколадку. Вика обняла его и спрятала шоколадку в портфель. Вадим собрался уходить, но тут увидел Дашу с ее волосами.

- Ого! Вот это русалка. Ну-ка повернись… Ну надо же – ниже попы!

Он ходил вокруг Даши, и в его глазах было восхищение.

Я наблюдала за Викой и не переставала удивляться тому, как примитивно она себя ведет. Стоит, зеленеет от злости. Я бы наоборот подошла к Даше и восхищалась ее волосами вместе со своим парнем. Этим я бы показала, что могу позволить себе принять чью-то красоту, потому что у меня своей достаточно. Да, у Вики волосики жидкие и неопределенного мышиного цвета, зато яркие синие глаза, красиво очерченные губы и длинные стройные ноги. И в целом она выглядит куда эффектнее Даши, так чего свирепеть-то?

Но Вика свирепела не зря. Вадим продолжал захаживать в наш класс на переменах, но все чаще оказывался с другой стороны парты – той, где было место Даши. А вскоре зашел после уроков, взял Дашин портфель, и они ушли, даже не взглянув на Вику.

- Так ей и надо, - заявила Ленка, - меньше будет выпендриваться и строить из себя королеву.

Всю следующую неделю Вика была притихшей. Портфель она больше на Дашино место не ставила и никаким издевательствам и насмешкам ее не подвергала.

А Даша вся светилась: ее «дружба», как мы тогда это называли, с Вадимом крепла с каждым днем.

- Ничего удивительного, - объясняла Ленка девчонкам, - Даша – разносторонний человек, много знает, и Вадиму с ней интересно. Особенно по сравнению с Викой, которая только и умеет, что говорить гадости о других.

Последним уроком в пятницу у нас был труд. Или для девочек – домоводство. В тот период мы шили ночные рубашки. У одной нашей одноклассницы она получилась особенно красивой, гораздо более похожей на длинное платье, чем на ночнушку, и мы все по очереди стали ее примерять. Трудовичка с пониманием улыбнулась и вышла, оставив нас самозабвенно предаваться этому занятию. Даша тоже надела эту рубашку, и та села на нее как родная.

- Как здорово! – восхищались девчонки, - Даш, распусти волосы, ты тогда точно будешь как Василиса Прекрасная!

Даше и самой хотелось посмотреть, как длинные волосы будут выглядеть с длинным платьем. Она распустила свою косу и покружилась. Было и вправду очень красиво.

- Ты прямо как Василиса Микулишна из мультфильма, - сказал Вика, подойдя к Даше и приподняв каскад ее волос, - а все помнят, что с ней случилось?

Мы и опомниться не успели, как Вика оттянула Дашину прядь, а две девочки из ее свиты подбежали с портновскими ножницами и обрезали ее. То же самое случилось с другой прядью и еще одной или двумя.

Даша завизжала и оттолкнула девчонок, но было поздно: часть ее волос лежала на полу. На крик вбежала трудовичка и побледнела, увидев, что произошло. Я тогда думала, что она испугалась за Дашу, но сейчас, когда это вспоминаю, подозреваю, что она испугалась за себя: это же на нее ложилась ответственность за происшедшее.

Этот инцидент прогремел на всю школу. Викиных родителей вызывали к директору, а саму Вику заставили при всем классе извиняться перед Дашей. Даша ходила теперь с короткой стрижкой, и мне было до слез ее жалко. Так и хотелось как следует врезать этой мерзкой Вике!

И я из жалости стала больше с Дашей общаться. Театр балета я покинула еще летом после седьмого класса, и у меня появилось много свободного времени. С Дашей действительно было очень интересно, и я начала понемногу отдаляться от Ленки. В Даше не было Ленкиного авантюризма, зато она была очень эрудированной и гостеприимной. У нее дома была огромная библиотека, в том числе Артур Конан Дойл, Герберт Уэллс, Александр Дюма и Виктор Гюго – писатели, чьи произведения в нашем городе можно было взять только в городской библиотеке и то, записавшись в длинную очередь. На «Трех мушкетеров» я стояла в этой очереди уже полгода, а у Даши взяла свободно и прочитала за два дня.

Когда Даша приходила ко мне в гости, то всегда просила, чтобы я сыграла ей что-нибудь не скрипке. Не на фортепиано, а именно на скрипке! Ленка ни разу не обращалась ко мне с такой просьбой. И я с удовольствием играла, а Даша с удовольствием слушала.

А потом случилось неожиданное. Однажды утром я зашла в класс и столкнулась с тишиной. Одноклассники на меня смотрели с каким-то осуждающим любопытством. Даши в классе не было. Я прошла к своей парте и увидела, что Ленка тоже смотрит на меня как-то странно. На перемене она коротко сказала мне «пойдем выйдем» и первая вышла из класса. Я в замешательстве последовала за ней.

- Саша, как ты могла? – спросила она.

- Что?

- А то ты не знаешь! Зачем ты написала директору, что Дашин папа пьет и бьет Дашину маму?

- Чего-о?

- Того! К ним комиссия из школы приходила. И отцу отправили письмо на работу.

- Ленка, ты что, спятила? Мне бы и в голову такое не пришло! У Даши прекрасные родители, никто не пьет и никого не бьет.

- А зачем ты тогда директору написала?

- Да ничего я никому не писала!

- Слушай, ну мне-то ты можешь сказать…

- Что сказать?! Повторяю для особо одаренных: я ничего никому не писала!

Ленка долго смотрела на меня, потом пробормотала «странно», и тут прозвенел звонок.

Позже выяснилось, что кто-то от моего имени написал директору, что у Даши в семье отец пьет и распускает руки. Последовала незамедлительная реакция. Сначала к ним домой пришли завуч и представители родительского комитета, потом хотели отправить официальное письмо по месту работы отца, но все-таки не стали, так как дома у них все было хорошо, и все члены семьи отрицали информацию, содержащуюся в письме. Я была уверена, что это происки Вики, о чем ей прямо и сказала.

- Она сама это написала, чтобы тебя подставить! – сказала мне Вика.

- Но зачем ей это надо? Ведь пострадала ее семья!

- А ты вспомни: может, обидела чем-то нашу Василису Микулишну или Вадик стал на тебя заглядываться?

У этой нехорошей истории так и остались три версии: директору написала Вика, Даша или действительно я. Почерковедческую экспертизу, никто, конечно, проводить не стал. Мы с Ленкой были уверены, что это сделала Вика. В пользу этой версии была победная улыбка, слишком часто мелькавшая на ее лице. К счастью, эта история вскоре забылась, но с Дашей я, конечно, больше не дружила.

- А у Лены, в свою очередь, появлялись подруги кроме Вас?

- Так же как и у меня – поверхностно: какие-то приятельницы по студии и в доме, где она жила… Нашей дружбе они особо не мешали. И только один раз мой статус ее лучшей подруги пошатнулся.

Ее звали Вероника. Она появилась в нашей жизни, когда мы перешли в девятый класс. Семья Вероники только что вернулась с Кубы, где ее отец – инженер-энергетик – занимался наладкой и монтажом турбин и генераторов для единственной на острове гидроэлектростанции Анабанилья. Вероника, наверное, была единственной ученицей в нашем городе, которая знала испанский язык, но главное – она потрясающе играла на гитаре и пела иностранные песни! Сначала никто этого, конечно, не знал. Да, еще она была красивой.

В девятом классе мы почувствовали себя совсем взрослыми. Девочки окончательно расстались с косичками, заменив их модными в то время стрижками с начесом, и начали пользоваться косметикой; мальчики перестали их дразнить и поглядывали с интересом и смущением. Некоторые не могли скрыть обожания. А кое-кто уже дарил цветы и гулял с предметом своего обожания по вечерам.

Я все никак не могла привыкнуть к тому, что у меня после ухода из театра балета стало так много свободного времени. Даже несмотря на то, что в музыкальной школе я по-прежнему училась – последний год. Мы с Ленкой снова стали много времени проводить вместе. После школы шли то ко мне домой, то к ней, смотря, где было больше шансов оставаться одним. Там мы первым делом пили индийский растворимый кофе, расположившись в комнате на диване, и вели «светские» беседы. Это был неизменный ритуал, и отменить его могло только отсутствие коричнево-золотистой жестяной баночки. Потом мы готовили что-нибудь интересное, например, шоколадную колбаску или пирожные «Картошка», съедали это, запивая тем же кофе, и расходились только тогда, когда родители возвращались с работы.

И вот однажды мы решили собраться всем классом у одной нашей одноклассницы. Ее родители куда-то уехали на сутки, и квартира весь вечер и всю ночь была в полном нашем распоряжении. Веронику тоже пригласили, и она пришла с гитарой. Мы недоверчиво на нее поглядывали, но, выпив вина, попросили что-нибудь «забацать». Это было время групп «Кино», «Наутилус», «Аквариум», «Алиса», «ДДТ». В последнее время под гитару мы пели в основном «Кино», что и ожидали услышать от Вероники. Но услышали совсем другое.

Вероника взяла аккорд и нежным голосом пропела: «Меть юн пьериодо буйо ли сенц аморе…». Мы замерли, не веря своим ушам: это была песня Риккардо Фольи «Malinconia». Сначала Вероника пела с перебором, но после первого припева «Эд э малинкониа…» перешла на бой – также как знаменитый итальянец в исполнении самой известной версии своей песни.

До чего же это было красиво! Нет, не просто красиво – это было невероятно волнующе. Вечер, вино, 16 лет, красивая девушка с гитарой поет красивую песню...

Надо ли говорить, что после того вечера весь наш класс был влюблен в Веронику? А ведь она еще и недавно жила на Кубе! В то время это было для нас примерно то же, что и на другой планете. Но Вероника казалась равнодушной к собственной славе. Будучи глубоким интровертом, она не стремилась ни с кем заводить дружбу.

Ни с кем, кроме Ленки. И моя подруга, завороженная, так же как и все остальные, радостно откликнулась на ее призыв. Ленка постоянно общалась с Вероникой, и я морально была готова к тому, что она пересядет к ней за парту, а мне достанется ее нынешняя соседка.

Я страдала и ненавидела эту заграничную дуру. Меня давно уже не восхищали ни ее заграничность, ни гитара, ни этот прозрачный взгляд направленный куда-то внутрь себя. Из-за нее закончились наши с Ленкой уютные посиделки с индийским кофе, но главное – заканчивалась наша дружба – дружба с детского сада, дружба, полная приключений и фантастического взаимопонимания.

Ленка была словно околдована Вероникой. Но за парту к ней все-таки не пересела, и продолжала общаться со мной в школе, как ни в чем не бывало. А когда я попыталась позвать ее на кофе – дружелюбно извинилась и сказала, что как-нибудь в другой раз. Мне очень хотелось выяснить отношения, но я чувствовала, что это может окончательно сжечь все мосты. И продолжала молча страдать.

Училась Вероника не очень хорошо, но дружба с Ленкой помогла ей повысить успеваемость. Ленка и меня привлекала в помощники своей новой подруги, когда они не могли решить какую-то задачу по математике. И я помогала; а что мне еще оставалось?

Я честно пыталась подружиться с другими одноклассницами, тем более что многие были бы не против. Но все они казались мне какими-то пресными. К счастью Вероника, несмотря на свою необычность, тоже оказалась пресной. Ленка постепенно стала от нее отдаляться и вскоре полностью прекратила с ней общение вне школы. Вероника опять стала плохо учиться, а после девятого класса ее семья переехала в Москву, куда пригласили работать ее отца.

- А второй раз? Вы сказали, что два раза проваливались в более глубокие отношения.

- Об этом я даже вспоминать не хочу. Но для полноты картины, наверное, придется.

Я заканчивала музыкальную школу и была безумно этому рада: мне так надоело туда мотаться! Классическую музыку я полюбила, но не настолько, чтобы связать с ней свою жизнь. Техникой игры на скрипке я владела хорошо, о чем мне неоднократно говорили и моя преподаватель по специальности, и завуч музыкальной школы.

И вот весной, накануне выпускных экзаменов у нас в городе объявили конкурс на лучшее исполнение произведений советских и зарубежных композиторов. В нем могли попробовать свои силы учащиеся не только музыкальной школы, но также разных студий и кружков. Мне совершенно не нужен был этот конкурс, но завуч сказала, что участвовать в нем также необходимо, как сдавать экзамен. Мы с моей преподавательницей выбрали произведение, и я начала готовиться.

Кроме меня, по классу скрипки занимались еще несколько человек у разных преподавателей. В основном, девочки, и одна из них так же как я, заканчивала школу. Раньше мы с ней не общались, но теперь конкурсантов часто собирали вместе, и мы разговорились, стали вместе возвращаться из школы домой и незаметно подружились. Маша – так звали мою новую подругу – так же как и я училась в девятом классе, только в другой школе. Мы делились с ней историями про учителей и одноклассников, и это было всегда очень интересно.

На скрипке мы обе играли хорошо, а Маша подумывала даже насчет консерватории. Чтобы не так часто ездить для конкурсной подготовки в школу, мы придумали способ готовиться друг у друга в гостях: Маша выучила аккомпанемент к моему произведению, а я – к Машиному. Таким образом, мы занимались то у нее дома, то у меня. Чаще у нее, потому что в моем доме звукоизоляция была хуже, и соседи иногда во время наших занятий начинали стучать по батарее.

Конкурс проходил во дворце культуры. Нас было человек пятнадцать, а призовых мест, как водится, три. Мы с Машей волновались и по очереди бегали то попить воды, то в туалет, то просто подышать воздухом. И вот, наконец, мой выход. Я вышла на сцену, поклонилась, вскинула скрипку на плечо, дождалась вступительных аккордов и начала играть.

Этот ужас я не забуду никогда. Кто-то тайком повернул колки и приспустил струны моей скрипки. Я настроила ее перед началом конкурса и до выхода к ней не прикасалась, поэтому мне и в голову не пришло перед началом игры на сцене проверить строй. Мне бы следовало прервать игру и настроить инструмент, но вспомнились слова нашего балетмейстера Светланы Павловны: «Что бы ни случилось – продолжайте танцевать! Упали – встали и танцуйте, развязался пуант – отбросили его ногой и танцуйте, порвался костюм – удерживайте его рукой или положением тела и танцуйте!» Все это было бы справедливо, если б я была виртуозным музыкантом и смогла моментально адаптировать аппликатуру. Но обычной школьнице такое не под силу, тем более что спущена была не одна струна, а все четыре.

И я продолжала играть, прижимая струны там же, где они должны прижиматься в настроенном инструменте. Единственное, что мне пришло на ум – это играть максимально тихо. Аккомпаниатор тоже среагировала молниеносно и, упростив аккомпанемент, правой рукой стала играть партию скрипки, стараясь заглушить издаваемую мной какофонию.

Добрые зрители сочувственно поаплодировали, и я убежала за кулисы. Моя преподавательница приобняла меня и сказала, что ничего страшного не произошло. А Маша с побелевшим лицом перебирала струны своей скрипки.

Призовое место заняла девочка-виолончелистка из нашей музыкальной школы, второе – мальчик-гитарист из студии дворца культуры, третье – Маша. Я мечтала только об одном: чтобы среди зрителей не было никого из нашего класса. Видимо, никого и не было, потому что в школе мне никто ничего не сказал.

Ленка к тому времени уже почти перестала общаться с Вероникой и, выслушав мою историю выступления на конкурсе, уверенно сказала:

- Это Маша. Больше просто некому.

Я и сама так думала, но выводить свою музыкальную подругу на чистую воду не стала. Зачем? Для меня этот конкурс был всего лишь досадной необходимостью.

- Значит, ваша непрерывная дружба длится уже более тридцати лет?

- Не совсем непрерывная. После школы мы разъехались.

Глава 3

Проваленный экзамен отличницы

После десятого класса я улетела в Москву поступать в МИСИ – инженерно-строительный институт. Не помню, говорила ли я, что летом мама часто брала меня на работу в свой проектно-сметный институт, и я с большим интересом и уважением относилась к кульману, рейсшине и рейсфедеру. Мама научила меня немного разбираться в чертежах, и я даже помогала ей копировать тушью чертеж на кальку. Так что мой выбор ВУЗа ни для кого не стал сюрпризом. Школу я закончила с медалью, и мне, чтобы поступить, достаточно было сдать на «отлично» один экзамен – математику. Что я и сделала без особого труда, так как математика с первого класса была моим любимым предметом.

Ленка всегда хотела стать врачом-косметологом, но поступила почему-то в нархоз в нашем областном центре. И снова я оказалась выше нее: Москва! Я была уверена, что забуду Ленку, потому что Москва – это совершенно другой мир, где нет места старым привязанностям.

Но не тут-то было! Я жила в общежитии и с трудом совмещала бытовую неустроенность и непростую учебу. Любоваться Москвой было некогда, потому что после занятий надо было идти в библиотеку или спешить в общежитие, чтобы успеть подготовиться к следующему дню, наполненному лекциями, семинарами и практическими работами.

Первый раз я вырвалась домой на ноябрьские праздники. Ленка тоже приехала к родителям. Мы сразу созвонились и встретились. Целые сутки мы рассказывали друг другу о нашей новой жизни и учебе, прервавшись на сон лишь на 3-4 часа. Когда пришло время возвращаться в Москву, я ревела всю дорогу до аэропорта и еще там до самой посадки. Мне хотелось бросить свой МИСИ и уехать вместе с Ленкой в областной центр. Что я там буду делать, где учиться или работать – значения не имело. Главное – чтобы она была рядом как в детском саду, как в школе.

Но так было только на первом курсе. Потом учиться стало проще, но не потому, что программа стала легче, а просто мы научились совмещать учебу и увлекательную студенческую жизнь. Пропускали лекции, переписывая их потом у ботаников, совместно делали проекты, помогая друг другу с расчетами, и виртуозно пользовались шпорами.

Я очень сдружилась со своей соседкой по комнате – Олесей. Вместе мы сделали небольшой ремонт в нашей комнатушке – поклеили обои и покрасили оконные рамы, превратив ее в очень уютный уголок, куда всегда приятно было возвращаться после института. У нас был небольшой холодильник и переносная плитка на две конфорки, поэтому общей кухней мы не пользовались и готовили немудреную студенческую еду, не вылезая из своей уютной норки. Олеся приехала в Москву из пограничного эстонского городка на реке Нарва, и ее родители нам очень помогали продуктами, в основном, конечно, рыбными консервами.

- Это ведь было начало девяностых?

- Да. Наша страна переходила от советской плановой экономики к дикому рынку.

Сначала магазины опустели. Нам в институте выдали «визитные карточки покупателя» и талоны на некоторые продукты. Но покупать на них было нечего, а если что-то и «выбрасывали» – приходилось стоять в многометровых очередях. Тут-то нарвские консервы и пригодились!

Мы с Олесей случайно изобрели блюдо, которое в те годы без преувеличения спасало нас от голода. Как-то открыв очередную банку кильки в томатном соусе, мы обнаружили, что хлеб закончился. Картошки тоже давно уже не было: в ближайшем магазине под этим названием продавали нечто полусгнившее и дурно пахнущее, а в более отдаленных было примерно то же самое, либо вообще ничего. А ведь это продукты, лучше всего подходящие к консервированной рыбе. Чем их заменить? И мы рассудили так: основным питательном веществом и главным углеводом как в хлебе, так и в картошке является крахмал, значит, нужен доступный продукт, где это вещество тоже является главным. И такой продукт у нас был, а главное, он действительно был доступным: вермишель!

Мы быстро сварили небольшую кастрюлю этого макаронного изделия и стали есть его вприкуску с килькой. Это было технически неудобно, и тогда мы просто вывалили из банки всю кильку в кастрюлю с готовой вермишелью и перемешали. Оказалось вполне съедобно. Сейчас я бы, наверное, такое есть не стала. Но тогда, как я уже сказала, это было спасением.

А потом правительство «отпустило» цены, и они взлетели на недосягаемые высоты. Продукты тут же появились на прилавках, но стоили столько, что мы ходили в магазин, как в музей. И здесь уже помогли мои родители – деньгами. Не то что бы их не коснулись все эти катаклизмы, просто наш городок жил в основном за счет двух гигантских предприятий: гидроэлектростанции и лесопромышленного комплекса. Река не перестанет течь из-за инфляции, и лес будет по-прежнему расти. И то, что они дают – электроэнергия и древесина – всегда будут нужны. Папа работал на ГЭС, мама – на ЛПК, поэтому деньги, хоть и с перебоями, и небольшие, но были.

В это время Москва была заполнена ларьками и вещевыми рынками, где цены на товары часто указывались в «у.е.». Открывались первые казино, ночные клубы, Макдональдсы, супермаркеты и многочисленные обменные пункты. Появилось понятие «новые русские» - так называли людей, стремительно разбогатевших после развала СССР. Мы впервые узнали, что такое либерализация цен, приватизация, финансовая пирамида и дефолт.

Но учеба продолжалась. Наш МИСИ переименовали в МГСУ – Московский государственный строительный университет, и даже стипендию платить не перестали. Правда, теперь на нее было не прожить.

Однако девяностые – это не только разгул преступности и экономический кризис, но и технологический прорыв, и большие возможности. Открывались частные школы, ВУЗы и многочисленные курсы различных направлений. Мы с Олесей записались в компьютерную школу, где вполне успешно осваивали MS-DOS, Norton Commander, Lexicon и Lotus. Научились даже писать легкие программки на бейсике и паскале. Все это нам очень помогло в институте на семинарах по автоматизированному проектированию и расчетам.

Казалось бы – молодцы мы, все замечательно. Но это были девяностые. И красивая внешность часто ценилась больше, чем красный диплом. Открывались модельные агентства, проводились конкурсы красоты, появлялись богатые мужья, любовники, покровители. Некоторые красивые студентки нашего института вышли замуж и бросили учебу. Правда, не всех это сделало счастливыми.

Мы с Олесей тоже были обладательницами яркой внешности, но считали недопустимым использовать ее как ресурс для обеспечения безбедной жизни. Мы обе были твердо убеждены, что зарабатывать деньги нужно только самим, и ни в коем случае не быть у кого-то на содержании. А денег нам хронически недоставало: у родителей просить уже было стыдно, и того, что они нам присылали, хватало только на еду. А одежда, косметика, кафе, театры и многое другое?

Так как мы еще учились и ничего толком не умели, то решили зарабатывать все-таки на внешности, но именно работать благодаря ей, а не использовать в неблаговидных целях. Мы участвовали в конкурсах фотомоделей и манекенщиц, но постоянной работы нам так и не предложили. Два раза мы снимались в фотосессии для какой-то рекламы и получили за это по 50 долларов. Больше предложений не поступало. А для работы манекенщицами нам не хватило роста: требовалось быть выше 170 см, а мы с Олесей едва дотягивали до 165.