Любовь на Полынной улице

Они же с Иолой пили кофе, сидя на парапете фонтана.

– И что еще к тебе не прилипает, кроме дьявольских чар? – спросила она, щурясь от солнца.

– Билеты на подъем по карьерной лестнице, к сожалению. – Арсениус хлебнул кофе и запустил руку в фонтан с крылатыми рыбками. – Зато Сильвестр далеко пойдет. Экзамен он все-таки сдал с первого раза. Представь, шпаргалка вывалилась у него из рукава аккурат когда он стал отвечать. Понимая, что дело дрянь, он принялся биться в припадке и голосить, что контуженый. От греха подальше ему влепили трояк и сказали, чтобы на глаза больше не попадался.

Иола засмеялась, вспоминая страдающее лицо Сильвестра при каждом упоминании любви. После лобового столкновения с гигантским сердцем энтузиазма по отношению к предмету у него не прибавилось: комету Сильвестр починил, но осадочек-то остался.

– Тебе, конечно, смешно! Ты ведь, наверное, всегда отличницей была! – Арсениус сложил руки на коленях, вытянул губы трубочкой и быстро-быстро захлопал ресницами, за что и получил легкий подзатыльник.

Над Министерством набирал высоту бегемот. На ремнях к нему была прикреплена небольшая кабина, на лапы нацеплены массивные винты. Квадрогиппопотам с удовольствием открывал пасть навстречу ветру и прядал ушами от наслаждения полетом. Мало кто знал, что внутри кабины сидел Логинус. Он ничего не читал и не писал. Просто смотрел в окно, разглядывая с высоты высокие белые стены Министерства, облака и игру лучей света. Его грызла глухая тревога. Решение взять саббатикал[13] и уехать в экспедицию по поиску Кристалла мечты далось ему сложно, однако его архангел настаивал на творческом отпуске.

Начальник отдела дочитал до «плечо хрустнуло» и осознал, что случись какой-то лабораторный инцидент – и у них появится суперзлодей. Этого добра Министерству после эпизода с Юлиусом на ближайшие пару тысячелетий явно было достаточно. Уговорами и увещеваниями волю сценариста сломили и заставили писать заявление на отпуск. Мадам Марта искренне поприветствовала это решение и по-матерински прижала Логинуса к своей теплой мягкой груди, отчего сценарист разрыдался. От переполняющих ее чувств добрая бухгалтерша тоже расплакалась. Ангел-счетовод прослезился. Светлячок-секретарь тер лапками мордочку. На земле затопило пару центробанков.

Теперь, выглядывая из иллюминатора, Логинус рассматривал бесконечное небо и сжимал в ладони оплавленную алую шестеренку. Гиппопотам заложил резкий вираж и пролетел аккурат над облачной поляной. При взгляде на крошечные фигурки внизу ангел наконец вспомнил, как улыбаться, – ведь еще столько прекрасных историй может быть рассказано.

Мария Сакрытина. Я всё ещё здесь

Сильвия, графиня Солсбери, урожденная Скарборо, смотрела на место своей гибели и брезгливо морщилась: снова это пятно. Но кровь даже не ее! Хоть бы ковром прикрыли. Слуги без хозяйки совсем распустились, только судачить горазды.

О замке Лалворт, родовом поместье Солсбери, ходили зловещие слухи. Горничные шептались, что кровавое пятно на полу в Алой гостиной никак не оттереть, ровно в полночь само по себе начинает играть фортепиано, а во время ненастий в блеске молний можно заметить силуэт прекрасной женщины, чьи стенания заглушает гром.

Услышав это впервые, Сильвия пришла в бешенство. В их просвещенный век, когда наука сделала огромный шаг вперед, в домах появился водопровод, а от поместья до столицы уже не нужно добираться два дня в карете, достаточно нескольких часов на поезде, – верить в такую чушь? И кто это стенает? Она? Не в привычке леди Солсбери… Скарборо… Монтегю… Кимберли… Неважно. Главное, Сильвия никогда не жаловалась и тем более не стенала.

Даже когда выходила замуж впервые – за лорда Хэмиша Кимберли. Какими маслеными глазами он на нее смотрел, какая бородавка была у него на носу – ужас! Весь красный, с одышкой, хоть и крепкий, как мясник. Сильвия тогда решила, что справится с ним быстро, – и не ошиблась. Жаловаться она не привыкла. Еще девочкой, сиротой на воспитании у дяди, Сильвия была тихоней, но не страдалицей. Она вовсе не желала стать покладистой и приятной леди, которая ждет милости сначала от опекуна, а после от мужа. Всевышний, а точнее тот эльф, с которым ее мать согрешила, подарил Сильвии неземную красоту и колдовское очарование. И она была намерена использовать и то и другое, а не жаловаться.

Мать Сильвии погибла от несчастной любви, потому что была дурой – если лунной ночью слышишь, как за окном твоей спальни звучит флейта, нужно заткнуть уши и спать дальше, а не заигрывать с музыкантом и потом беременеть от него. Сильвия ее судьбу повторять не собиралась. Уже в одиннадцать лет она понимала, чем ей грозят нерешительность и свойственная юным леди романтичность, – спасибо кузену Алистеру, старшему сыну дяди, за то, что любезно объяснил.

Сильвия сама взяла флейту и пошла лунной ночью в лес. Отец-эльф ей был кое-что должен, считала Сильвия. Глупый поступок, конечно, но ей повезло – отца она так и не встретила, иначе танцевала бы в Волшебной стране, пока не стерла ноги в кровь, а то и на проклятье бы напросилась. С эльфов станется, не зря их зовут «веселым народцем» – позабавиться с людьми они готовы всегда.

Зато Сильвия познакомилась с Угрюмой Молли, колдуньей из соседней деревни. При императорском дворе больше не верили в магию, время инквизиции давно прошло, а вот простые люди до сих пор помнили эльфов и решали свои проблемы с помощью ведьм и колдунов, которых знать считала шарлатанами. Деревенские бегали к Молли и за снадобьями от всех болезней, и за приворотным зельем, и за оберегами, и бог знает за чем еще. Молли и правда владела магией, жила на этом свете уже пять веков, смертельно устала и ждала подходящую ученицу, чтобы передать ей – по обычаю всех ведьм – свои знания и упокоиться с миром.

В восемнадцать лет Сильвия выкопала могилу и похоронила Молли, сожгла ее хижину, плюнула на жертвенный камень внутри колдовского круга – чертов эльф так и не появился, ну и в пекло его! И отправилась в столицу, где дядя быстро и, главное, выгодно продал ее лорду Хэмишу Кимберли – прямо как племенную кобылу.

Лорд Хэмиш после свадьбы прожил три дня. Ровно столько потребовалось Сильвии, чтобы получить завещание, заверенное нотариусом и свидетелями. Потом с лордом Хэмишем случился удар, а новоиспеченная леди Кимберли унаследовала все его состояние и утерла нос дяде, кузену и родне Хэмиша, которые отчего-то решили, что с ними обошлись несправедливо. Несправедливо, считала Сильвия, – это когда тебе восемнадцать, твои волосы что жидкое золото и черты лица достойны песен величайших поэтов, но ты выходишь замуж за старика, разменявшего пятый десяток, потому что приданого у тебя нет. А когда ты где-нибудь на водах ждешь смерти этого старика, ничего не делаешь и ничего не получаешь – это как раз справедливо.

Следующим мужем Сильвии стал лорд Монтегю – герой недавней войны, адмирал, вся грудь в орденах, даже по-своему красив. Сильвия позволила ему пожить полгода, после чего все его награды, земли и, главное, замок Трэф достались ей.

Потом был лорд Хардвик – зануда, но с большим… счетом в банке и векселями Торговой компании Южных морей.

И наконец, граф Солсбери. «Надо было его еще на свадьбе отравить», – привычно думала Сильвия. Надо было, но Найджел Солсбери, помимо того, что был сказочно богат, оказался еще молод и ослепительно красив. Вот она и не устояла, захотела, чтобы он был рядом, но не мешал. Захотела любоваться им, когда сама пожелает. Месяц Сильвия размышляла, как это устроить. За это время Найджел успел написать в ее пользу завещание и смертельно ей надоесть – глупый болтун, помешанный на, стыдно сказать, любовных романах. Из-за него Сильвия мерзла в одной сорочке поздно вечером в саду, пока чертов романтик объяснялся ей в любви под песнь соловья. Из-за него просыпалась в постели, заваленной розами, – хоть бы шипы срезал, тупица! – и терпела его неуклюжие попытки сочинять стихи. Во время очередной баллады про рыцаря и прекрасную даму, проклятую злым волшебником и вынужденную жить в зеркале, Сильвию осенило. Вот оно! Зеркало! Туда-то Найджел Солсбери и отправится – там он ни на миг не постареет, и Сильвия сможет им любоваться, когда захочет. Для остального мира Найджел умрет, увидеть его сможет лишь она благодаря своей колдовской силе. Увидеть, но не услышать. Идеально!

Она все просчитала. Дождалась полнолуния, нашла старинное зеркало в полный рост с серебряной рамой, сварила сонное зелье и даже свечи сама приготовила из жира покойника, а не взяла церковные из воска. Сделала все, как Молли учила, не учла лишь одного: Найджел оказался красив не просто так. В его родословную тоже затесался эльф, и колдовской дар у графа обнаружился аккурат во время обряда, пока Сильвия выводила заклинание его кровью. Тут же, впрочем, и пропал, но, чтобы испортить чары, этого хватило.

Из-за фатальной ошибки в зеркало отправился не граф Солсбери, а Сильвия. И, что самое смешное, Найджел так ничего и не понял. Он проснулся в пентаграмме посреди гостиной, посмотрел на погасшие свечи, на пятна крови, на тело молодой жены и заорал так, что его, наверное, и в преисподней услышали.

Сильвия тоже хороша – растерялась и не сразу придумала, как быть. Ей стоило следующей же ночью, пока луна полная, провести еще один обряд с участием безутешного вдовца, не успевшего похоронить ее тело. Но, увы, она опоздала, и граф Солсбери после похорон уехал. Сильвия же осталась, запертая в зеркале, потому что Найджел был слишком глуп, чтобы разбудить в себе волшебную силу и увидеть жену, – но мог же, мог! Возможно, глубоко в душе не хотел этого или дар его был слишком слаб. Или граф Солсбери был так разбит горем, что не мог поверить в то, что это Сильвия его чуть не убила. Похоже, он просто выбросил ту ночь из головы и убедил себя, что на замок напали разбойники. Чертов романтик, начитавшийся любовных историй!

Дни проходили за днями, ничего не менялось, кроме слуг – работать в проклятом замке не хотел никто, – и вскоре Сильвия перестала вглядываться в лица лакеев и горничных в надежде, что они ее видят. Эльфийских подменышей или бастардов среди них не было, и помочь ей никто не мог. Оставалось ждать, когда граф Солсбери соизволит вернуться, и рассчитывать, что он не успеет за это время состариться. Сильвия знала, как заставить его дар проснуться, но сделать это можно было, только если Найджелу не исполнится сорок лет – половина отпущенного ему судьбой срока. Да, этому глупцу суждено было жить долго, и Сильвия очень надеялась, что хотя бы несчастливо.

Сильвия ждала. В зазеркалье было смертельно скучно. Единственной ее отрадой стало фортепиано. Сильвия играла, наблюдая, как солнце катится за горизонт, затем восходит вновь, и мечтала, что будет делать, когда выберется. Раздобыть бы юное тело, потому что собственное наверняка уже сгнило в родовом склепе Солсбери, окрутить какого-нибудь веселого лорда… Или – зачем мелочиться – сразу принца. Его можно не убивать, хватит приворотного зелья. Помнится, принц Кристиан был очаровательным мальчиком. Наверное, как раз подрос. Сколько времени прошло? Сильвия сбилась со счета.

О прекрасной и несчастной графине-призраке судачили слуги, мол, граф до сих пор безутешен. Сильвии было интересно сперва – он, наверное, снова женился? Что еще про нее говорят? При жизни называли черной вдовой, теперь – надо же! – жалели.

Но ведь она не совсем умерла. «Я все еще здесь», – думала Сильвия, перебирая клавиши фортепиано. А скоро в зазеркалье окажется Найджел Солсбери, как и было задумано. Только бы он поскорее приехал.

Сильвия ждала.

И дождалась. Слуги засуетились, их стало больше: по гостиной, единственной доступной Сильвии комнате – больше ничего в зеркале не отражалось, – с утра до ночи сновали с щетками и тряпками горничные, потом подтянулась вереница лакеев с сундуками и коробами. Это могло означать лишь одно: сбежавший муженек возвращается. Наконец-то!

Сильвия встрепенулась, оживилась. Она ловила любые слухи: какой теперь мир снаружи? Что там ее граф? Женился? На ком? А что нынче в моде? Горничные сплетничали о нарядах какой-то леди Вертес, у которой кринолин оказался таким обширным, что едва не стал причиной пожара. И сама-то леди чуть не сгорела – уголек закатился ей под край платья в кофейне. Или это случилось на приеме?

Сильвия слушала и недоумевала. В ее дни кринолин был предметом злых сплетен: при дворе императрицы его носили, чтобы скрыть беременность.

Вздохнув, Сильвия оглядела свою одежду: муслиновое платье с высокой талией и глубоким декольте, расшитое золотом и серебром. Когда-то оно очень ей нравилось, в нем было удобно и легко. Но носить изо дня в день только его! «Я бы сейчас и на кринолин согласилась», – грустно думала Сильвия.

Ничего, скоро она выйдет отсюда. И тогда все эти сундуки, коробки и шкатулки будут принадлежать ей.

Через неделю семейство Солсбери наконец прибыло.

Первой в гостиную вошла новая леди Солсбери и скривилась, увидев пятно на полу. Потом подняла взгляд, осмотрела обитые алым бархатом кресла, гармонирующие с ними пурпурные портьеры и скривилась еще сильнее. К ней тут же наперегонки кинулись камеристка с экономкой и начали с подобострастием внимать: одна – какой цвет более уместен в гостиной, другая – какое платье подготовить к вечеру, чтобы сочеталось с «этим убожеством», раз уж привезти новый мебельный гарнитур и сменить портьеры до приема никто не успеет. «Убожество» обставляла еще Сильвия перед свадьбой, и ей было бы неприятно это услышать, если бы все чувства не затмило яркое недоумение: нынешняя графиня Солсбери оказалась безнадежно стара для того юнца, каким Сильвия запомнила Найджела.

Когда в гостиную вошел сам хозяин поместья, Сильвия, тихо застонав, без сил сползла на пол. Это точно был Найджел – его манеру дергать головой при разговоре и выпячивать грудь она никогда бы не забыла и ни с кем не спутала. Только прежде гладкую, цвета сливок, кожу избороздили морщины, а на месте некогда пышной шевелюры красовалась лысина. На вид Найджелу Солсбери было по меньшей мере лет пятьдесят.

– Я провела здесь тридцать лет, – пораженно шепнула Сильвия, глядя на мужа. – Я потеряла тридцать лет жизни!

И шанс выбраться наружу. Найджел Солсбери грустно посмотрел на кровавое пятно под ногами и простуженным голосом, ни к кому не обращаясь, сообщил:

– Тут что-то пролили.

Сильвия закрыла лицо руками, но до этого успела увидеть, каким презрительным взглядом смерила мужа леди Солсбери.

Следующим утром, когда семейство собралось в гостиной пить чай, Сильвия выяснила, что у Найджела и старухи-графини есть дочь Вероника – забитая, робкая девочка тринадцати лет. Красивая, если одеть ее не в белый шелк, а хотя бы в бежевый. Белый цвет делал юную леди похожей на привидение.

«Вселиться бы в нее, – тоскливо думала она. – Но как?» Нужен юноша с эльфийской кровью, или колдовским даром, или всем вместе, который отдаст за Сильвию жизнь. Однако надежда, что в ближайшее время такой посватается к леди Веронике или окажется среди ее поклонников, таяла с каждой минутой. Вряд ли у той вообще были поклонники. Сильвия смотрела, как леди Солсбери отчитывает дочь, и чувствовала раздражение пополам с возмущением: и чашку Вероника держит не так, и печенье берет неправильно, да и слишком много, два – непозволительно, даже одно не стоило. «Нет, нельзя его разламывать, что вы, дорогая моя, делаете, где ваши манеры? – вопрошала леди Солсбери, с королевским видом поднимая чашку и оттопыривая пальчик. – И не прихлебывайте! Вам еще нельзя в свет, вы меня опозорите». Найджел Солсбери смотрел на так и не прикрытое ковром кровавое пятно и витал в облаках.

Лишь однажды Сильвии показалось, что ее заметили: Вероника вдруг обернулась и посмотрела в зеркало. Они встретились взглядами. Сильвия замерла, но Вероника с вороватым видом поправила завитые локоны у виска, делающие ее похожей на пуделя, и отвернулась.

Сильвия выдохнула, приникла к стеклу и стала вслушиваться в разговор в надежде узнать хоть что-то полезное – что-то, что навело бы ее на мысль, как выбраться. Но, увы, говорила только всем недовольная графиня. Она пилила сначала дочь, потом, когда та удалилась с гувернанткой, перешла на мужа, а когда и тот сбежал, настал черед камеристки и горничных. После обеда к графине приехали подруги, такие же обиженные жизнью старухи. Вместе они принялись перемывать косточки всем подряд. Сильвия услышала даже собственное имя: леди Солсбери жаловалась, что муж до сих пор вспоминает погибшую жену. «А ведь они были в браке всего полгода!» – воскликнула графиня. «Неправда, – устало поправила Сильвия. – Месяц. За полгода я бы его точно отравила и была бы права».

Неужели и она однажды превратилась бы в такую ворчливую старуху, у которой одна радость в жизни – сплетни?

Вечером, когда гостиная опустела – графиня и ее подруги отправились готовиться к приему, – Сильвия играла на фортепиано багатель. Легкая, нежная мелодия успокаивала. Закравшаяся при виде постаревшего Найджела Солсбери мысль о том, что она застряла здесь навсегда, теперь звучала в голове все увереннее. Сильвия старалась не поддаваться ужасу: она что-нибудь непременно придумает! Нет безвыходных ситуаций, она справится. Но как?

– Кто вы?

Не прекращая играть, уверенная, что обращаются не к ней, Сильвия все же обернулась. Сквозь стекло она встретилась взглядом с юношей, копией молодого Найджела, настолько полной, что в руке он держал любовный роман некой мисс Эверджин. Золотое тиснение на обложке в виде роз, обрамляющих «Повесть о прекрасной…», Сильвия хорошо разглядела. Дальше название книги прикрывала рука юноши в белой шелковой перчатке. Во времена Сильвии носили кожаные. И шейный платок повязывали иначе, сложнее.

Некоторое время Сильвия рассматривала юношу, уверенная, что он ей кажется. Потом взгляд стал цепляться за различия, и не только в костюме – глаза у Найджела были зелеными, а у этого – серо-голубыми. И волосы у него светлее, с золотистым отливом, наверное, как у графини до того, как она поседела.

Музыка изменилась, багатель уступила место увертюре – сложнее, вкрадчивее, тише. Юноша выронил черный цилиндр, который держал в другой руке, и обернулся, оглядывая гостиную, разумеется, пустую. Затем снова посмотрел в зеркало и ошеломленно повторил:

– Кто вы?

Сильвия перестала играть, встала и подошла к стеклу, не веря своей удаче.

У Найджела Солсбери был сын. И он мог ее видеть.

Только слышать не мог. Сильвия не сдержала грустного смеха, ведь это же она сплела заклинание таким образом, потому что не хотела слышать Найджела, – за что теперь и расплачивается.

Юный Солсбери убедился, что Сильвия не плод его воображения, и решил, будто она его тоже не слышит. Он достал записную книжку и написал: «Кто вы?»

Сильвия улыбнулась, подышала на стекло и вывела пальцем: «Я вас слышу».

Юноша нахмурился и тут же забросал ее вопросами. Она призрак? Она живая? Кто она? Почему она его слышит, а он ее – нет? Она точно ему не чудится? Не сошел же он с ума?

Сильвия почти его не слушала. Как и отец, юный Солсбери отлично мог разговаривать с собой сам. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, какая сейчас фаза луны, а еще решала, как удержать этого юношу рядом, если из оружия у нее – только красота.

Что-то забытое тягуче сжималось внутри, оно хотело почувствовать теплое прикосновение, увидеть в обращенных на нее глазах, кроме восхищения, еще и понимание. Сильвия считала, что это желание давно в ней умерло.

– Пожалуйста, позвольте мне смотреть на вас, – произнес юный Солсбери, пожирая ее взглядом.

«Как породистую лошадь, – подумала Сильвия. – Они все такие. Этому тоже нужна моя красота и не более. Ему не нужно даже, чтобы я говорила, достаточно просто на меня смотреть».

Сделав выражение лица строгим, Сильвия написала на стекле: «Вы забываетесь, сударь. Я не знаю даже вашего имени».

Он с трудом разобрал буквы в зеркальном отражении. И смутился – очень мило, Сильвия засмотрелась было на румянец на его скулах, но мысленно отвесила себе пощечину. Ей красоты недостаточно, она больше на приятную внешность не купится.

Юноша тем временем представился: его звали Эдуардом. Сильвия написала на стекле свое имя и, забывшись, протянула руку для поцелуя. Эдуард потянулся к ней, но пальцы коснулись лишь стекла.

– Холодно, – не отнимая руки, шепнул он.

Сильвия грустно улыбнулась в ответ:

«Я знаю».

Эдуарду нравилось читать о любви, сперва неразделенной, потом – крепкой и счастливой. Героями таких книг становились покинутые женщины, которым все же повезло встретить рыцаря, и пусть не в доспехах, а в сюртуке, но обязательно с деньгами и титулом. Эти рыцари спасали дам, попавших в беду, женились на них, а дальше следовали счастливый конец и безоблачное будущее. Когда есть деньги и титул, будущее обязано быть безоблачным.

Как и раньше, будучи с Найджелом, Сильвия не понимала одного: зачем ему эти слащавые истории? Их писали женщины для женщин: когда жизнь не слишком отличается от судьбы племенной кобылы – знай рожай жеребцов, хорошенько питайся да позволяй украшать себя сбруей время от времени, – нужна сказка, чтобы не сойти с ума. Сильвия была знакома с дамами разных возрастов, которые ночами зачитывались такими романами. Днем их время занимали заботы, которых у леди всегда хватало, а вот ночи в холодных постелях, пока муж тайно или явно гостит у другой… Сама Сильвия предпочитала заводить живых и горячих любовников, чем тешиться иллюзиями.

У Найджела, а теперь и у Эдуарда, было все: красота, богатство и титул. Но обоих тянуло в женскую сказку. «Хочет почувствовать себя принцем?» – думала Сильвия. Как отец когда-то, Эдуард принялся пересказывать ей сюжеты своих любимых книг. Сильвия покорно слушала. Ее мнения, как она думала, Эдуарду не требуется – только иллюзия хорошего слушателя. Так было с Найджелом, тому хватало, чтобы красавица-жена сидела рядом, смотрела влюбленным взглядом и слушала, не перебивая.

Удивительно, но Эдуарду этого оказалось мало. Он как-то понял, что Сильвии скучно. Когда он спросил: «А что нравится вам?» – Сильвия удивилась. Странно, но за четыре брака ни один из мужей не изъявил желания узнать, что любит его жена. Впрочем, быть может, они просто не успевали.

Сильвия разозлилась: юному Солсбери предназначалась роль жертвы, от него требовалось только смотреть влюбленными глазами оставшиеся до полнолуния дни, а не лезть ей в душу!

Ее взгляд сам метнулся к фортепиано, и Эдуард с величайшей учтивостью попросил ее сыграть.

«Ты все равно не услышишь, – подумала Сильвия, садясь за инструмент. – Тебе просто хочется без помех смотреть на меня, пока я играю».

Она совсем не ожидала, что следующей его просьбой будет:

– Вы позволите мне сесть рядом?

Он был с одной стороны зеркала, она – с другой. Зачем?

Сильвия кивнула.

Эдуард придвинул стул, сел – целомудренно, в отдалении. Спросил:

– Что вы будете играть?

Сильвия назвала свою любимую сонату, в ее времена весьма популярную. Эдуард ненадолго задумался, потом кивнул, словно услышал ее ответ. Не прочитал же по губам?

Их руки легли на клавиши.

Кровавое солнце смотрело в окна, алые лучи отражались от циферблата часов и полированной поверхности стола, преломлялись в резьбе вазы, дрожали в каплях на лепестках роз, которые Эдуард принес для Сильвии из оранжереи, заботливо срезав шипы. Весь день шел дождь, распогодилось только к вечеру.

Сильвия закрыла глаза и глубоко вдохнула, впервые за много лет вдруг почувствовав тепло человеческой руки. Ей не хотелось строить догадки, как так получилось. Ей не хотелось знать, какое колдовство применил этот юноша. Не хотелось думать, знает он о ее намерениях или нет.

Ей хотелось играть свою любимую сонату, а это сподручнее было делать в четыре руки. И пока лилась тихая грустная мелодия, Сильвия впервые за много лет, а может, и за всю жизнь, чувствовала себя по-настоящему счастливой. Самообман, разумеется, но сейчас Сильвия была не прочь обмануться.

Как это у него получилось, Эдуард не знал. На вопрос Сильвии, который ей пришлось долго выводить на стекле, он ответил лишь: «Понятия не имею, как так вышло, я всего лишь представил и… Вы сердитесь?»