Любовь на Полынной улице

– Hai… – начал Покровский, подбирая итальянские слова. – Hai degli occhi magici[17].

Он собирался назвать ее глаза ведьмовскими, магическими, бесовскими, как в старых мифах о сиренах, но у него получился самый обычный комплимент, от которого на нежных девичьих губах родилась улыбка. Покровский ощутил вдруг странное желание остаться прямо здесь, на этой площади, скрытой в старом квартале под куполом из звезд. Он тряхнул головой, отчего светлые кудри рассыпались по лбу, и сделал несколько шагов в сторону. Девушка неуверенно двинулась следом. Придирчиво оглядев ее с ног до головы, Покровский усмехнулся секундному наваждению, которое овладело им. Тому виной была старинная магия Неаполя, так он подумал и протянул девушке купленный цветок. Однако она его не приняла, даже отклонилась назад. Покровский не стал настаивать. Спрятав свободную руку в карман, он произнес:

– Grazie, signorina![18] Ты мне не нравишься, знаешь? Но что-то есть в тебе такое сильное и запредельное, что, кажется, останься я здесь, уже никогда не найду дорогу назад. – Он развернулся, чтобы уйти, но снова обернулся. Ему хотелось, чтобы она еще раз взглянула на него. – Говорят, влюбляются в голубые глаза. А от карих сходят с ума. Может, правы?

Покровский зашагал в темноту квартала, расправив плечи и ни разу не оглянувшись. Еще несколько секунд ему казалось, будто кто-то следует за ним по пятам неуловимой серебристой тенью. Это подозрение обостряло все его чувства, но к тому моменту, как капитан оказался у дверей игорного зала и словно невзначай обернулся, он полностью отринул желание признаться себе в том, что ему хотелось различить в темноте позади тоненький силуэт, очерченный лунным сиянием.

Лев Покровский вернулся в Неаполь два года спустя. К этому моменту он прослыл капитаном самого популярного круизного лайнера Дальнего Востока России. Он стал шире в плечах и отпустил волосы, но голубые глаза все так же оставались по-мальчишески смешливыми, лукавыми и страстными, безошибочно определявшими направление, в котором можно было с легкостью отыскать очередную авантюру, не обременяющую последствиями. Он, как и прежде, не задерживался на одном месте и скрывался задолго до появления противной вредной скуки, водя ее за нос и прячась то в портах, то в капитанской каюте, то в постели иностранной красотки. Обычно в этих местах скука никогда не могла его обнаружить.

Неаполитанцы, как никакой другой народ, обожают праздники. Квинтэссенция их вольной яркой жизни сосредоточена именно в простонародных гуляниях с кострами до самых звезд, музыкой, танцами, едой и винами, фонариками и флажками и, конечно, фейерверками. Все самое цветное, самое шумное, самое ароматное, самое пьяное, самое веселое и самое огненное, что есть в Неаполе, собирается на одной площади, чтобы слиться в пульсирующее сердце праздника.

Стоя в толпе гуляющих, Покровский закатал рукава легкой рубашки до локтей. Ночь была душной. Он наблюдал за спортивными соревнованиями двух борцов-любителей. Толпа оглушительно ревела, поддерживая своего фаворита. На другой стороне площади полностью игнорировали спорт и уже начинали кружиться в танцах. Седой мужичок невозмутимо сновал между людьми с лотком печенной на костре кукурузы. Откуда-то выбежали куры. Слышался звон посуды и хлопки откупориваемых бутылок. Наблюдая за праздником, Покровский вдруг подумал, что электрические лампы и фонарики – то немногое, что портит атмосферу, и, если бы их заменяли факелы, рассыпая горячие искры и неукротимо потрескивая, можно было бы вовсе позабыть мир.

Толпа густела, как темный сахарный сироп. Музыка стала громче, и в конце концов пляски и снующие туда-сюда певцы вытеснили все остальные развлечения с центра небольшой площади. Дети, женщины и мужчины обступили кого-то, громко восклицая. Покровский с любопытством глянул в ту сторону, где живое кольцо из рук и ног окружило небольшую фигуру. Он различил некоторые фразы.

– Jamme bell’, jà![19] – весело вскрикивали в толпе. Особенно настойчивы, веселы и полны задора были мужские голоса. – Si’ ‘nu babbà![20]

– Pur’a luna fà a gelosa[21], – не удержался парень, стоящий рядом с Покровским. Очевидно, он хорошо знал, что означает все это волнение, и был полностью поглощен происходящим в толпе. На вид ему было лет шестнадцать, копна черных волос падала на лоб и лезла в глаза, но даже это не могло скрыть блеска очарованных, влюбленных глаз.

Покровский, которому отчасти передалась всеобщая лихорадка, с интересом проследил за взглядом парня. В этот миг толпа расступилась и вытеснила в самый центр, прямо навстречу Покровскому, молодую цыганку. Мечтательная улыбка упорхнула с его выразительного лица. Он разглядывал девушку, в которой не узнал ту, что встречал уже дважды, и отметил лишь, что она недурна собой. Подняв взгляд, девушка заметила Покровского. Она застыла. Ее кожа в свете фонарей и звезд играла цветами песков Каракумской пустыни, глаза же были чернее ночи и глубже бесконечности. Вдруг она начала петь.

Никогда прежде Покровский не слышал такого голоса. Он разлетался по площади, мгновенно заставляя притихнуть толпу. Музыканты принялись подыгрывать. С помощью простых звуков скрипок, гитар и мандолин они пытались подобрать ни с чем не сравнимому голосу достойную оправу, но это было сродни обрамлению редчайшей океанской жемчужины ободком из простой бронзы. Даже такая роскошь, как золото, платина, родий или бриллианты, смотрелась бы невыгодно рядом с подобным сокровищем.

Голосу девушки не было равных. Покровский, очарованный и застывший, тряхнул головой, будто пытаясь пробудиться. Он заметил, что девушка не сводит с него глаз. Из всей толпы, готовой благоговеть перед ней и ее талантами, среди всех распахнутых ей навстречу пылающих сердец и горящих восторгом глаз она пела и танцевала для него одного. В этом таился смысл ее музыки, но Покровский был единственным, чье сердце оставалось наглухо закрытым и непроницаемым для нее.

Покровский отвернулся и ринулся прочь из круга. В тот момент он не мог признаться себе в том, что испугался не столько силы ее чувства, сколько его искренности. Мысли его трусливо бросались врассыпную, точно брызги из-под кормы, и сам он кинулся вслед за ними. Но не успел Покровский сделать и нескольких шагов, как плотно стоящие позади него завороженные зрители, точно живая стена, выросли перед ним и не позволили пройти дальше. Люди стояли так плотно друг к другу, что протиснуться между ними не было никакой надежды.

Песня становилась громче. Серебряный браслет на смуглой руке девушки мелодично позвякивал при каждом движении. Те, кто до сих пор только притопывал, теперь не могли устоять на месте и пустились танцевать. Кто-то ринулся вперед, задев Покровского, отчего он неловко пошатнулся. В следующий миг кто-то толкнул его, вернув в круг. Он обернулся, чувствуя, что на самом деле не может убежать. Словно это сама судьба втолкнула его в центр, поближе к девушке.

Покровский подумал о колдовстве. Он видел его в словах, в голосе, в изящных движениях тонкого стройного тела. Покровский вдруг разозлился сам на себя. В конце концов, разве может что-то помешать ему провести очередную восхитительную ночь в любимом городе? Словно поддавшись всеобщим веселости и легкости, Покровский расслабился. Вслушиваясь в слова песни, он вдруг подумал о том, что так тянет его в Неаполь каждый раз. Можно было подумать, что на него действует какой-то особенный магнит, часть которого, сокрытая где-то среди узких улиц и многочисленных лестниц, идеально совпадает с той, что спрятана у него в груди. Однажды он слышал, как старый французский капитан в одном из портов рассказывал о том, что человека неудержимо влечет в то место на земле, где для него приготовлен необходимый духовный опыт. В такие вещи Покровский не верил. Точнее, никогда прежде не верил. Но когда молодая цыганка пела и танцевала, будто для него одного, ему показалось, что сама кровь закипает в жилах, будто волнуется под луной предгрозовое море.

По дороге из Неаполя капитан не мог выбросить этот случай из головы. Позже, в своей каюте, он вспоминал, как скрылся в темноте прежде, чем девушка нашла его и заговорила. Покровский не мог понять самого себя, ведь он никогда бы не ушел, когда красивые глаза в обрамлении длинных ресниц томно поглядывали на него, суля все удовольствия мира. Возможно, в том и была причина? Никогда прежде он не замечал такого взгляда ни у одной девушки, с которой предпочитал провести время. Их улыбки, взгляды, взмахи ресниц, их румянец и смех, их шепоты, стоны и слова были одноразовыми. Как и его собственные. Ничего настоящего он никогда не искал и не предлагал. Он не любил мыть посуду, предпочитая ту, которую можно выбросить, никогда не перечитывал книги и не пересматривал фильмы, не посещал одно и то же место по многу раз. Разве что в Неаполь возвращался с удовольствием, всегда открывая для себя новые виды и заведения. Неизменным в его жизни оставался только корабль. Мир за бортом был одноразовым, с его эпизодическими встречами, одиночными впечатлениями и пластиковой любовью.

Сила и реальность чувства молодой цыганки виделись Покровскому колдовством, от которого он отчаянно бежал. Никогда себе в том не признаваясь, он знал, что смелостью и волей для такого рода ощущений не обладал. Потому он тогда ушел, и вскоре воспоминание о девушке вовсе исчезло из памяти. Лишь странная, чарующая, пронзительная песня отголоском покоилась где-то на самом дне сердца, будто затопленный сиреной корабль.

Неаполь – город, виды которого не раскрывают сути его обитателей, а только водят за нос, увлекая неискушенного туриста вглубь каменных узких улиц, заставляя взбираться по лестницам снова и снова, в то время как над его головой женщины развешивают гирлянды разноцветного влажного белья, а под ногами снуют тощие кошки в поисках наживы. И никогда не угадаешь, что поджидает за ближайшим углом. Сюрприз? Вор и попрошайка? Любовь? А может быть, судьба? Или там ничего не окажется, и усталые ноги идут дальше, вслед за очарованным взглядом. Вот вырастает на пути длинное, насколько хватает взора, здание библиотеки Виктора Эммануила III – крупнейшее книгохранилище Южной Италии. Где-то недалеко робко прячется за кирпичной кладкой Санта-Лючия – самый красивый район города. Он, будто драгоценностями, усыпавшими горделивую грудь, сверкает королевскими дворцами и роскошными отелями. Недолго петляя под арками, почерневшими от голубиных стай, меж прозрачных витрин и островерхих окошек с древними деревянными ставнями, дорога ведет путника к «Сан-Карло» – старейшему оперному театру Европы. Словно жеода агата, простой снаружи, внутри он поражает своим масштабом, ало-золотой роскошью и величием убранства. И невозможно было бы представить неаполитанскую оперу менее пышной, великолепной и громкой – здешняя публика исключительно требовательна. Говорят, даже Карузо здесь освистали дважды.

Лев Покровский направлялся к оперному театру, предвкушая наслаждение от шедевра Пуччини. Для себя он выкупил ложу. Прошло три года с тех пор, как он был в Неаполе последний раз. Времени у Покровского было чуть больше, и он собирался воспользоваться им сполна.

Опера была восхитительной, но Покровский вдруг поймал себя на том, что уже несколько минут пристально смотрит на край занавеса вместо сцены, где разворачивалось действо. Он ощущал себя иначе с той самой минуты, как сошел на берег, и не мог понять причину этого. Неаполь будто всегда принадлежал ему одному, бросался к его ногам и предлагал все самое щедрое, лучшее, яркое, ароматное и роскошное. В этот же раз Покровский ощущал себя так, словно город перестал ему благоволить. Он решил, что это будет его последнее путешествие в Неаполь, и, утратив былое приподнятое настроение, уставился на сцену. Там страстная ревнивица Флория Тоска полна подозрений, ведь на новом полотне Каварадосси изобразил портрет соперницы. Ярость ее крепнет, но художник, любовь к которому превосходит глупые домыслы, убеждает ее в обратном и усыпляет ревность. Ария Каварадосси отчего-то смутила Покровского. Он стал блуждать глазами по залу, и вдруг взгляд его застыл. В дальнем углу бельэтажа он разглядел девушку, совершенно очарованную тем, что происходило на сцене. Она сидела, выпрямив спину и чуть подавшись вперед, чтобы не упустить ни звука. Что-то показалось Покровскому в ней знакомым, однако он понимал, что знать ее никак не мог. Он бы не смог ее забыть, потому что та девушка, несомненно, была прекраснее всех, кого он когда-либо встречал. Покровский позабыл о том, что собирался насладиться оперой. Ни красавицы Флории, ни мечтательного Каварадосси, ни мстительного Скарпиа более не существовало, имена их и страсти были пустым звуком, лица – плоской картинкой, чувства – выдумкой.

В антракте Покровский сбежал вниз. Он искал девушку и нашел у входа в бар. Она стояла к нему спиной, облаченная в серебристо-голубое платье, любовно облегающее каждый изгиб прекрасного тела, хрупкая, как луч лунного света, но изящная, женственная и царственная, словно княгиня. В темных волосах поблескивали звезды крошечных заколок из камней того же цвета, что и на тонком браслете на запястье девушки. Они походили на крошечные голубоватые луны, и казалось, будто свет исходил откуда-то изнутри камней.

Покровский приблизился к ней, и, когда оставалась всего пара шагов, девушка обернулась. Покровский заметил, что она была цыганкой, но сейчас для него это не имело никакого значения. Ее смуглая кожа отливала золотом в свете люстры, а темные глаза смотрели одновременно с нежностью и вызовом, но неотразимыми их делала уверенность и какая-то тихая, безусловная сила. Девушка смотрела на Покровского так, будто знала его всю жизнь. Он же, несмотря на то что был старше и обладал куда более богатым опытом, стоял, растерявшись.

– Buona sera, signore[22], – поздоровалась девушка и протянула изящную ладонь.

Растерянный Покровский взял ее руку. Увидев улыбку девушки, он понял, что пропал. Тот, кто всегда хвалился бравадой и красноречием, не мог подобрать слов, потому поднес ладонь к губам и поцеловал.

– Comme ve piace l’opera?[23] – спросила она. Ее речь была правильной и мелодичной, и Покровский, который теперь превосходно говорил по-итальянски, но по-прежнему не слишком хорошо разбирал неаполитанский диалект, ответил односложно:

– È brava[24].

Девушка пристально вглядывалась в его лицо. Она говорила глазами, и Покровскому казалось, что этот язык он понимает гораздо лучше. Незнакомка была ниже его. Превосходная осанка и гордо вскинутая голова наводили его на мысль об аристократическом наследии. Она ободряюще улыбнулась, заметив смущение Покровского.

– Sapete, la mia loggia è vuota. Vuoi venire con me? Da lì puoi vedere tutto molto meglio[25].

Девушка задумалась. Покровский был уверен в том, что она откажет. Ему начало казаться, что вовсе перепутал слова и девушка не поняла его предложения. Но вдруг она легко кивнула и предложила ему свою руку.

Как только поднялся занавес, девушка, сидевшая теперь рядом с Покровским, обратила все внимание на сцену. Она была абсолютно поглощена оперой, и кончики ее небольших ушей как будто даже подергивались, не упуская ни звука. Девушка обернулась к своему спутнику, словно ощутив его взгляд, который тот не сводил с нее. Покровский же совсем забыл об опере. Девушка тут же от него отвернулась, но он успел заметить, как улыбка тронула ее красивые губы цвета красной сливы.

Покровский вдруг захотел говорить с ней. Он готов был задать миллион вопросов и жаждал услышать ответ на каждый. Но девушка была так искренне поглощена происходящим на сцене, что мешать ей он не осмелился и сам постарался сосредоточиться на опере, хотя уже с трудом различал героев.

Покидая театр, они держали друг друга в поле зрения, и, оказавшись снаружи под звездами, Покровский спросил:

– Devi essere un frequentatore abituale dell’opera?[26]

– No, – ответила девушка и подошла ближе. Легкий ветер прозрачным шарфом обвил ее тонкую шею, а потом бросил его Покровскому в лицо, заставив ощутить дурманящие ароматы цветов мандарина, розового перца, мускатного ореха и черной ванили. – Questa è la mia prima volta a teatro[27].

Покровскому трудно было в это поверить. Он даже засомневался, правильно ли понял ее речь, из которой она старалась убирать неаполитанскую путаность.

Она поправила волосы, и серебряный браслет тихонько звякнул на запястье, будто усмехнулся над замешательством Покровского. Увидев, что тот пристально разглядывает украшение, девушка опустила руку и спрятала за спину.

– Devi partire adesso?[28] – спросила она, сверкнув глазами.

– Speravo di convincerti a unirti a me. Se… è ridicolo. – Он прочистил горло, подбирая слова. – Ma… mi sembra di conoscerti da sempre[29].

Вдруг Покровскому показалось, будто она вся изменилась: неуловимая грусть, которая прежде придавала ее глазам томность, вдруг сменилась воодушевлением, исчезла без следа. Покровский и сам смутился. Он не мог понять, что с ним происходит, но знал, что не в силах расстаться с этой девушкой прямо сейчас. Ему хотелось пройтись с ней хотя бы немного, хотелось дышать воздухом, пропитанным запахами пряностей и мандариновых соцветий. Он не представлял, что будет делать дальше и что говорить, только знал: если она исчезнет сейчас, его последняя ночь в Неаполе будет отравлена и все потеряет пока еще ему не ясный смысл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Филия – любовь, основанная на духовном притяжении и уважении.

Людус – любовь-игра.

Сторге – семейная, родственная любовь. (Здесь и далее – прим. автора.)

2

 Древнее обозначение архитектора, строителя. Происходит от др. – греч. arkhitéktōn – главный строитель.

3

 Чин ангелов-воинов в традиционной ангелологии.

4

 Вечная библиотека (лат.).

5

 В германо-скандинавской мифологии мир мертвых.

6

 В германо-скандинавской мифологии гигантский инфернальный волк.

7

 В др. – греч. языке означает жертвенную любовь. В христианстве – высшая форма любви.

8

 Ангелы дружат с демонами и частенько помогают друг другу в работе – каждый со своей стороны.

9

 Да, в этом баре подают только какао и сбитень – это книга 16+, в конце концов.

10

 От лат. paradisus, в русском языке «рай» в своей основе восходит к древнеиранскому слову, означающему «обнесенное стенами место» – подходящий термин для ангельского интранета.

11

 От лат. matrimonium – супружество, брак.

12

 Формат найма ценных для компании специалистов, когда кандидат максимально быстро проходит все собеседования и получает предложение о работе. Особенно характерен для ИТ-компаний.

13

 Длительный отпуск с сохранением рабочего места, практикующийся в некоторых компаниях.

14

 Нет! Не трогай! (неап.)

15

 Хотите купить цветы, синьор? (неап.)

16

 Цветы (неап.).

17

 У тебя волшебные глаза (ит.).

18

 Спасибо, мисс! (ит.)

19

 Давай, красавица, давай! (неап.)

20

 Дорогуша! (неап.)

21

 Даже луна ревнует (ит.).

22

 Добрый вечер, сэр (ит.).

23

 Вам понравилась опера? (ит.)

24

 Она хороша (ит.).

25

 Знаете, моя ложа пуста. Не хотите пойти со мной? Оттуда видно намного лучше (ит.).

26

 Вы, должно быть, постоянно бываете в опере? (ит.)

27

 Нет. Я впервые в оперном театре (ит.).

28

 Вы, должно быть, теперь уйдете? (ит.)

29

 Я надеялся, что вы составите мне компанию. Это… ужасно глупо. Но… отчего-то у меня чувство, что я вас знаю всю жизнь (ит.).