Архив Буресвета. Книга 5. Ветер и Правда. Том 2

Семь лет паломничества. И Сзет его завершил, во всяком случае первую часть. Теперь следовало представиться остальным и быть принятым в их ряды. Но сегодняшний бой останется самым болезненным этапом. Бои с другими можно проиграть и все равно получить признание.

Держа тело Туко на коленях, Сзет поморгал усталыми глазами и обвел взглядом большой зал монастыря. Некоторые из аколитов Туко плакали, не скрываясь. Другие сверлили Сзета откровенно ненавидящим взглядом. Поискав хоть одно дружелюбное лицо, он в конце концов нашел носителей Чести. Сиви не желала смотреть ему в глаза, зато Мосс – молодой мужчина, как и он сам, – поспешил к нему.

– Ничего себе! – сказал Мосс, опускаясь рядом на колени. – Просто… Ничего себе, Сзет!

– Я убил одного из святейших людей во всем мире, – прошептал Сзет.

Глупое заявление. Чего он ожидал? За этим он сюда и пришел.

Однако Мосс, похоже, понял. Он возвысился последним до Сзета, года четыре назад.

– Мне… тоже пришлось убить свою предшественницу. Она не пожелала отступить, проиграв поединок. Говорю себе, что поступлю благоразумнее, когда придет мое время передавать клинок. Уйду, когда другие носители Чести меня об этом попросят.

– Может быть, и я тоже, – ответил Сзет. – А может, кто-то другой убьет меня в воздаяние за содеянное.

Эта мысль грела. Знание, что все эти аколиты, с такой злобой испепелявшие его взглядом, могут однажды получить шанс убить его.

– Пойдем, – сказал Мосс, помогая Сзету подняться. – Прогуляемся. Поболтаем ни о чем, как раньше.

Это было бы… прекрасно. Обучение у Мосса стало лучшим эпизодом последних лет. Мосс с самого начала обращался с Сзетом как с соратником, пусть и был склонен к хвастовству и показухе. Светоплетение не являлось любимым потоком Сзета, но он все равно всегда будет тепло вспоминать тот год.

– Ты сообщишь моему отцу, что я преуспел? – спросил Сзет. – Он наверняка ждет снаружи.

– Конечно, – ответил Мосс.

Сзет сожалел, что приходится посылать человека такого положения со столь простым поручением, но больше никого не было.

Он со всем почтением положил тело Туко на пол, поверх изображения Йесорана-сына-Бога. Опустился на колени и вознес молитву спренам. Затем встал, поднял из лужи крови Клинок Чести и подошел к остальным носителям Чести. Понаблюдать пришли шестеро. Светоплет Мосс. Инозватель Позен. Волеформатор Сиви. Гранетанцор Дюло-сын-Тудлы. Правдоглядка Вамбра-дочь-Небес. Пыленосец Геариль.

Камнестража, естественно, не было. Как и неболома, поскольку этот Клинок вернул себе Вестник. Узоковательница не пришла, была занята какими-то выборами в городе. Теперь Сзет стал носителем Чести – ветробегуном. Его вдруг замутило. Он готовился именно к этому, но ощущение было ужасающе неправильным.

Позен кивком указал на меч, который Сзет держал в руках с благоговением: его самый любимый из всех клинков, и не только за даруемые им силы. Ему нравилась простая, изящная форма меча.

– Сзет, добро пожаловать на место, принадлежащее тебе по праву, – произнес Позен.

– Прошу прощения, носитель Чести, – отозвался Сзет, – но я еще не занимаю равное тебе положение. Сначала я должен завершить второе паломничество, доказав свою состоятельность в бою с каждым из вас.

– Ха! – воскликнул Дюло, хлопнув его по спине. – Это простая формальность! Думаешь, мы бы позволили кому-то недостойному зайти так далеко?

– Да, Сзет, ты снова посетишь все монастыри, – сказал Позен. – Но ради празднования. Свою состоятельность ты уже доказал.

Сзет взглянул на вернувшегося Мосса.

– И со мной было так, – кивнул тот.

Он тоже был протеже Позена. Его учили прицельно на светоплета.

– Дело наконец сделано, – проговорил Дюло, когда все двинулись к выходу. – Катастрофа предотвращена.

– А ты сомневался? – спросил Позен. – Мальчик подходит идеально. Я это понял, едва обнаружив его в том загнивающем так называемом монастыре…

При всех разговорах о поздравлении Сзета выглядели они скорее самодовольно. Даже Мосс побежал, чтобы нагнать Позена. Аколиты и шаманы тихо разошлись горевать. Вскоре в зале остались лишь Сзет, Сиви и мертвец.

– Разве не должен кто-нибудь… что-то сделать с телом? – спросил Сзет.

– Его похоронят сегодня вечером, – ответила Сиви. – Сначала ненадолго оставят с камнями.

– Честь-ними, что с ним было не так? Почему всем так не терпелось от него избавиться? Весь год, что я обучался у него, я выискивал признаки ереси. Он небрежно относился к правилам и был холоден со мной, но мне не показалось, что он заслуживает смерти. Он высказывался против Правды, когда я не слышал?

– Высказывался, Сзет, – тихо ответила она, по-прежнему не глядя ему в глаза.

Прошло семь лет, а казалось, что целая вечность, с того дня, когда он покинул монастырь Позена и отправился на обучение к Сиви. Больше пяти лет с тех пор, как он в последний раз виделся с сестрой. И по меньшей мере пара месяцев с тех пор, как от этого перестало быть больно.

– Мне… – Сзет оглянулся на тело. – Мне неприятно до тошноты, честь-ними.

– Хорошо.

– Вы использовали меня, чтобы его убить. Как посланного в ночи наемника.

– Посланного спренами.

– Посланного всеми вами, – отрезал Сзет и тут же устыдился. Он следовал Правде. Их вины тут не было. – Приношу свои извинения, честь-ними.

– Все в порядке, – сказала она. – Мне тоже это отнюдь не нравится. Но он действительно вел речи о восстании, о гражданской войне. Подозреваю, он ничего особенно не говорил тебе, потому что боялся, что мы пришлем тебя по его душу.

– Что? – поразился Сзет. – Зачем бы ему даже задумываться о подобном?

– У всех нас свои соображения, – сказала Сиви, разворачиваясь к выходу. – Многие из нас считают именно их правильными. Пойдем, пора праздновать.

– Когда я встречусь с Голосом?

– В свое время. После того…

– Когда?

– После второго паломничества.

– Как быстро я могу его закончить?

Сиви внимательно на него посмотрела.

«Ты все сделал правильно, – произнес Голос. – Пусть летит ко мне, потом отправляется во второе паломничество. Сзет, приходи ко мне в Аябизу и найди священный грот за пределами города. Там ты узнаешь Правду во всей полноте – и получишь долгожданные ответы».

84. Ради поломанных

С тобой было и то и другое, верно? Я то душил тебя, то недостаточно вовлекался.

Адолин лежал на дороге, оглушенный неудачей в борьбе с громоломом, и пытался подняться на ноги. Поскользнулся на масле, рухнул, ударившись шлемом о камни, и услышал отголоски прошлого раза.

«Адолин, клянусь бурей! Что ты творишь?!»

Он снова с трудом поднялся, упершись руками в землю.

«Не будь таким безрассудным! Ты можешь погибнуть, сражаясь с этим существом!»

– Это… – прошептал Адолин. – Это мне полагается говорить нечто такое тебе, Ренарин. Мне полагается тебя оберегать. Я…

«Адолин, я справлюсь. Иди! Прошу тебя».

Он потряс головой, чтобы мысли прояснились. Эти слова, вытравленные в его памяти, будто надпись на мече, прозвучали в тот первый раз. Больше года назад, когда Ренарин спас его от другого громолома. Ренарин, которого Адолин всю жизнь защищал.

Ренарин в нем больше не нуждался, и это хорошо. Но… шквал! Что делать, если твоих умений и усилий оказывается больше недостаточно? Когда всю жизнь был лучшим и вдруг устарел?

Все еще опираясь на руки, Адолин посмотрел вслед громолому, шагавшему по заваленной обломками дороге. Он сшибал на ходу здания, оставляя за собой разрушения. Дальше впереди над куполом кружили Небесные. Если здесь появились и другие Сплавленные… город потерян.

Он потерпел неудачу. Снова.

«Я… я не знаю, способен ли еще бороться», – подумал Адолин, чувствуя смертельную усталость.

Он осел обратно на землю.

Потом ощутил чьи-то руки у себя на плечах.

Несмотря на броню, он все равно смог почувствовать, как кто-то пытается помочь ему встать. Подняв взгляд, он увидел Хмаска. Тайленец был ранен в голову, блестящая кровь перемазала одну длинную бровь и ус. Тем не менее он старался тянуть вверх носителя осколков в несколько раз тяжелее себя.

В Адолине что-то пробудилось. Воспоминания о людях, для которых он сыграл важную роль, вроде маленького мальчика в Тайлене. А в Азимире, шквал побери, полно маленьких мальчиков. Носитель осколков же остался всего один. Он.

И он рывком поднялся на ноги. Доспех все еще был на месте, хотя светом истекал бешено. Кивнув Хмаску в знак благодарности, князь подобрал обрывок цепи – всего футов десять длиной, – закинул его на плечо и потопал вперед, чтобы взять с земли окровавленный осколочный клинок Незихэма.

– Привет, – сказал он мечу приглушенным из-за шлема голосом. – Я Адолин. Мне нужно одолжить тебя ненадолго, если ты не против.

Впереди на пути громолома возвышалась башня, на вершине которой князь стоял этим утром. Сторожевой пост. Высотой она была с чудище, а оно передвигалось медленно. Целеустремленно, разрушительно, но медленно.

Адолин выбрался с залитого маслом участка улицы и подозвал Храбреца, вынырнувшего из проулка между двумя зданиями. Князь взгромоздился в седло и отправился следом за громоломом.

* * *

Эш, бывшая Вестница Всемогущего, сидела возле кровати мужчины размером с коня. Держала его за руку.

Ладонь покрывали мозоли.

В это Возвращение Тальн не сражался: преимущественно он провел эти годы то в одной, то в другой постели – и все же у него были мозоли и мышцы. Они составляли часть его самости, того, каким он себя видел, и потому проявлялись на теле при его сотворении из чистой инвеституры.

Так странно снова держать его за руку. Человека, за минувшие века заменившего ей брата, которого у нее никогда не было.

Человека, которого они предали.

Которого бросили.

И который на чистой силе решимости пронес Рошар в современную эпоху на своих плечах.

Он бормотал все ту же мантру: «Близится Возвращение… Нужно подготовиться…»

На площади снаружи стихли звуки боя. Люди не звали больше подкрепление. Не лязгал больше металл. Не скрежетал камень о камень. Эш это обеспокоило. Это означало, что битва выиграна. Или проиграна.

Дверь заслонили темные силуэты, и в длинный коридор госпиталя шагнула фигура с горящими глазами. Абиди Монарх: она узнала его по узорам. Неудачно – из всех Небесных повстречаться именно с ним. Абиди нравилось причинять боль.

Доктора шарахнулись в стороны и попрятались, а Эш встала. Но, впрочем, кто она такая? Никто. Она веками настаивала, что она никто. Дрожа, она опустилась на стул, и Абиди, похоже, ее не заметил.

– Так-так, – проговорил он на древнем наречии. – Раненые.

Вслед за ним в помещение входили другие.

Эш закрыла глаза.

– Перебейте их, – приказал Абиди. – Защитников это деморализует.

Тишина. О, люди стонали или поскуливали. Некоторые солдаты вставали, пытаясь отыскать оружие. Но в одном смысле, от которого Эш пробила дрожь, наступила тишина.

Тальн перестал шептать.

Койка за спиной скрипнула и сдвинулась. Сморгнув слезы, Эш подняла глаза. И увидела, как он возвышается в конце сумрачного коридора.

Один из Сплавленных у входа поднял сферу и бросил в их сторону.

И ахнул.

В свете сферы Тальн – обнаженный по пояс, в одних лишь коротких штанах – практически заполнял собой превращенный в больничную палату коридор. Он сжал кулаки.

– Дураки, – сказала Эш, обращаясь к Сплавленным. – Вы могли захватить город, но пришли сюда. Ради поломанных.

Абиди вскинул руку, впервые их увидев, и его глаза расширились от безграничного ужаса. До чего же приятно было смотреть, как он разворачивается и убегает! Потому что Таленель’Элин, безоружный и без своего клинка, по-прежнему оставался самым страшным воином на планете.

Тишину нарушил треск, звон стекла и поток воздуха, ворвавшегося в пролом, оставленный Тальном, когда тот двинулся с места. И впервые за четыре с лишним тысячи лет Испытавший муки дал отпор.

* * *

Адолин подтянулся на вершину сторожевой башни. Он взобрался на нее по наружной стене. Доспех начинал утрачивать функциональность, но его силы хватило, чтобы помочь князю влезть наверх. Вскарабкаться по стене было проще, чем подниматься по крошечным ступенькам. Адолин проверил клинок Незихэма, который привязал веревкой, и осмотрел десятифутовую цепь с крюком на одном конце. Оборванный конец он обмотал вокруг пояса и закрепил, загнув сломанное звено.

Благодаря Храбрецу, теперь получившему приказ отправляться в безопасное место, он сумел опередить чудовище. Адолин всем телом ощутил дрожь от шагов громолома, когда тот прошел мимо башни. В окнах на другой стороне улицы виднелись лица. Перепуганные люди были слишком парализованы страхом, чтобы эвакуироваться.

– За Верховного и за Народ, – прошептал Адолин в память о Незихэме местную клятву. – За Вестников и за Родину.

Глубоко вдохнув, Адолин спрыгнул с вершины башни и вцепился в гребни на спине громолома. Держась одной рукой, он как следует закрепился с помощью крюка на конце цепи. Тело этого громолома, особенно широкая часть спины, состояло из мешанины пересекающихся каменных выступов. Словно заросли ветвей с маленькими промежутками тут и там. Крюк отлично сел.

С этой точки открывался вид на хаос, царивший вокруг купола. С одной стороны образовался пролом, и из него потоком шли враги. Шквал! Выходит, город уже потерян.

Адолин зарычал, вцепляясь в громолома: тварь заметила его и затряслась. К счастью, руки существа не гнулись так, чтобы оно могло достать до спины, но тряска получилась бешеная. Адолин кое-как сумел удержаться, а когда громолом приостановился, князь отцепил от пояса клинок и вогнал ему в спину.

К сожалению, со всей этой массой камня на спине громолома меч не достал так глубоко, чтобы его убить. Или же Адолин ударил недостаточно высоко: слабым местом была шея, основание черепа, и эта точка находилась на пару футов выше. Тварь снова затряслась – еще яростнее. Зарычав, Адолин оставил меч в ее теле и изо всех сил вцепился закованными в броню пальцами, понемногу слабевшими из-за утечки буресвета.

Громолом издал жуткий трубный звук. Адолин воспользовался возможностью схватить и выдернуть клинок, и в это же мгновение чудовище согнулось, а потом, качнувшись, выпрямилось и развернулось. На этот раз Адолин держался всего одной рукой. От мощного движения ослабевшие пальцы соскользнули, и он полетел.

Звенья цепи натянулись, и Адолин на ее конце закачался туда-сюда, как мячик на веревочке, с размаху ударился сначала в один бок громолома, потом в другой. Перед глазами все превратилось в мешанину трещин отказывающего шлема, и Адолин с трудом отслеживал, что происходит, однако меч держал крепко.

«Вот! – будто подсказал хор голосов. – Хватай!»

Он потянулся вслепую свободной рукой, двигавшейся почти по собственной воле, и снова уцепился за верхнюю часть спины громолома. Тварь попробовала наклониться и перекинуть его вперед, чтобы схватить пальцами, достававшими до головы.

Адолин закричал: части доспеха начали отказывать и тускнеть из-за нехватки буресвета. Он прыгнул вперед, используя инерцию движения твари, и врезался ей в голову. Соскользнул. И вонзил клинок точно в шею.

Чудовище рывком выпрямилось, голова запрокинулась. Адолин свалился вдоль его бока.

Потом оно застыло.

И наконец повалилось, как подрубленное дерево. Набок.

В сторону Адолина.

Он лихорадочно попытался вырубить цепь из каменной спины, но доспех больше не работал, и клинок выпал у него из рук. В следующую секунду на него обрушилась такая масса, от которой сотрясся весь город.

* * *

Видение Ренарина о том дне во дворце, когда его спас Адолин, испарилось, и его швырнуло обратно в Духовную реальность. Он выпрямился, стоя в круговерти множества изменчивых вариантов будущего.

И не испугался.

Он здесь бывал. В таком положении. Он вспоминал ночи в начале существования уз со спреном, когда лихорадочно царапал на полу увиденное и услышанное. Тогда он приходил в ужас от полного непонимания, что с ним происходит и почему.

Духовная реальность перегружала чувства, и это Ренарину не нравилось, но она не страшила. Ренарин знал, зачем он здесь, и знал, кто он такой. Он больше не перепуганный ребенок, которого требовалось спасать Адолину. Не был он и выродком, которому приходилось скрываться, одновременно чувствуя, что необходимо поделиться тем, что узнал, потому что это может помочь отцу.

Он Сияющий. Он правдогляд. Он товарищ Глиса. Он участник Четвертого моста. Множество вещей в мире оставалось вне его понимания, но он знал, зачем находится здесь, и это указывало путь вперед. Как ни странно, он обнаружил, что не боится даже богов. Что худшее они могут сделать? Погубить его? На фоне иных пережитых ужасов – от непонимания, безумен ли он или каким-то образом оказался испорчен и теперь служит злу, – простая возможность смерти казалась далеким, смутно сохранившимся в памяти кошмаром.

«Мне страшно, – сказал Глис. – Меня уничтожат. Меня сотрут. Меня будут ненавидеть».

– Спрячься во мне, – отозвался Ренарин. – Я защищу тебя.

Он протянул руку, и Глис соткался из окружающего хаоса, а затем сжался, приняв облик, который предпочитал в Физической реальности. Странная красная кристаллическая структура. Она слилась с Ренарином, у которого внутри не было светсердца, но тем не менее имелось уютное укромное местечко.

Тогда со спреном все стало… правильно. Он прекратил дрожать. Ренарин огляделся по сторонам, но увидел лишь отголоски собственного прошлого, изменчивые в непрестанном движении, будто сумрачные облака.

«Для понимания этого места требуется его упорядочить, – подумал он. – Его слишком много для человеческого разума».

К счастью, он освоил всевозможные стратегии для нахождения смысла в мире – и в населяющих его людях. Следовало признать, что и узы с Глисом давали некоторые дополнительные преимущества. Ренарин сцепил руки за спиной, поймав себя на том, что неосознанно копирует позу отца на совещаниях по выработке стратегии, и направил свою волю на окружающую реальность.

Хаос вокруг расступился, сменившись скоплением выросших из земли витражей. Каждый был отделен от других, как витринка в художественном музее, и за ним простирался пустой черный фон. По другую сторону Ренарин различал смутные фигуры, будто бы сотканные из поднимавшегося от земли белого дыма.

Он двинулся вдоль витражей. Каждый из них представлял собой детальное изображение в стекле какой-то сцены. Вот Шаллан, а вот его отец с Навани – на каком-то новом поле боя с большим шатром. Витраж не двигался, но стоило отвести взгляд, а потом повернуться обратно, и ракурс зачастую менялся. Ренарин сосредоточился на отце и тетушке. Они присутствовали на встрече певцов и людей.

«Они будут близко, – шепнул Глис. – Близко к тайнам».

– А ты? – спросил его Ренарин. – Ты теперь в безопасности? От богов?

«Пока что их отвлек твой отец».

Ренарин остановился возле окна, на котором Рлайн сидел среди других певцов, и задумался, как бы ему привлечь внимание друга. Рлайн сказал, что следует отыскать темницу Мишрам, и Ренарин начинал просчитывать такой вариант.

Он подумал, что при желании, вероятно, мог бы пройти сквозь окно, так, может…

Он замер. Одно из окон менялось. Ренарин почувствовал это раньше, чем увидел. Она здесь.

Медленно обернувшись, он нашел это окно. Затемненное, с осколками фиолетового, синего и черного стекла. Ба-Адо-Мишрам. Все то же лицо певицы, что и прежде, билось в раму. Оно двигалось, когда все прочие витражи оставались статичными. Сотрясало стекло. Ближайшие к Претворенной окна тоже начали темнеть.

Шквал побери! Ренарин не знал, как реагировать. Но он… он испытывал подобные чувства и прежде. Смятение, страх, беспокойство. Каждая из проявленных ею эмоций казалась очень знакомой. Странно. Ренарин с трудом понимал других участников Четвертого моста за обедом. Почему же ему кажется, что он понимает древнего спрена?

Он подошел к ее окну.

– Когда я издаю подобные звуки, – прошептал он, – это происходит оттого, что у меня столько эмоций, что я не понимаю, как с ними быть. Они вырываются из меня, словно буря.

Фигура, клокоча, прожгла его взглядом.

«Осторожно, – предостерег Глис. – Она бы тебя уничтожила, если бы могла. Думаю, она влияла на твои видения. То видение с Адолином ее рук дело».

– Вот как? Почему именно это видение, Мишрам? – спросил Ренарин.

Она продолжила сверлить его взглядом.

– Что еще важнее, – сказал он, – что ты показала остальным? И зачем?

– Уничтожить… вас… – прошептала Мишрам, и ее рама мелко задрожала. – Я показала, чтобы вы могли найти меня… Найдите меня! Чтобы я смогла вас уничтожить.

– Как заманчиво. – Ренарин шагнул ближе. – Я осознаю, что так долго томиться в заточении должно быть ужасно, но неужели это чем-то хуже пыток, которым подвергались Вестники в руках Сплавленных?

Она отдалилась, пока в окне не осталась лишь пара глаз, горящих во тьме. Ренарин задумался, попадет ли он к ней, если шагнет в это окно? Не найдет ли ее темницу?

«Нет, – сказал Глис. – Ты ничего не найдешь. Она пропитывает это место, так что появляется в нем, но темницу мы еще не нашли».

– А как нам ее найти?

«Ты этого хочешь?»

– Я начинаю склоняться к мысли, что это, возможно, единственный путь, – ответил Ренарин. – Найти темницу, спрятать где-то в другом месте, оставить духокровников блуждать здесь в поисках того, чего они никогда не обнаружат.

Эта мысль его нервировала, потому что его тревожило, как захочет поступить с темницей Шаллан. Он доверял ей, но упускал некоторые тонкости в разговорах и чувствовал, что не в состоянии судить, насколько вескими можно считать ее желания.

– Что думаешь? – спросил он Глиса.

«Чтобы до нее добраться, понадобится… каким-то образом установить с ней Связь».

– Любопытно. Как делают отец с Навани, путешествуя по видениям?

«Да, – подтвердил Глис. – Только тут нужна более глубинная Связь. Они путешествуют по отголоскам прошлого, ты же ищешь скрытый, запертый тайник. Тебе потребуется зацепиться душой за душу».

Ренарин поразмыслил над этим, потом развернулся и направился к окну Рлайна. Медленно вдохнув, он шагнул в витраж, словно в пруд с водой.

Внутри видения Рлайн сидел один в маленькой наракской хижине. Он тихонько напевал, склонив голову, прочие же ушли. Шквал, не помешал ли Ренарин? Может, стоит уйти? Такую позу он сам иногда принимал, когда не хотел, чтобы с ним разговаривали или трогали его. Если остаться, получится неловко.

И все же… ему на память – кто бы мог подумать! – пришли слова Зайхеля. «Иногда надо просто превозмочь». Мастер меча говорил об усталости в начале упражнений. В какие-то дни приходишь и берешься за упражнения с нетерпением. В другие же… надо просто превозмочь.

Что там говорил Дрехи?

«В конечном счете лучше спросить и пережить, если ошибся».

Можно ли… просто превозмочь и неловкость тоже?

И когда Ренарин решился и окликнул Рлайна, тот взглянул на него и вмиг просиял, а его напев сменился на ритм радости.

Шквал… Да он, выходит, чувствовал себя одиноко. По сути, это была полная противоположность тому, что предположил Ренарин.

– Глис говорит, можно снова собираться вместе, – сказал Ренарин, подходя ближе. – Это твоя комната в Нараке?

– Нет, – ответил Рлайн, привалившись к стене. – Это одно из помещений для собраний, где мой народ обсуждал стратегию и планы. Ничего официального. Здесь мы просто… беседовали. По-дружески…

Он возвел взгляд к потолку. Ренарин не мог прочесть скрытый за словами смысл, но ритм сменился – он был уверен – на ритм недовольства. В этой реальности различать их получалось само собой.

«Я помогаю», – шепнул Глис, по ощущениям весьма довольный собой.

«Тогда спасибо», – отозвался Ренарин.

– Тебя расстроили твои друзья? – спросил он, устраиваясь рядом с Рлайном.

– Они отправили меня шпионить, – тихо ответил певец. – Я вызвался добровольцем, поэтому злиться как будто не на что. Но…

– Ты почувствовал себя ненужным.

– Еще как, шквал побери.

– Да уж, – вздохнул Ренарин, – знаю.

– А ты был… ненужным? – удивился Рлайн.

– Никогда в открытую. И мой отец потом сильно вырос над собой. Несправедливо обижаться на него за то, как он поступал в более молодом возрасте. Ты знал, что он в последний год приходил на собрания ученых, просто чтобы я не был там единственным мужчиной – не ревнителем? Но…