Логово Белого Червя

Брэм Стокер

Логово Белого Червя

©&(P) Ардис, перевод, издание на русском языке

Глава I

Прибытие Адама Солтона

Адам Солтон неторопливо вошел в сиднейский «Эмпайр-клуб» как обычно пообедать и обнаружил там ожидавшее его письмо от двоюродного дяди. Впервые он услышал об этом почтенном джентльмене меньше года назад, когда Ричард Солтон заявил о родстве, объяснив, что не мог написать раньше, поскольку отыскать адрес внучатого племянника оказалось делом чрезвычайно трудным. Адам обрадовался и ответил со всей душой: он часто слышал, как отец упоминал старшую ветвь семьи, связь с которой была давно утрачена. За этим завязалась живая, интересная переписка. Адам с нетерпением вскрыл полученный конверт; в нем содержалось радушное приглашение погостить у двоюродного дяди в Лессер-Хилле столько времени, сколько он сможет себе позволить.

«В самом деле, – продолжал Ричард Солтон, – я надеюсь, что ты обоснуешься здесь навсегда и обретешь свой истинный дом. Видишь ли, мой дорогой мальчик, мы с тобой – последние из нашего древнего рода, и вполне естественно, что ты унаследуешь мое состояние, когда пробьет мой час. В нынешнем, 1860 году от Рождества Христова, мне пошел уже восьмой десяток; и хотя мужчины в нашей семье всегда славились долголетием, предел человеческой жизни нельзя отодвинуть дальше разумных границ. Я готов полюбить тебя и сделать твою жизнь у меня настолько счастливой, насколько ты только можешь пожелать. Поэтому приезжай тотчас же по получении этого письма, и здесь тебя встретят с тем самым нетерпением, с каким я давно жду нашей встречи. На случай, если это облегчит сборы, прилагаю банковский чек на двести фунтов. Спеши, чтобы мы успели насладиться многими счастливыми днями вместе. Если ты готов подарить мне радость этой встречи, черкни как можно скорее, когда тебя ждать. И тогда, прибудешь ли ты в Плимут, Саутгемптон или любой другой порт, не сходи на берег, оставайся на борту: я встречу тебя в самый первый час по прибытии».

Старый мистер Солтон пришел в совершенный восторг, когда получил ответ Адама, и тотчас отправил конюха во весь дух к своему закадычному другу, сэру Натаниэлю де Салису, с вестью, что внучатый племянник прибывает в Саутгемптон двенадцатого июня.

Мистер Солтон распорядился, чтобы в этот знаменательный день с раннего утра была подана коляска: он намеревался отправиться в Стаффорд и там сесть на поезд в 11:40. Эту ночь он рассчитывал провести вместе с племянником – либо на корабле, что обещало стать для него совершенно новым опытом, либо, если гость предпочтет привычную твердь под ногами, в гостинице. В любом случае на рассвете они должны были двинуться в обратный путь. Он поручил своему управляющему выслать дорожный экипаж в Саутгемптон к назначенному сроку и велел немедленно подготовить смены собственных лошадей. Ему хотелось, чтобы внучатый племянник, всю жизнь проведший в Австралии, во время поездки полюбовался красотами сельской Англии. У него имелось немало молодых лошадей собственного завода и выездки, и он не сомневался, что это путешествие останется в памяти юноши ярким воспоминанием. Багаж решено было отправить по железной дороге до Стаффорда, где его встретила бы одна из телег мистера Солтона.

По дороге в Саутгемптон мистер Солтон то и дело задавался вопросом, волнует ли племянника мысль о первой встрече с единственным близким родственником так же сильно, как его самого; ему стоило немалых усилий сохранять внешнее спокойствие. Бесконечные железнодорожные пути и стрелки вокруг доков Саутгемптона лишь сильнее разожгли его тревожное нетерпение.

Когда поезд замер у пристани, старик как раз собирал свои дорожные вещи, как вдруг дверца вагона резко распахнулась, и внутрь стремительно вошел молодой человек.

– Как поживаете, дорогой дядя? Я сразу узнал вас по фотографии, которую вы мне прислали! Мне хотелось встретить вас как можно скорее, но здесь все для меня настолько в диковинку, что я немного растерялся. Однако вот и я. Счастлив видеть вас, сэр. Я грезил об этой минуте за тысячи миль отсюда, но сейчас вижу, что действительность превосходит любые мечты!

Пока он говорил, старик и юноша горячо, со всей сердечностью пожимали друг другу руки.

Встреча, начавшаяся столь благополучно, и дальше развивалась как нельзя лучше. Адам, заметив, что старика искренне занимает новизна корабельного быта, предложил переночевать на борту, добавив, что сам он будет готов отправиться в любой час и в любом направлении, какое дядя сочтет нужным. Эта ласковая готовность подчиниться его планам окончательно покорила сердце старика. Он с жаром принял приглашение, и между ними мгновенно установились не просто родственные узы, а доверительные отношения старых друзей. Сердце старика, так долго пустовавшее, заполнилось новой радостью. Молодой человек, ступив на землю предков, встретил прием и теплоту, о которых мечтал в долгие часы скитаний и одиночества, а вместе с тем – предвестие новой, яркой, полной приключений жизни.

Миновало совсем немного времени, прежде чем старик окончательно признал его своим и стал называть просто по имени. После долгой беседы о делах, одинаково важных для обоих, они удалились в каюту, которую старший Солтон должен был делить с Адамом. Ричард Солтон ласково положил руки на плечи юноши – хотя Адаму шел уже двадцать седьмой год, для двоюродного дяди он был мальчиком и остался бы им навсегда.

– Как я рад, что нашел тебя именно таким, мой дорогой мальчик, – именно таким, какого я в прежние годы, когда еще смел надеяться, мечтал видеть своим сыном. Впрочем, былое давно прошло. Но, слава Богу, для нас обоих открывается новая глава наших жизней. Тебе, конечно, достанется лучшая ее часть, но у нас еще есть время пройти какой-то отрезок пути вместе. Я сознательно ждал личной встречи, прежде чем заговорить об одном важном деле; мне казалось неправильным связывать твою молодую жизнь с моей угасающей, пока мы не узнаем друг друга ближе. Теперь же я могу говорить об этом открыто: с той самой минуты, как я увидел тебя, я признал в тебе сына – каким ты, с Божьей помощью, и станешь, если сам того пожелаешь.

– Я желаю этого всей душой, сэр! Всем сердцем!

– Спасибо тебе, Адам.

Глаза старика увлажнились, голос дрогнул. Затем, после долгого, наполненного глубоким чувством молчания, он продолжал:

– Едва узнав о твоем приезде, я составил завещание. Мне хотелось с первой же секунды оградить твои интересы. Вот этот документ – храни его, Адам. Все, чем я владею, будет принадлежать тебе; и если любовь и добрые напутствия способны скрасить человеческую долю, твоя жизнь будет счастливой. А теперь, мой дорогой мальчик, нам пора отдыхать. Мы выезжаем на рассвете, и впереди долгий путь в экипаже. Надеюсь, ты любишь верховую езду и экипажи? Сперва я думал взять старую дорожную карету, в которой мой дед, твой двоюродный прапрадед, являлся ко двору в эпоху короля Вильгельма IV. Она в безупречном состоянии – в те времена строили на века, – и за ней ухаживали как за драгоценностью. Но после я рассудил, что будет лучше отправить тот экипаж, в котором езжу я сам. Лошади – моих собственных конюшен, и довезут нас без задержек. Надеюсь, ты питаешь страсть к лошадям? Они уже много лет составляют мою главную отраду.

– О да, сэр, я обожаю их, и, к счастью, у меня самого богатый опыт. Когда мне исполнилось восемнадцать, отец подарил мне конный завод. Я отдался этому делу со всей страстью, и оно пошло в гору. Перед самым моим отъездом управляющий вручил мне отчет: в моем собственном табуне больше тысячи голов, и почти все – отменные скакуны.

– Счастлив это слышать, мой мальчик. Вот и еще одна нить, связавшая нас.

– Только представьте, какое это будет удовольствие, сэр, – увидеть Англию, да еще и в вашем обществе!

– И за эти слова снова спасибо, мой мальчик. По дороге я поведаю тебе все о твоем будущем доме и о здешних краях. Уверяю тебя, мы поедем с настоящим старинным шиком. Мой дед всегда выезжал четверкой; так двинемся и мы.

– О, благодарю вас, дядя, благодарю! А можно мне иногда брать вожжи?

– Когда только пожелаешь, Адам. Вся упряжка в твоем распоряжении. Каждая лошадь, на которую мы сегодня сядем, отныне твоя.

– Вы слишком щедры ко мне, дядя!

– Ничуть. Это лишь эгоистичная радость старика. Не каждый день наследник древнего рода возвращается к родному очагу. И… ах да, кстати… Впрочем, нет, сейчас нам лучше лечь отдохнуть. Остальное я расскажу тебе утром.

Глава II

Кастра Регис

Мистер Солтон всю жизнь привык подниматься с первыми петухами и, как следствие, просыпался рано. Однако как бы рано ни пробудился он на следующее утро – хотя непрестанное жужжание и грохот карабельных судовых лебедок вполне могли послужить оправданием для прерванного сна, – он тут же встретил приветливый взгляд Адама, устремленный на него с койки. Внучатый племянник уступил старшему диван, а сам занял нижнюю полку. Старик, несмотря на свою недюжинную силу и привычную бодрость, все же немного утомился от долгой вчерашней дороги и последовавшего за ней волнующего свидания. Поэтому он был рад полежать в тишине, давая отдых телу, пока его деятельный ум впитывал новые впечатления от непривычной обстановки.

Адам же, по пастушеской привычке, укоренившейся в нем с детских лет на австралийских просторах, проснулся с рассветом и ждал лишь знака, чтобы ринуться в водоворот нового дня, как только это будет удобно его старшему спутнику. Едва они поняли, что оба готовы, как одновременно вскочили и принялись одеваться. По заранее отданному распоряжению стюард подал ранний завтрак, и не успело солнце подняться высоко, как они уже спустились на берег.

На пристани их поджидал управляющий мистера Солтона, который тотчас проводил их к стоявшему на улице экипажу. Ричард Солтон не без гордости указал молодому человеку на то, как безупречно этот экипаж приспособлен для дальних странствий. В него была запряжена четверка надежных, статных коней, а на каждой паре сидел свой форейтор.

– Взгляни, – удовлетворенно проговорил старик, – здесь есть все, что составляет роскошь истинно комфортного путешествия: тишина, уединение и скорость. Ничто не заслоняет обзор, и некому подслушать наши разговоры. Я неизменно пользуюсь этим экипажем вот уже четверть века и не встречал ничего более удобного для дальних дорог. Скоро ты сам в этом убедишься. Наш путь проляжет через самое сердце Англии, и по дороге я поведаю тебе то, о чем заикнулся вчера вечером. Мы минуем Солсбери, Бат, Бристоль, Челтнем, Вустер, Стаффорд – и наконец окажемся дома.

Адам некоторое время молчал; казалось, он весь превратился в слух и зрение, жадно окидывая взглядом расстилавшийся до самого горизонта простор.

– Имеет ли наше сегодняшнее путешествие, сэр, – спросил он, – какое-то особое отношение к тому, о чем вы собирались мне рассказать?

– Прямого – пожалуй, нет; но косвенно – самое непосредственное.

– Может быть, вы расскажете мне сейчас? Здесь нас никто не подслушает, а если по пути вам вспомнится какая-то деталь, вы просто вставите ее в рассказ. Я все пойму.

И старый Солтон начал свое повествование:

– Начнем с самого начала, Адам. Твоя лекция о «Римлянах в Британии», отчет о которой ты мне прислал, заставила меня глубоко задуматься – помимо того, что она раскрыла мне твои вкусы и дарования. Я сразу же написал тебе с призывом вернуться на родину, ибо рассудил так: если ты увлечен историческими изысканиями, а это очевидно, то здешние края – как раз то, что тебе нужно. Не говоря уже о том, что это земля твоих предков. Если тебе удалось так много узнать о британских римлянах, находясь на другом конце света, в Новом Южном Уэльсе, где о них нет и помину, то чего же ты достигнешь, оказавшись прямо на месте событий? Земли, куда мы держим путь, лежат в самом сердце древнего королевства Мерсии, где доныне сохранились следы всех тех племен и народов, из чьего смешения родилась Британия.

– И все же мне показалось, сэр, что у вас была более веская, сугубо личная причина желать моего скорого приезда. В конце концов, история может и подождать – если только она не вершится прямо сейчас!

– Совершенно верно, мой мальчик. Причина была, и ты проявил завидную проницательность. Мне хотелось, чтобы ты оказался здесь как раз к началу весьма примечательной главы в нашей местной летописи.

– И что же это за событие, сэр, если не секрет?

– О, никакого секрета. Крупнейший землевладелец нашего графства возвращается в свои владения, и по этому случаю готовится пышное празднество; думаю, тебе будет любопытно на это взглянуть. Дело в том, что уже больше века сменявшие друг друга хозяева здешнего имения, за одним коротким исключением, безвыездно жили за границей.

– Отчего же так, сэр?

– Огромное поместье в наших краях зовется Кастра Регис; это родовое гнездо старинного рода Касволлов. Последним из владельцев, кто действительно жил здесь, был Эдгар Касволл, дед нынешнего наследника, да и тот пробыл тут недолго. Его собственный дед, тоже по имени Эдгар (они из поколения в поколение сохраняют это родовое имя) в пух и прах рассорился с семьей и уехал на чужбину, оборвав с родней всякие связи. Правда, тот Эдгар, о котором я упомянул сначала, все же посетил когда-то отчий дом; однако его сын родился, прожил и умер на чужбине, а внук, нынешний полноправный хозяин, также родился за границей и оставался там до тридцати с лишним лет – своего нынешнего возраста. Это была уже вторая волна затянувшегося отсутствия хозяев. Великое имение Кастра Регис не знало твердой руки владельца на протяжении пяти поколений – более ста двадцати лет. Впрочем, управляли им на совесть, и ни у арендаторов, ни у кого-либо другого не было поводов для жалоб. И все же вполне естественно, что округу сжигает лихорадочное любопытство: всем не терпится увидеть нового господина, мы все заинтригованы его прибытием. Даже я, хоть и владею собственным поместьем, которое, будучи соседним, совершенно независимо от Кастра Регис… А вот теперь, погляди, мы вступаем на новые для тебя земли. Вон там, вдали, высится шпиль Солсберийского собора; а когда мы оставим его позади, начнется старинное римское графство, и тут тебе надо глядеть в оба глаза. Так что скоро нам придется погрузиться в дух древней Мерсии. Впрочем, разочарован ты не будешь. Мой старый друг, сэр Натаниэль де Салис, который, как и я, владеет независимым поместьем подле Кастра Регис – его замок, Дум-Тауэр, расположен уже на границе Дербишира, в районе Пик, – прибывает ко мне в гости к началу торжеств в честь Эдгара Касволла. Это человек редкого ума, он непременно тебе понравится. Он страстно предан истории и возглавляет Мерсийское археологическое общество. Он знает о нашем крае, его преданиях и людях больше, чем кто-либо на свете. Полагаю, он приедет раньше нас, и за ужином мы сможем втроем всласть побеседовать. Ко всему прочему, он наш главный местный геолог и натуралист, так что общих тем у вас найдется в избытке. Среди прочего, он до тонкостей изучил Пик и его загадочные пещеры, равно как и все древние мифы доисторических эпох.

Ночь они провели в Челтнеме, а на следующее утро возобновили свой путь к Стаффорду. Адам то и дело всматривался в проплывающие пейзажи, и лишь когда Солтон объявил, что они вышли на финальную дорогу, юноша снова заговорил о приезде сэра Натаниэля.

Когда вечерние сумерки уже сгустились, колеса экипажа зашуршали по гравию Лессер-Хилла, усадьбы мистера Солтона. Было слишком темно, чтобы разглядеть детали. Адам успел лишь заметить, что дом покоился на вершине холма, уступавшего высотой соседней возвышенности, которую венчал величественный замок; на его башне трепетал на ветру огромный флаг, а само здание сверкало россыпью блуждающих огней – там явно шла лихорадочная подготовка к завтрашнему торжеству. Адаму пришлось отложить свое любопытство до рассвета. У дверей дома их встретил благообразный старик, который тепло поприветствовал прибывших:

– Я приехал пораньше, как ты и просил, Ричард. Полагаю, это и есть твой внучатый племянник? Рад знакомству, мистер Адам Солтон. Я Натаниэль де Салис, а ваш дядя – один из старейших и вернейших моих друзей.

С первой же секунды, как их глаза встретились, Адам ощутил, будто они знакомы целую вечность. Эта встреча добавила еще одну теплую, приветственную ноту к тем, что уже согревали его душу в эти дни.

Искренность, с которой сэр Натаниэль и Адам отнеслись друг к другу, заметно облегчила беседу. Сэр Натаниэль оказался тонким светским человеком, много повидавшим на своем веку и глубоко изучившим многие научные вопросы. Он был блестящим рассказчиком, что выдавало в нем успешного дипломата, способного очаровать собеседника в любых обстоятельствах. Но неподдельное восхищение молодого человека и его жадное желание впитывать знания тронули сердце старого ученого и придали ему вдохновения. Беседа, начавшаяся в дружеском тоне, вскоре разгорелась с такой силой, что, как признался старик на следующий день Ричарду Солтону, этот юноша оказался «высшей пробы». Сэр Натаниэль знал, что его друг желает как можно подробнее просветить племянника насчет дел, которые занимали их мысли, и потому еще по дороге из Дум-Тауэра привел свои мысли в строгий порядок. Адаму оставалось только слушать – и перед ним одна за другой открывались тайны, которые он так жаждал разгадать.

Когда с ужином было покончено и слуги удалились, оставив троих мужчин за бокалом доброго вина, сэр Натаниэль взял слово:

– Насколько я понял из рассказов твоего дяди… кстати, полагаю, нам лучше звать друг друга просто дядей и племянником, не вдаваясь в хитросплетения генеалогического древа. По правде говоря, твой дядя – настолько старый и дорогой мой друг, что, с твоего позволения, Адам, я отброшу всякие церемонии и буду обращаться к тебе просто по имени, словно к родному сыну.

– О лучшем приеме я не смел и мечтать, сэр, – с улыбкой отозвался юноша.

Этот ответ согрел сердца обоих стариков; но, по извечной английской привычке избегать излишней сентиментальности в разговорах о себе, они инстинктивно перевели тему в прежнее русло. Сэр Натаниэль вновь завладел вниманием компании:

– Насколько я понимаю, Адам, дядя уже обрисовал тебе в общих чертах историю семейства Касволлов?

– Лишь в общих чертах, сэр; но я надеялся услышать более подробный рассказ из ваших уст, если вы будете так любезны.

– С великим удовольствием поделюсь всем, что мне известно. Итак, первый Касволл, о котором у нас сохранились достоверные сведения, – это Эдгар, глава рода и полновластный хозяин поместья, вступивший в свои права примерно в те же годы, когда на британский престол взошел король Георг III. У него подрастал сын лет двадцати четырех. И вот между ними вспыхнула жестокая, непримиримая ссора. Никто из нынешнего поколения не имеет ни малейшего представления о ее причинах; но, зная крутой нрав этой фамилии, мы можем смело утверждать: хотя раздор был глубоким и яростным, поводом к нему послужил сущий пустяк.

Следствием этой бури стало то, что сын покинул отчий край, так и не примирившись с отцом и даже не обмолвившись, куда держит путь. Больше он никогда не ступал на родной порог. Спустя годы он скончался на чужбине, за все это время не обменявшись с родителем ни единым словом, ни единой строчкой. Там, за границей, он женился, и после него остался единственный сын, которого, судя по всему, воспитали в полном неведении о его законном наследии. Пропасть между двумя ветвями казалась непреодолимой; шло время, этот сын тоже женился и в свою очередь произвел на свет мальчика, но ни радости, ни горести не могли соединить разорванные узы. В подобных условиях не приходилось ждать родственной теплоты, и место семейной привязанности – да и простой общности интересов – заняло глухое, абсолютное равнодушие, замешанное на неведении. Лишь благодаря бдительности стряпчих о рождении нового наследника вообще стало известно. В свое время он действительно провел несколько месяцев в замке предков.

После этого все семейные интересы свелись исключительно к вопросу наследования колоссального имущества. Поскольку за прошедшие годы в новых поколениях не прибавлялось детей, все надежды рода теперь сосредоточены на внуке этого человека.

Теперь тебе не лишним будет запомнить главные, доминирующие черты этой породы. Они удивительно стойко передаются из поколения в поколение и ничуть не изменились; все до единого Касволлы как под копирку: холодны, эгоистичны, властны и абсолютно безрассудны в отношении последствий, когда речь заходит об их собственной воле. Не то чтобы они прямо нарушали данное слово, хотя чужие интересы их мало заботили; просто они на шаг вперед просчитывали, что необходимо предпринять для достижения цели. Если же они допускали промах, расплачиваться за него неизменно приходилось кому-то другому. Это повторялось с такой регулярностью, что казалось частью их твердой жизненной стратегии. Неудивительно, что при любых исторических потрясениях они ухитрялись сохранять свои богатства в целости и сохранности. По натуре своей это были люди из кремня и льда. Ни один из них, насколько помнят предания, никогда не поддавался мимолетной нежности, не сворачивал с намеченного пути и не опускал руки из сострадания. Все их портреты и фамильные гравюры кричат о принадлежности к древнему римскому типу. Глаза навыкате, полные скрытого огня; волосы, черные как вороново крыло, растут густо, низко и вьются мелкими прядями. Фигуры их массивны и являют собой истинный образец первобытной силы.

Густая черная шевелюра, спускающаяся низко на шею, выдает колоссальную физическую мощь и выносливость. Но самая поразительная, магнетическая их черта – это глаза. Черные, пронзительные, почти невыносимые для прямого взгляда, они словно таят в себе непреодолимую силу воли. Это сила отчасти расовая, отчасти индивидуальная – властная энергия, напоенная каким-то мистическим свойством, сродни гипнозу или месмеризму. Кажется, будто этот взгляд начисто лишает всякого, кто с ним столкнется, способности сопротивляться – более того, отпадает само желание спорить. Перед такими глазами, вправленными в эти властные, суровые лица, нужно быть поистине титаном, чтобы хотя бы помыслить наперекор несгибаемой воле, скрывающейся за ними.

Тебе может показаться, Адам, что все это – лишь плод моей фантазии, тем более что я в глаза не видел ни одного из представителей этого рода. Отчасти так оно и есть; но это выводы, основанные на глубоком и скрупулезном изучении документов. Я сопоставил все, что знаю или могу логически вывести об этой странной породе. Стоит ли удивляться, что при таких пугающих деталях среди простого люда живет упорное поверье о некоем демоническом проклятии этого дома? Местные свято верят, будто отдельные представители рода в былые времена продали душу дьяволу.

Впрочем, теперь, друг мой, нам пора расходиться по спальням. Завтра нас ждет насыщенный день, и мне хочется, чтобы твоя голова была свежей, а восприятие – острым. К тому же я планирую увлечь тебя на раннюю утреннюю прогулку; тогда, пока наш разговор еще жив в памяти, мы сможем внимательно изучить топографию этих мест – не только усадьбу твоего дяди, но и всю округу. Есть немало загадок, разгадку к которым мы можем поискать – и, бог даст, найдем – именно в ландшафте. Чем больше мы выясним с самого начала, тем понятнее станут для нас события, свидетелями которых мы можем оказаться в будущем.

Глава III

Роща Дианы

Любопытство подняло Адама Солтона с постели на самом рассвете; но когда он оделся и спустился в гостиную, оказалось, что сэр Натаниэль, как рано ни встал Адам, уже успел его опередить. Почтенный джентльмен был полностью готов к долгой пешей прогулке, и они без промедления отправились в путь.

Сэр Натаниэль, не проронив ни слова, повел юношу на восток, вниз по склону. Когда они миновали лощину и вновь поднялись наверх, то очутились на восточной оконечности крутого скалистого уступа. Этот холм уступал высотой тому, на котором покоился Замок, однако его расположение позволяло господствовать над всей венчавшей гряду холмистой цепью. Вдоль всего хребта из земли пробивалась обнаженная, суровая порода, изломанная дикими природными зубцами, удивительно напоминавшими крепостные стены. По своей форме гряда напоминала гигантскую дугу, у которой высшие точки уходили в глубь суши, к западу. В самом центре этой дуги, на неприступной круче, высился Замок. Между хаотичными скалистыми выступами теснились перелески разной величины, а в густой зелени некоторых из них в нежных лучах утреннего солнца угадывалось нечто, напоминавшее древние руины. Эти постройки – чем бы они ни являлись в прошлом – были сложены из массивных глыб серого камня, скорее всего известняка, грубо отесанного, если только сама природа за долгие века не придала ему столь правильные очертания. Склон хребта на всем его протяжении был обрывист; местами он уходил вниз настолько круто, что и вековые деревья, и зубчатые скалы, и замшелые строения, казалось, грозили обрушиться на расстилавшуюся далеко внизу равнину, изрезанную серебряными нитями многочисленных ручьев.