Академия "Воронье Гнездо". Часть 2: Эссенсус

— Я увидела, что ты не погасил маглюмы, — раздался знакомый женский голос. Звонкий, поставленный, с гладкой риторикой. Таким голосом могла говорить только верная секретарша Батхёрта. — Поэтому решила заглянуть по делу. Тебя не было на вечернем совете. Опять. Архигранн в ярости.

— Мне незачем тратить на это время: мой факультет упразднён. — Я впервые услышала в твёрдом голосе гранна куратора горечь. — Совет закончился в девять, а ты... Габби, ты до сих пор на службе?!

— Я на службе, пока архигранн не отпустит. За это отлично платят.

— Оливия, как всегда, одна. А, между прочим, я мог бы забирать её себе, пока ты занята.

— Оливия в безопасности, за печатью, — раздражённо перебила Габби. — Это не обсуждается. Пока не победишь свои глупые принципы и не прекратишь эту бессмысленную борьбу с корабельными винтами, десятый ярус для тебя закрыт. — Застучали каблуки, и голос начал отдаляться. — Заработай хотя бы за сезон столько, сколько я получаю за восьмину, тогда и называй меня плохой матерью.

Стук каблуков постепенно слился с тишиной. Лишь когда шаги Габби окончательно стихли, гранн Вандергейт закрыл дверь и напряжённо выдохнул. А, может, просто послышалось.

Он вернулся и сел. Впервые за весь вечер он выглядел утомлённым и грустным. Куратор, наконец, опустился в кресло напротив, положив руки на подлокотники. Наши колени оказались на расстоянии вытянутой ладони.

Адель умерла бы от ревности.

— Акустика здесь замечательная, — повторил он негромко. — Ты слышала всё.

— Я не подслушивала, — возмутилась я. Но честно добавила: — Ну, да, немного слышала. Но я же не нарочно. Дверь Вы сами оставили приоткрытой.

— Да, этот момент я упустил. Давай продолжим. На чём ты остановилась?

Я нервно сглотнула. Во рту разверзлась бескрайняя пустыня, и слова пришлось доставать из горла по одному.

— Он требовал, чтобы я его... — язык не поворачивался. — Радовала. Чтобы он не подозревал меня в... беспорядках в Академии. Он... был на всё готов, и я не могла убежать. Но я сдвинула на него стол, не нарочно. А потом меня спасла уборщица... А сегодня Батхёрт вызвал меня и извинился.

Стало очень тихо. Ни шороха, ни звука мимолётного. Даже песок в часах, кажется, перестал падать.

— Так значит, — подытожил гранн Вандергейт, — перечислим факты, которые мы имеем. Батхёрт подозревал тебя в беспорядках. Батхёрт к тебе приставал, обещая покрыть. У тебя снова проснулась магия. Ты отказалась от его предложения. Батхёрт весьма неожиданно извинился.

— О-откуда Вы знаете?

— Напомню, что впервые ты свою магию на мне продемонстрировала. — Он показал на царапину у виска. — Я сразу всё понял. И не такое видали.

— Откуда Вы знаете, что я отказалась?

— У тебя в крови противоречить, — показалось, что гранн Вандергейт взглянул на меня с доверием. Почти как на родную. — Можешь вспомнить, что он ещё говорил?

— Что в знак извинений на Эссенсусе позаботится обо мне по-отечески, — буркнула я. — И что подберёт мне нужную команду. У нас что, командные игры на Эссенсусе будут? Или ко мне приставят гримёра, модистку и личного лакея с ящером?

Вандергейт весьма красноречиво вздохнул и закатил глаза. Потом зажмурился. И утомлённо откинулся на спинку кресла.

— Я, если честно, восприняла это, как угрозу, — призналась я. — И мне стало страшно. Поэтому я и прибежала к Вам в этот час. Было боязно, что до утра не доживу.

— До утра — доживёшь, — ровно проговорил Вандергейт. — До Эссенсуса — так точно.

— А дальше?

Между нами снова разлилось неловкое молчание. Вандергейт смотрел мне в глаза, но при этом — будто мимо меня. Думал. Сопоставлял. Соображал.

— Вот видишь? Ты уже сама всё поняла, — отрезал он в конце концов. — Добро пожаловать в клуб неугодных Его Достопочтеннейшеству.

Я вздрогнула. Хотя, где-то в глубине души, уже держала правильную догадку.

— Так Вы поможете?

— Это будет непросто, — заключил Вандергейт.

— Но постараетесь?

Вандергейт встал. Прошёл туда-сюда по комнате, заложив руки за спину. Поймала себя на мысли, что он кажется куда более близким и человечным, когда показывает эмоции и слабости. И когда я знаю о том, что у Несокрушимого всея Академии тоже есть проблемы.

— Надо было-таки показаться на вечернием совете, — выдохнул он.

Гранн куратор остановился у окна и уставился куда-то вдаль, размышляя. За стеклом безмолвствовала чёрная, мокрая ночь без единого залётного маглюмчика.

— Я постараюсь, чтобы состав команд утверждали открыто, — сказал он сиплым полушёпотом, не оборачиваясь. — Не за спиной преподавателей. И не в кабинете архигранна. И попробую просчитать все возможные риски.

— Так значит, — сердце предательски рухнуло в пятки, — на Эссенсусе, всё-таки, планируется командная игра? Крашболл? Перетягивание каната? Стенка на стенку?

— Всё может измениться. Никто не знает, что Батхёрту придёт в голову. Он может говорить одно, а в последний момент устроить мясорубку. Как в прошлом году. Поэтому будем решать по обстоятельствам. — Он повернулся. — И ещё, Шарлотта. С этой минуты — никаких секретов. Я не хочу владеть твоими тайнами, но мне нужно знать, что я упускаю из вида. Это не только твоё будущее, но и других адептов.

Я кивнула, предполагая, кого именно он имеет в виду. Только сейчас я заметила, что сильно раскачивала ногой и сползла на самый край кресла.

Говорить не хотелось. Настолько, что меня затошнило.

— Есть ещё кое-что, — выдавила я в конце концов. — Гадёныш Вирго. Он меня шантажирует.

Глава 5

Оливия Вандергейт. AI-иллюстрация.

— Шантажирует? — переспросил гранн Вандергейт так, словно уточнял, какая снаружи погода. Его чёрные глаза готовы были потопить меня, как котёнка. — Интересно.

Я вцепилась в подлокотники кресла: кажется, даже продырявила ногтями обшивку, и захрипела. Воздуха не хватало. Сердце угрожало пробить в рёбрах дыру, а слова застревали в горле, как колючие рыбьи кости. Но назад пути не было: все мосты сгорели. Остался лишь горький пепел.

— Он обещал признаться, — выдохнула я сипло, — и позвал меня в свою комнату. А там... Там я потеряла контроль над эмоциями. Меня внезапно потянуло к нему, а он заснял всё на визиоллу и сделал вид, будто это я к нему пристаю. Но я не хотела! Правда, я в жизни бы не стала целовать это чудище!

— И теперь у него на руках фильмография, — подытожил Вандергейт, бровью не шевельнув. — М-да.

— Он собирает с меня... эмоции, — выдавила я, чувствуя, как по щеке предательски поползла слеза. — И не только с меня. Стыд, злость, страх. А потом — как-то преобразует их, наносит на лавандовую бумагу, и... творит форменную дичь. Он сказал, что я великолепный экземпляр. Но если я вдруг попытаюсь что-то доказать, фильмография пойдёт в ход...

Сердце пропустило удар. И я, преодолевая себя, облачила самое страшное в форму слов:

— Я опасаюсь, что ему придёт в голову потребовать с меня ресурсы. То есть, мои эмоции. У него, в конце концов, фильмограмма, позорящая меня. А я — в чёрном списке архигранна Ректора.

Вандергейт смотрел на меня исподлобья, холодно и равнодушно. Даже не моргнул ни разу. Так, будто я сдавала ему зачёт. И отвечала катастрофически неправильно.

— Ясно. А теперь — с самого начала, — сказал он наконец. — Что было до этого?

О, Филлагория... Только не это! Я-то надеялась, что ему хватит и огрызка этой грязной, постыдной правды.

И я начала. Косноязычно, запинаясь и заикаясь. Вспомнила страшную ночь розыгрыша, когда я впервые попала в комнату Юдиаса. Злосчастную записульку в моей тетради, из-за которой я, как дрессированная собачка, вырвалась из покоев Вандергейта и помчалась искать Юдиаса. Потом — про яблоко, что я, слава Филлагории, так и не съела, но которое сожрала Парфина. Про алхимический практикум. Рассказала, как Юдиас уселся у вентиляции на зачёте по базовой теории магии, и как спустя пару минут у всех резко развязались языки. Рассказала и про случай в трапезной.

Вандергейт слушал молча. Не перебивал, не вздыхал, не постукивал пальцами по подлокотнику, да и вообще не двигался. Точно камень. Ни капельки пота не выступило на его гладком лбу, ни морщинки не пролегло на коже. И от такого отсутствия обратной связи становилось ещё страшнее.

— Я его поцеловала, — произнесла я в конце концов и чуть со стыда не сгорела. — Сама. Первая. И в тот же миг поняла: это было не моё желание. Он навязал мне фальшивую любовь. Через ту бумажку, которую я передала Вам.

— Лавандовые бумажки? — только сейчас уголок его глаза дрогнул. Дрогнула и я. Всем телом, как назло, словно рядом неожиданно нарисовалась Парфина. — Те самые?

Слишком поздно поняла я, что слово — не таракан, но осталось только молча кивнуть. Адель точно не простит мне, если вдруг узнает, а её демон, возможно, даже придумает прозвище покрепче. И наказание поизощрённее, чем страх позора.

— Он прикрепил бумажку на ручку двери. Чтобы я точно её коснулась.

Вандергейт закусил губу и замолчал. Встал с кресла, сложил на груди руки и уставился в непроглядную темень за окном.

— Я не знаю технологий, которые позволяли бы собирать и использовать эмоции таким способом, — произнёс он в конце концов. — Нас такому не учили, да и в литературе данных не найти. Это всё далеко вне этического кодекса магов. Для мага допустить это — всё равно, что убить или присвоить чужое. Но... — Он сделал многозначительную паузу. — Зато у нас теперь есть имя. А, значит, есть и аргумент. Запрос в библиотеку ментальных следов уйдёт завтра же, с первой почтовой вороной.

— Но это не его следы, — возразила я. — Женские же.

— Но тот, кто их оставил, каким-то образом с ним связан, — подытожил Вандергейт. — Никто не говорил, что ответы будут сразу. Придётся думать. Много думать, Лотта.

Он еле слышно вздохнул, а я сделала вид, что не услышала. После разговора с Габби он старался держать привычную каменную мину, но, тем не менее, что-то в нём сломалось. Оставалось надеяться, что не навсегда.

Но таким он отчего-то казался ближе.

— Гранн Вандергейт? — Я выпрямилась в кресле, будто примерная адептка, что жаждет ответить на сложный вопрос. Чуть руку не подняла, честное слово. — Можно задать Вам вопрос?

Он безмолвно кивнул, не отрывая взгляда от окна.

— Это очень тяжело, когда твою дочь растит кто-то... э-э... другой? — Слова подбирались туго. Я действительно хотела это знать. — Вы ведь не можете даже подойти к ней, когда она одна. Это ужасно. И, наверное, очень больно. Я не подслушивала, честное слово. Просто вы с гранной Гридторн слишком громко разговаривали.

В комнате внезапно стало холоднее, словно кто-то распахнул окно настежь, впустив прохладу увядания.

— Ибреса Энвиллан, — произнёс Вандергейт ровно, будто его это совершенно не волновало. Но я знала, что притворяется. Точно знала. — Всё, что Вы мне только что рассказали, я обязан знать, как куратор, и буду держать при себе. Это всё. В свою жизнь я адептов не пускаю.

Он впервые за вечер назвал меня на «Вы». И по одному этому «Вы» я поняла всё. Почему-то стало ещё холоднее, словно голой на мороз выкинули, как щенка негодного.

— Я Вам рассказала то, чего не знают даже мои друзья, — прошептала я, прогоняя слёзы. Стало обидно до тошноты. — Доверие должно порождать доверие. Я думала, что мы с Вами тоже друзья. То есть, что я Вам друг.

— Нет, — отрезал он наживую. — Я Вам куратор. И на этом закончим.

* * *

Два дня до Эссенсуса.

В оставшийся обрывок времени адепты решили надышаться перед смертью. Вся академия рыдала, гудела, употребляла запрещённые продукты и творила непотребства в первых подвернувшихся тёмных углах. Преподаватели по традиции не обращали внимание на карнавал абсурда. Время между сдачей зачётов и Эссенсусом в «Вороньем Гнезде» священно.

Мы с девочками поступили более разумно и запланировали интересный научный эксперимент. Вернее, интересным он был только для Таллии и Адель. А для меня — нудным и мучительным. Эксперимент пах козьим сыром, кожей драконов и дымом радужных сигарет, которые Таллия где-то умудрилась раздобыть.

Таллия по-хозяйски расчертила тренировочный зал на секторы. Прикрепила к манекену табличку «Цель номер один» и по традиции вооружилась тетрадью и самописцем. Адель притащила из мужской башни носок, послушно стянутый Орфеем у полуорка Гримли с риском для жизни и носоглотки. Адель для этого пришлось лишь мило улыбнуться ему. Один раз.

— Эксперимент «Пробуждение криптомага». Субъект исследования: ибреса Шарлотта Энвиллан. Катализатор номер восемнадцать, — объявила Таллия и взмахнула самописцем, будто палочкой волшебной. — Запах грязных носков. Приступаем.

Адель с гримасой отвращения помахала носком у моего лица. Я честно собралась, напряглась, вдохнула смрад и зажмурилась, чтобы глаза не драло. К горлу подкатила тошнота. Ох уж эти орки: от кого тыквой пахнет, от кого — тотемами всякими.

Представила, что гоню вперёд силовую волну: даже мышцы теплом разобрало. Чуть подалась вперёд, и...

Цель номер один стояла, как ни в чём не бывало. Даже почудилось, будто нарисованная рожа манекена самодовольно ухмыльнулась, воспевая мою никчёмность.

«Кому ты будешь нужна, такая никчёмная?!»

Я опустила руки и покачала головой. За три часа мы перепробовали всё, что можно: остывшую кашу из трапезной, палёные перья долгонога, «Эксцентричную эссенцию 2», дым сигарет с радужным ментолом и без. Ни волны, ни ветерка, ни толчка. Манекен был неубиваем и незыблем, как архигранн Батхёрт в своём кресле Ректора.

— Фиксирую: без изменений, — вздохнула Таллия, и её правое ухо уныло дёрнулось.

— Я устала, — простонала я. Каждое движение вызывало дрожь. — Можно, я пойду уже.

— Нельзя, — отрезала Таллия безжалостно. — Мы ещё не закончили эксперимент.

— Ты разве не видишь, что ничего не выходит?! Это пустая потеря времени.

— Лотта, — мягко, но настойчиво вмешалась Адель. — До Эссенсуса всего два дня. Мы должны разбудить твой дар, если ты хочешь остаться в «Вороньем Гнезде». Дурочка! Дурочка!

Я посмотрела на Адель, как голодный котик на хозяина. Её карие глаза были полны грусти. Кажется, и она начала понимать, что ничего не выйдет. Я — жалкая отвратительная бездарность. Ну а как ещё назвать криптомага, который не знает свой катализатор?!

— С запахами покончили, — подытожила Таллия и что-то деловито перечеркнула в своей тетради. — Теперь — эмоции.

— О, нет! — взмолилась я, осознавая, что положение моё незавидно.

— Эксперимент «Пробуждение криптомага». Субъект исследования: ибреса Шарлотта Энвиллан. Катализатор номер девятнадцать, — Таллия задёргала ушами. — Страх.

Едва последнее слово сорвалось с её губ, раздался грохот. Такой, что заложило уши, зазвенело в голове, а с манекенов пыль посыпалась да стружки древесные. Я подняла глаза и обомлела, едва не проглотив язык.

На пороге зала стояла Парфина, красно-зелёная от ярости, и от неё за версту тянуло тыквенным дезодорантом. За время ссылки в родной дом она стала ещё крепче и мощнее: переломит в одно касание, даже сомневаться не нужно.

— Энвиллан! — взревела она. — Какого низшего ты оставила в моём санузле свой вонючий мыльный корень?!

— Дурочка! — поддакнула Адель голосом демона.

И зелёное чудище попёрло на меня, как гигантский голодный ящер на газель, сметая всё на своём пути.

Не припомню, что я что-то забыла на прежнем месте. Да и неважно. Я увидела огромные Парфинины кулаки, и попятилась, понимая, что смерть моя вернулась, да с подкреплением. Даже силы Ирвина не хватит, чтоб зажарить эту мясную громаду.

Закрыла глаза, чтобы умирать не страшно было. Меня ничего и никто уже не спасёт...

Тут что-то упруго врезалось мне в спину. И сразу отлетело обратно. Потом — врезалось ещё раз, чуть менее настойчиво.

Я обернулась и едва не взвизгнула от радости.

Манекен позади меня во всю раскачивался на пружине.

Глава 6

— О, Филлагория! — выдохнула Таллия, и самописец полетел на пол. — Получилось!

Дыхание перехватило от столь неприкрытой наглости. Что она сказала? Мне точно не послышалось? Так Таллия, менторша длинноухая, была в сговоре с зелёным чудищем?! И Адель с ними за одно?! Сдружились против меня, значит?!

— Ах, вот вы как... — только и выцедила я. Стало обидно до колик и сердечных болей.

— Рано радоваться, — вмешалась Адель. — Может, это случайность.

— Нам нужна воспроизводимость, — поддакнула Таллия. — Поэтому эксперимент должен быть проведён дважды. Парфина, ну-ка повтори!

Парфина набрала полную грудь воздуха и с готовностью рявкнула ещё раз, от души:

— Я тебя, тупица соломенная, не убью. Я тебя аккуратно сложу и в тумбочку уберу. Будешь моим трофеем! Всё равно даже на кровяную колбасу не годна — тощая слишком!

И принялась гордо размахивать ручищами-бочками, как у опытного боевого солдата.

Я отступила, чтоб ненароком кулаком не заехала. И ничего. Ни волны, ни качка: только эхо волной раскатилось под потолком. Страха больше не было. Куда-то делся, зараза. Вместо него пришли праведная злость и обида:

— Хочется колбасы — отрежь свою руку. Похудеешь заодно килограммов на двенадцать.

— Слышь, ты?! — вскипела Парфина. — А ну заткнулась, пустозвонка аэрийская! Я, скорее, твою глупую башку отрежу и спрячу в погреб — пусть там с крысами беседует.

— Оставалась бы в своей деревне. Век бы тебя не видеть, чудище клыкастое!

— Щас как в глаз с кулака запистоню! — На лице Парфины выступили капли пота, и она снова попёрла на меня. — А потом — в другой, с ноги. И твоё желание сбудется!

— Парфина, — Таллия деловито встала между нами. — В нашем договоре не было фраз «отрезать глупую башку» и «запистонить в глаз с ноги». Предварительно мы обязаны оформить дополнительное соглашение, заверить его согласием комиссии адептсовета и тремя печатями. И взять информированное согласие Лотты на эту манипуляцию.

— Тьфу ты! — прокричала Парфина. — Вечно у вас в адептсовете всё через седалище! Даже башку никому не оторвёшь без согласования!

— У нас в адептсовете, — поправила Таллия ласково. — У нас, Парфинушка. Ты ведь теперь тоже его почётный член. Соответственно, у тебя есть обязанности и почётный долг.

Адель прыснула. Я впервые видела, как она хохочет от души.

— Чего ржёшь, припадочная? Это всё только ради допуска к зачёту по базовой теории магии! — лицо Парфины резко налилось ржавым, а ручищи сжались в крепкие кулаки.

— Адель просто завидует, — констатировала Таллия, нахмурившись. — Ей-то членство в адептсовете заказано. На целых тринадцать лет, полный сезон, четыре восьмины и три дня. А вопрос с твоим допуском до зачёта обязательно будет решён. У нас ведь есть подписанный документ об ответственности сторон, скреплённый тремя печатями.

— Ну ладно, ладно! — Адель, всё ещё смеясь, потянула Таллию за рукав. — Все эти формальности — после. Задним числом. У нас эксперимент, вообще-то, не закрыт. Профурсетка! Профурсетка!

Таллия оскорблённо зыркнула на неё, словно Адель предложила ей выйти замуж за Бимлинга. Но тетрадь всё-таки раскрыла, и наклонилась, чтобы поднять многострадальный самописец.

— Делаем третий заход, — подытожила она. — Иначе не успеем к обеду. Дальше меры будут более жёсткими.

Мне совсем не хотелось знать, что она имеет в виду.

Парфина тем временем сделала глубокий вдох и громогласно изрыгнула что-то на чистейшем орочьем. Судя по интонации, это были ругательства, не подлежащие литературному переводу и вольной интерпретации. С манекенов, потолка и окон дождём посыпалась пыль, но ни один из объектов даже не покачнулся.

Я развела руками и похлопала по щеке цель номер один.

— Ну лад-но, — объявила Таллия, что-то решительно перечёркивая. — Парфину она не боится. Переходим к следующему этапу. Страх из первых рук. Воздействие осуществляет... — Она постучала самописцем себя по груди. — Ибреса Таллия Прайдмур.

— Ты? — Парфина с сомнением оглядела Таллию. — Ты ж мельче этой пустозвонки в два раза. Тебя даже таракан не испугается, если ты стратегический тапок возьмёшь.

— Так пугать можно не только кулаками, — усмехнулась Адель в потолок. — Главное — чтобы всё было по правилам, а Таллия может это устроить.

Таллия никак не отреагировала. Таллия уже достала официальную бумагу — шершавый пергаментный лист с завёрнутыми углами, отяжелевшими от трёх печатей: двух сургучных и одной кровавой. Развернула его и начала читать так, словно её назначили заместительницей архигранна Батхёрта.

— Предварительное решение комиссии адептсовета. По итогам испытания Эссенсус при отсутствии заявленного дара ибреса Шарлотта Энвиллан подлежит отчислению без права восстановления. Всё имущество ибресы, включая панталоны, средства гигиены и три медяка — передать адептсовету под опись. Место в комнате освободить до утренней луны. Так уж и быть: транспортировка до границы с Аэрией ближайшим обозом, в общем порядке. — Она вела самописцем по строчкам и говорила серьёзно и безжалостно. — И приписочка от руки: «Аэрийке — особое сопровождение».

Парфина присвистнула и с видом обделённой не только магией, но и интеллектом, почесала затылок:

— Это что, конвой?

— Это меры безопасности, Парфина, — пояснила Таллия. — Обозы до Аэрии идут через Вороний перевал. Через линию фронта, то бишь. Смерти нам не нужны.

Я живо представила туманные перспективы ближайшей восьмины, и по телу пошёл мороз. Подумала о шатком обозе, о конвоирах, о вояже через Вороний Перевал под прикрытием брезента и колких веток: ни дай Филлагория маги виннифортские заметят!

Но другое пугало сильнее: я ведь больше не увижу Ирвина! И моих друзей... которые нагло сговорились у меня за спиной с зеленокожим чудовищем!

Холод поднимался снизу вверх стремительной волной. Сперва — прилился к животу, будто на него положили глыбу льда. Потом по рукам побежала мелкая дрожь: от плеч — и вниз. Я заметила, как ходят ходуном мои тощие пальцы, выдавая меня с потрохами.

Ледяная стрела врезалась в грудь, и дыхание перехватило. Кровь зашумела в ушах: бум-бум, бум-бум. Сердце отмеривало удары слишком быстро, слишком часто...

Тренировочный зал поплыл перед глазами, теряя углы и превращаясь в огромный серый вихрь. Я увидела доску обоза, серую от измороси, и спины в тулупах, и узкую колею через голый перевал, испещеренный магическими ударами. И себя между чужими спинами, в тонкой адептской накидке, с описью собственных чулок в кармане: жалкую, никчёмную. Я даже услышала шорох бумаги, представив, как мать распечатывает сопроводительное письмо из канцелярии. И ощутила кожей, насколько гнетёт её мой — да и её собственный теперь — позор.

Я боялась. По-настоящему: до премерзкой тошноты, до холодного пота между лопатками. Перспективы отчисления были слишком реальными, слишком осязаемыми.

Но ничего не случилось. Ни ветерка под ногами, ни единой пылинки, вспорхнувшей с подоконника. «Цель номер один» даже пружиной не скрипнул. Разве что, с интересом ждал продолжения: его нарисованная рожа самодовольно ухмылялась ещё шире, чем раньше.

— Девять баллов по шкале страха, — констатировала Таллия, встревоженно посмотрев мне в глаза. — Ноль баллов по шкале отдачи. Катализатор «страх» не работает. Фиксирую.

И отъявленно замахала самописцем, словно приговор мне подписывая.

— Я же говорила, — обрадовалась Парфина. — Эта аэрийка бракованная. Её только раскормить, и на колбасу.

Бракованная! Обидное слово зазвенело в ушах, множась и отдаваясь эхом. Потрясающий эпитет. Кажется, в Парфине гибнет гениальный поэт.

Вместе со звоном в голове медленно накатывало осознание. Не помогут мне ни вонючие носки, ни козий сыр, ни перья долгонога, ни сигареты с радужным дымом. Всё тлен. У меня ничего никогда не выйдет. Вообще никогда. Потому что я пустая, я бракованная, я аэрийская пустозвонка с кривыми руками и без дара. Позорище всея рода.