Академия "Воронье Гнездо". Часть 2: Эссенсус

— Мы так к консенсусу не придём, — сообщил он. — Криптомаг со всего подряд не заводится. У него один источник. У мамаши Ирвина, к примеру, холодная вода. — Ирвин дёрнулся, будто его укусили, но промолчал. — У меня — вонь: думаешь, почему от моего тотема всегда так пахнет? И у тебя что-то одно. Вспоминай всё. Вкусы, запахи, ощущения, предметы, которые держала в руках.

— Собака, — тихо проговорила я и тут же закрыла рот рукой. К счастью, ни Ирвин, ни Арзус это не услышали. Да и пёсель вряд ли замешан в этом: ведь когда я выбила дверь и сдвинула стол, никаких собак рядом не было.

Хотя, ректор — та ещё собака.

В комнате сделалось тихо. Даже меховой тотем на плече Арзуса притих и перестал источать своё амбре.

Я уставилась на грязный поднос. На едва выживший кекс. На свои руки — две ладони, которые ещё недавно так уверенно тащили кучу еды на девятый ярус...

А Бимлинг и Ирвин таращились на меня, как на подопытного кролика.

Я выпрямилась и состроила самое беспечное лицо, какое умела:

— Ничего страшного. Вот ритуал активации пройдёт, и...

— Не поможет, — оборвал Бимлинг. Хотя, я и так это знала, просто на что-то как всегда надеялась. — Ритуал привязывает к Источнику. Мы с тобой от Источника не зависим. Знаешь, сколько криптомагов после Эссенсуса вылетает обычно? Твой Источник — это катализатор. И всё.

Арзус вытер пальцы об пижаму и посмотрел на меня безо всякого сочувствия. Как на столб, к которому привязывают лошадей или ящеров.

— Ты недоговариваешь, — резюмировал он. — Желудком чую. Всё ты помнишь и знаешь. Давай-ка включай голову, анализируй. Может, тебя в тот момент лихорадило? Тошнило? Или живот подводил?

— Арзус, — с укором проговорил Ирвин.

— А что такого? — отозвался тот бесстрастно. — Должен же я хоть предположение сделать о возможной причинно-следственной взаимосвязи? У криптомагов иначе не бывает. Каждый случай — расследование. Так что, рассказывай. Может, вы любви в процессе предавались?

— Арзус! — произнёс Ирвин громче.

— А что такого? Бывает и так. Вот не считал-не считал себя орк магом, совратил эльфийку, а покуда совращал — потолок обрушился.

Бимлинг заржал. Но разделять его веселье почему-то не хотелось.

— И что мне с этой информацией делать? — растерянно пробормотала я.

Арзус пожал плечами. Плечи у него были большие и рыхлые, как два мешка репы.

— А ничего. Думай. А коли ни до чего не додумаешься — молись, чтобы оно у тебя дёрнулось на Эссенсусе. В прошлом году испытания были боевые: щиты, крепость, кулак против кулака. Разок облажаешься — и уже неважно, кто тебя обижал в детстве.

— Не знаю я, кто меня обидел, — буркнула я. — Наследственность, наверное. В том и беда.

— Найдёшь, — Арзус потянулся за вторым кексом. — До Эссенсуса три дня. Как раз хватит.

Ирвин молчал, но молчал как-то слишком громко. Я подняла на него неловкий взгляд, будто в чём-то провинилась. Ирвин поймал его, и его щёки залила краска.

— Лотта, — проговорил он, и по голосу я поняла, что легко не отделаюсь. — Что он тебе сделал? В ректорате.

Вот и всё. Можно было не уточнять, кого он имеет в виду. Моя речь и так была исчерпывающей.

— Ничего, — я зевнула и попыталась сделать вид, что мне серобурмалиново. — Скучный был разговор. Про нашу крепкую дружбу с Парфиной.

— Ты толкнула на него стол. Большой, тяжёлый стол, который тяжелее Арзуса раз в восемь!

— Просто стол был плохо зафиксирован. У них там вообще всё плохо зафиксировано: двери, столы, реактивы всякие. Бюрократия сплошная.

Ирвин даже не улыбнулся. Он смотрел на меня суровым взглядом, от которого хотелось спрятаться под кровать Бимлинга — а там, надо признать, было куда прятаться.

— Ты избегала меня три дня, — продолжил Ирвин допрос. — Из-за него?

— Из-за себя, — сказала я. Самая честная фраза за весь день, надо признать.

Арзус догрыз кекс, вытер рот ладонью и одобрительно кивнул:

— Вкусно. Пулек бы на закуску.

— Не начинай, — отрезали мы с Ирвином в один голос.

— Пулек бы, — с чувством повторил Арзус. — Жареных. Чтобы с корочкой. И чтобы с базиликом.

— Мы всё поняли, — Ирвин поднялся и потянул меня к двери. — Спасибо, друг.

Уже на пороге Арзус окликнул меня: лениво, но с такой серьёзностью, какой я в нём и не подозревала.

— Эй, аэрийка. Пожалуй, тебе стоит поискать свой источник там, где не было обратной дороги.

— Спасибо, — проворчала я. — Очень понятно.

— Занесёшь пульки — объясню получше.

— Ага.

Дверь за нами закрылась, и воздух коридора показался почти свежим.

Ирвин шагал рядом и молчал. Сосредоточенно, будто штудировал в голове список дел. Первой в списке, я не сомневалась, стояла моя шея, которую он опять решил спасать.

Или свернуть.

Глава 3

Едва мы подошли к площадке яруса, Ирвин, не сказав ни слова, потащил меня за руку в закуток за лестницей. Мы очутились в тесном подсобном помещении, между вёдрами, швабрами и бочкой с песком. Как штропусы в консервной банке... Я, впрочем, не сомневалась, что сиё прибежище — рабочий кабинет Леи Альбертины, ибо сквозь неповторимый аромат сырости отчётливо разило «Эксцентричной эссенцией 2». Этот запах въедается во всё, что попадается у него на пути.

Я с трудом вдыхала густой воздух. Мокрый камень, поросший хилым мхом, холодил кожу даже сквозь рукава. С потолка, ровно размеряя время по секундам, как метроном, падала вода: кап, кап. По стенам расплывались бурые потёки плесени, похожие на грязь. В более или менее сухом углу болтался шмат грязной паутины с дохлыми мухами внутри.

От моего платья всё ещё разило тотемом Бимлинга, будто я сама медленно превращалась в этот самый тотем.

— Что он тебе сказал? — Ирвин отпустил мою руку, но не отступил, и в закутке стало невероятно тесно. От его плеча волнами исходило тепло. Пахнуло дымом и мылом. Совершенно некстати захотелось отмыться: даже ладони зачесались.

— Ты же и сам всё слышал, — ответила я, искренне недоумевая. — И понял своего друга куда лучше, чем я сама.

— Да не про Арзуса я, — Ирвин хлопнул себя по лбу. — Про ректора.

— Мы уже обсуждали это. — Я попятилась и некстати врезалась в бочку с песком. — О чём можно говорить с этим старикашкой? Разве что, о моих тройках. И об отношениях с Парфиной. Он просил быть помягче, хотя зачинщицей наших конфликтов всегда была она. И она, между прочим, вот-вот вернётся: зачёты за неё никто не сдаст. Сам понимаешь, какая у нас дружба.

О, Филлагория Всемогущая, как же неприятно врать! Но это ложь во спасение. Когда во спасение — точно не грех.

— И поэтому ты едва не придавила его столом? Огромным массивным и тяжёлым?

Я словно превратилась в кусок дерева: даже плечи стали твёрдыми, неподатливыми. Ирвин молчал, глядя мне в глаза, сжимал губы, и в его зрачках что-то медленно закипало.

— Не смотри на меня так, словно я одна из его протеже, — возмутилась я. — Запомни: я не я, если его сальная ручища коснётся даже моего рукава!

— Я понял, понял...

Удушливый запах «Эссенции» стал совсем невыносим.

А, может, это запахло жжёной тканью?!

Подтверждая мои опасения, что-то рядом тихонько затрещало: будто кто-то раздавил магнюм залётный. Потом зашипело. Уголок воротника Ирвина вспыхнул ровным синим пламенем, как свечка.

— Ирвин... Ну, это уже вообще...

— О, коварные низшие! Вот это да!

Ирвин отчаянно саданул себя по шее. Пламя погасло, и из-под его пальцев взвилась струйка дыма.

— Я иногда слишком эмоционален, — промямлил он виновато. Так, словно вообще не при делах был.

Мне стало не смешно, а пусто. Он ведь уже всё решил в своей дурной рыжей голове про меня и Батхёрта. Его ревность палила прямо через воротник.

— Ты не веришь мне, — подытожила я сурово.

— Я верю, что ты не врёшь. Но не верю, что ничего не скрываешь. Это разные вещи, Лотта, — Ирвин попятился, будто пламенем была я.

— Мой отец был тираном, Ирвин, — разъярилась я. Если бы я была им, то вспыхнула бы сейчас, сгорев без остатка. И вряд ли воскресла бы фениксом. — Отвратительным, малодушным тираном, который только и умел унижать всех вокруг и самоутверждаться за чужой счёт. Он почти уничтожил мою мать. И, возможно, уничтожил бы меня, если бы не...

Я замялась, едва не выдав свою самую страшную тайну. Впервые я говорила это вслух, и слова приходили сами по себе: чёткие, меткие и понятные. Не сплетаясь паутиной, не вырываясь кашлем — логичным текстом. Я отлепилась от бочки и одёрнула платье: по подолу пролёг полосой светлый след, как от мела.

Ирвин смотрел в стену, где не было ничего, кроме плесени. Возможно, обращался сейчас сам к себе, ища ответы. И, судя по лицу, к собственной совести. Говорить первым он не собирался. Ладно. Я тоже умею молчать. Секунд тридцать, не больше.

— И, хочешь ты этого или нет, — прошипела я, — рядом со мной такому человеку, как мой отец, не место. Я выбираю другую судьбу. Я сама буду управлять ею.

Ирвин дёрнул плечом, будто я ткнула его самописцем под лопатку.

— Я не тиран. Я тоже имею право на эмоции, даже на неправильные, — проговорил он с досадой. — И так же, как и ты, не позволю клевать себя и оскорблять за то, что пока не поддаётся моему контролю.

Он не улыбнулся. Я тоже. Мы стояли в сырой, промшелой подсобке, между ведром и стеной швабер, и жалели каждый о своём. Но о том ли, о чём следовало?

Он заговорил первым, чего я совершенно не ждала.

— Прости, — сказал Ирвин. — Я не должен выведывать твои самые секретные секреты. Но если кто-то тебя обижает, я хочу знать. Парфина, этот умник в бордовом пиджаке или ректор. Особенно если ректор. Ты ведь знаешь, что он чудит?

На последнем слове голос у него сел, будто в горле что-то закипело. Я вздрогнула от фразы про бордовый пиджак, надеясь, что Ирвин никогда не узнает о нашей встрече с Юдиасом и глупостях, что я посмела сотворить. Почему-то защипало глаза. От того, что Ирвину-таки не всё равно.

А, может, от плесени: кто знает...

— И что ты сделаешь? — поинтересовалась я. — Подвергнешь его кремации без информированного согласия? Сожжёшь его кабинет?

— Если потребуется. И начну со стола.

Мы хмыкнули хором. Оба невесело.

Но разговору не суждено было продолжиться. По камню снаружи застучали чьи-то острые каблуки. Дверь распахнулась, и швабры стукнулись о стену.

На пороге стояла Лея Альбертина в облегающем платье цвета Крушинбэйского песка с вышитым винтажным орнаментом по краю подола и рукавов. В одной руке у неё болталось пустое ведро. В другой она держала свёрнутую бумагу.

— Вас я и искала, — сказала она, оценивающе оглядев подсобку и нас, утрамбованных между двумя стенами. — Хорошо, что вы одеты.

Ирвин аж поперхнулся:

— Мама... Но разве ты не поехала проведать Гермогена?!

— Молчи. — Она смотрела уже не на него, а на меня. Но в глазах её читалась вовсе не злость, а непонятная тревога. И усталость. — Держи. Эта рыбина глазастая из секретариата приволокла. Я не читала, даже не надейся.

Свёрток тяготил ладонь. Плотный, с сургучной печатью, пахнущий свечными чернилами и куревом. Моё имя, знакомая размашистая подпись и одно лишь слово посередине. Но как оно жгло...

«Немедленно», — выкрикивали рукописные буквы, кривясь в нервной пляске.

— Что за бред? — спросил Ирвин, заглядывая в бумажку через моё плечо. И мне почудилось, словно снова завоняло жжёными простынями.

Я и без него знала, что это бред. Да такой, в котором увязнешь по самую шею и не выберешься. Это была весточка из канцелярии архигранна Хоулинга Батхёрта.

Три дня до Эссенсуса, а этот старый хрыч снова меня звал.

Ладони опять зачесались. Но на этот раз мне захотелось не помыться, а сжать их в кулаки.

* * *

Приёмная пахла так, будто здесь одновременно курили, жарили самца долгонога прямо в оперении и сушили нестиранные носки. Немногим лучше поднадоевших уже палёных простыней. А ещё в эту какофонию смрада вмешивался слабый, но отчётливый запах страха. Моего.

Батхёрт сидел, откинувшись на спинку кресла и утопая в клубах разноцветного дыма: сизого, лилового, изумрудного. Кольца струились к потолку и собирались под ним густым туманом. Туман царствовал везде: и внутри, и снаружи. За окном в белой пелене терялся горный лес, чёрный и мокрый, а по стеклу лениво ползали капли испарины.

За дверью меня ждали Ирвин и Лея Альбертина, но колени предательски дрожали. Я готовилась ко всему: к сальным шуткам, к приставаниям, к ручище на своём рукаве и не только. Даже кулаки заранее сжала: аж пальцы заболели.

— Ибреса Энвиллан! — Батхёрт поднялся и протянул мне ручищу, будто деловому партнёру на переговорах. Удивлённая до мозга костей, я отступила на полшага, и руку его не пожала.

— Доброго дня, архигранн Батхёрт.

— Присаживайтесь, дорогая, — елейно выцедил он. — Какая честь... какая невыразимая радость для старого глупца, что свет Великой Аэрии озарил его скромную берлогу!

Я лишь в стену вжалась. Делить с архигранном Ректором причинно-значимый стол морёного дуба желания совершенно не было.

— Ну, что Вы... — фальшиво заулыбался он, увидев моё смятение.

— Архигранн, какого низ... Какая птица Вас клюнула? — проговорила я сухими губами, едва подбирая слова. — Я ничего не понимаю. Вы точно не... ударились головой обо что-то?

— О, нет: я стар, но мой разум свеж и светел! Просто Ваши глаза — как две... два... — Он запнулся и отвратительно кашлянул. — Два отверстия на бескрайнем небосводе, чрез которые нам является сияние Филлагории.

— Если Вы думаете, что я изменю своё решение под давлением сомнительных комплиментов...

— Простите, дражайшая, я волнуюсь. Ко мне явилась совесть. Поздно, но ворвалась, окаянная, в покои мои. Среди ночи прямо, приступом сердечным. Скрутила и не отпускала, покуда я не покаялся. А поэтому примите мои искренние извинения. За всё. Вообще за всё.

Я открыла рот и осела прямо в кресло, потому что тело решило, что вот-вот рухнет. Драконья кожа была холодной и липкой, будто кресло недавно протёрли чем-то жирным.

— Вы так переменились, архигранн, — сказала, стараясь не выдавать удивления и страха. — Я прекрасно понимаю, что моя судьба, как мага, во многом зависит от Вас. Но после того, что произошло, я не знаю, как воспринимать Ваши слова.

Батхёрт говорил долго, витиевато и льстиво, а я с удивлением внимала. Голос у него был хриплый, с присвистом на выдохе, а в длинных паузах в пепельнице, раскидывая разноцветный дым, шипел окурок.

— С той поры, как я поговорил с Вами в этих стенах, ибреса, у меня ноет не только нога, но и сердце. Нога, как известно — к дождю. А сердце, извольте заметить, плачет исключительно о судьбах мира. Лекарь мой, шарлатан с дипломом, говорит: чего же ты хочешь, мол, возраст. Я же полагаю, что причина — вы. Вы — талант, которого доселе не видел мир, что чудесным образом очутился в стенах моей Академии. Огромный неогранённый бриллиант.

— У меня тройки, — напомнила я сурово.

— Подумаешь! — Батхёрт всплеснул руками, и цветной дым закрутился спиралью. — Что такое тройка? Формальность! Паспорт посредственности, выданный завистниками! Меня самого чуть не отчислили, а теперь — извольте. Теперь я сам решаю, кому становиться магом и идти в высшее общество, а кому на рудниках вкалывать.

Он обвёл рукой кабинет.

— Впечатляет, — буркнула я.

— Для того, чтобы получить всё это, мне пришлось показать, чего я стою, — Батхёрт подался вперёд, и кресло под ним жалобно скрипнуло. — И поставить на место десятки — нет, сотни — сомневающихся. В меня не верил никто. Я кое-как дошёл до Эссенсуса, ну а там нежданно-негаданно проявил себя лучше всех. Скажите, ибреса, вы ведь готовитесь к Эссенсусу? Три дня осталось. Ни много ни мало.

— Готовлюсь, — сказала я пресно. Это звучало слишком громко: я не столько читала книжки, сколько отчаянно молилась Филлагории, дабы она изменила неминуемое.

— Прекрасно. — Он улыбнулся так, что ладони опять зачесались.

— Достопочтенный архигранн, позвольте спросить, к чему весь этот разговор? — рискнула я и с долей страха оторвала себя от кресла. — Вы извинились. Я, так и быть, сделаю вид, что ничего не произошло. Могу я уже идти готовиться к Эссенсусу?

— Конечно, ибреса Энвиллан, конечно. Эссенсус — удивительное испытание. Оно раскрывает скрытые таланты. Вот вы до сих пор не знаете, на что способны! — Архигранн усмехнулся. — Правда?

Я угрюмо промолчала в ответ. Его тон очень не понравился мне: от нарочито добренького, но скрипучего голоса по коже шли мурашки. Словно кто-то тёр два камня друг о друга в попытке высечь огонь.

— А на Эссенсусе узнаете. — Архигранн выпустил кольцо дыма: изумрудное, ровное. Оно медленно поплыло под потолок. — И команду для Вас подберут подходящую. Я лично позабочусь о Вас. По-отечески.

Он произнёс это тем же тёплым голосом, которым только что извинялся. И даже улыбнулся в конце: на этот раз мягко и осторожно. Но в его глазах я прочитала угрозу.

И вот тут я поняла, что никаких извинений не было.

Было предупреждение.

Глава 4

В башню преподавательского состава я просочилась служебным переходом. Этот путь мне исключительно по блату показала Лея Альбертина. Узкий каменный проход удушливо пах пылью и мышами, а маглюмы горели вполнакала, делая это место мрачным и жутким. Зато уж комендантов здесь можно было не бояться. Шерстить в этих стенах некого: разве что, крысиных королей.

Интересно, боятся ли коменданты мышей?

Прижимаясь к стене, я прокралась по скруглённому коридору. Здесь, в преподавательской башне, было совсем холодно: сквозняк нёс с собой дыхание засыпающей природы и капельки влаги. Но я вспотела от страха, будто, как Адель, забралась одетой в душ.

Из-под двери покоев гранна Вандергейта выглядывала полоска света. Я немного потопталась на месте, собрала волю в кулак, и стукнула два раза. Коротко и быстро, чтобы не перебудить весь ярус.

Короткие секунды молчания показались тягучей вечностью. «Лотта, ты столько раз была в кабинете Батхёрта, и не сломалась, — подбадривала меня внутренняя вредина. — А сейчас испугалась куратора?» И добавила голосом Адель: «Дурочка! Дурочка! Дурочка!»

Вандергейт открыл секунд через двадцать: холодный и спокойный, как и обычно. Всё тот же тёмный домашний халат, застёгнутый до подбородка. Всё те же безупречно прилизанные пепельные волосы. И неизменный сканирующий взгляд, разбирающий на косточки. На его губах тут же воскрес вопрос, который я могла предсказать.

— Который час, Энвиллан?

— Поздний, — призналась я. — Очень поздний. Но Вы сами велели сообщать немедленно. А раньше я не могла. Нельзя было допустить, чтобы Адель или Таллия узнали. Я просто ждала, когда они заснут.

Гранн Вандергейт отступил, пропуская меня в свою берлогу, и я шагнула через порог. Не робко — уверенно. Меня вели страх и праведная ярость. То самое чувство, когда мышцы наливаются силой, а язык — развязывается.

— Это трагедия. Всё дошло до ручки, гранн куратор, — начала я с порога. — До абсолютного трындеца. Мне очень нужна Ваша помощь. Я не хотела тревожить Ваш покой, просто не знаю, к кому ещё обратиться.

— Трагедия, — повторил гранн Вандергейт ровно, без капли участия. — Ах, вот как. Тогда прошу, Лотта: говори тише, если не хочешь, чтобы об этой трагедии знал весь ярус. Акустика здесь замечательная.

Он прикрыл дверь, отрезав звуки коридора. Зашёл в комнату, но даже не присел. Лишь руки на груди сложил, словно стремясь отгородить себя от моих проблем, хотя бы формально. И указал мне на кресло. Воздух в его покоях пах бергамотом, абжигой и остывшим чаем. Слышно было, как шуршит в часах песок, словно нашёптывая страшные пророчества.

— Сначала мне пришла бумага, — выпалила я, бухаясь в кресло. — С печатью и ленточкой. И с одним словом посередине: «Немедленно». Мне принесла её... э-э-э, менеджер по клинингу. Младшая, временная. И сказала, что приволокла этот записон какая-то глазастая рыбина из канцелярии.

Я протянула гранну зловещее канцелярское оповещение. Он осмотрел листок совершенно без эмоций и положил на стол.

— Габби, — выдохнул он с усталостью. — Это её почерк. И её ментальные следы. Ты можешь поконкретнее?

Меня будто молнией шарахнуло, но извиниться духу не хватило. Габби-то, рыбина глазастая, когда-то ходила в его жёнах. Или до сих пор ходит: кто ж это высшее общество поймёт?

— В приёмной пахло куревом, — сбивчиво продолжила я, ни на секунду не выпуская из головы свою ошибку. — И жареным, кажется, долгоногом. Ещё каким-то бельём грязным. Может, Лея Альбертина тряпку забыла, или мышь где-то в уголке повесилась...

— Лотта, не отвлекайся, пожалуйста.

— Но Вы же сами сказали: поконкретнее! — Я в недоумении всплеснула руками. — Ректор был очень мил со мной. Он извинился за то что... ругал меня раньше. Ещё сказал про мои глаза. Что они как два... две дыры... И что я — неогранённый бриллиант и очень талантлива, а тройки мне ставят злые завистники.

— А он что-то просил взамен? — неожиданно спросил куратор и уставился так пристально, словно хотел сделать из меня препарат для анатомического музея. И вопрос его резанул прямо по сердцу, как самое острое лезвие.

Вспомнились свечи, темнота и хромоногая синяя тень, надвигающаяся на меня, как буревая туча...

— Э-э, — я задохнулась. — Нет.

Между нами повисла неловкая тишина. Лишь шелест песка в часах нарушал её.

— Шарлотта, — серьёзно произнёс Вандергейт и свёл брови над переносицей. — Я очень хочу тебе помочь и обязан по долгу службы. Но я смогу это сделать только если у меня будет вся информация. Вся правда. Без недоговорок. Мысли читать и понимать намёки я пока не научился, хоть и менталист.

— Ох! — подскочила я от такой наглости.

— Не давлю на тебя ни в коем случае. Решать только тебе.

Ага, это ли не давление?! Я вздохнула, перебирая в голове самые аккуратные слова, что помогли бы описать безобразие и раздрай в моей душе.

— Он требовал, чтобы я...

Мой робкий голос прервал стук в дверь. Сухой, настойчивый и требовательный. Он настораживал одной лишь интонацией: не иначе, как в башне потоп случился. Или возгорание.

— Извини, Лотта, — Гранн Вандергейт поднялся и вышел, оставив щель у косяка.

Я вжалась в кресло, стараясь сделаться невидимой. В щель мне было видно, как он приоткрыл входную дверь и остановился у порога, загораживая собой проём.

— Я увидела, что ты не погасил маглюмы, — раздался знакомый женский голос. Звонкий, поставленный, с гладкой риторикой. Таким голосом могла говорить только верная секретарша Батхёрта. — Поэтому решила заглянуть по делу. Тебя не было на вечернем совете. Опять. Архигранн в ярости.

— Мне незачем тратить на это время: мой факультет упразднён. — Я впервые услышала в твёрдом голосе гранна куратора горечь. — Совет закончился в девять, а ты... Габби, ты до сих пор на службе?!

— Я на службе, пока архигранн не отпустит. За это отлично платят.

— Оливия, как всегда, одна. А, между прочим, я мог бы забирать её себе, пока ты занята.

— Оливия в безопасности, за печатью, — раздражённо перебила Габби. — Это не обсуждается. Пока не победишь свои глупые принципы и не прекратишь эту бессмысленную борьбу с корабельными винтами, десятый ярус для тебя закрыт. — Застучали каблуки, и голос начал отдаляться. — Заработай хотя бы за сезон столько, сколько я получаю за восьмину, тогда и называй меня плохой матерью.

Стук каблуков постепенно слился с тишиной. Лишь когда шаги Габби окончательно стихли, гранн Вандергейт закрыл дверь и напряжённо выдохнул. А, может, просто послышалось.

Он вернулся и сел. Впервые за весь вечер он выглядел утомлённым и грустным. Куратор, наконец, опустился в кресло напротив, положив руки на подлокотники. Наши колени оказались на расстоянии вытянутой ладони.

Адель умерла бы от ревности.

— Акустика здесь замечательная, — повторил он негромко. — Ты слышала всё.

— Я не подслушивала, — возмутилась я. Но честно добавила: — Ну, да, немного слышала. Но я же не нарочно. Дверь Вы сами оставили приоткрытой.

— Да, этот момент я упустил. Давай продолжим. На чём ты остановилась?

Я нервно сглотнула. Во рту разверзлась бескрайняя пустыня, и слова пришлось доставать из горла по одному.

— Он требовал, чтобы я его... — язык не поворачивался. — Радовала. Чтобы он не подозревал меня в... беспорядках в Академии. Он... был на всё готов, и я не могла убежать. Но я сдвинула на него стол, не нарочно. А потом меня спасла уборщица... А сегодня Батхёрт вызвал меня и извинился.

Стало очень тихо. Ни шороха, ни звука мимолётного. Даже песок в часах, кажется, перестал падать.

— Так значит, — подытожил гранн Вандергейт, — перечислим факты, которые мы имеем. Батхёрт подозревал тебя в беспорядках. Батхёрт к тебе приставал, обещая покрыть. У тебя снова проснулась магия. Ты отказалась от его предложения. Батхёрт весьма неожиданно извинился.