Леший. В начале пути

– Туда, – сказал Борланд, кивнув на северо–восток, где холмы чуть понижались. – По низинам всегда легче найти воду. Где вода – там люди.

Они пошли.

* * *

Новый мир принял их тихо. Без угрозы, без приветствия – просто открылся вокруг, незнакомый и спокойный, как бывает в начале пути, когда ещё не знаешь, что ждёт впереди.

Борланд шёл и думал о Кроте – дошёл ли, довёл ли группу. О том, где сейчас Химик и Пригоршня и знают ли, что он уже в другом мире. О разрыве в центре аномального поля, который будто ждал его.

Не все двери ведут туда, куда ты хочешь попасть.

Старейшина говорил что–то похожее. Только другими словами.

Рядом шёл Винт – тихо, чуть позади и правее, на своей привычной дистанции. Но теперь это читалось иначе. Не как слежка. Как прикрытие.

Впереди было много вопросов и мало ответов.

Борланд усмехнулся. В зоне так всегда.

Глава 10. Франкенштейн

День они шли по долине между холмами – ровно, без спешки, без происшествий.

Это само по себе было странно.

Борланд привык к тому, что новый мир встречает сразу – аномалией, мутантом, хотя бы запахом зоны, который ни с чем не спутаешь. Здесь – ничего. Только долина, трава, холмы с одной и другой стороны, и небо, которое было чуть не того оттенка – не серым и не синим, а каким–то промежуточным, как будто не определилось.

– Странно всё это, – сказал Борланд, когда солнце начало клониться. – Разломы обычно ведут в другую зону. А здесь будто и не зона вовсе.

Винт пожал плечами. Тот разговор на пнях, кажется, отнял у него запас слов на несколько дней вперёд – и что–то ещё, помимо слов. Что–то из памяти поднялось и теперь лежало внутри, тихое и тяжёлое.

Борланд не стал давить. Понимал.

Он шёл и слушал.

Вот в чём было дело – он слушал, и там не было ничего. Совсем. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра в траве. Трава стояла неподвижно, хотя воздух был. Небо – пустое. Ни единого звука, кроме их шагов.

Борланд остановился.

Даже насекомых нет.

Он стоял и думал об этом. В любом живом мире – даже в самой глубокой зоне – есть насекомые. Мутировавшие, странные, опасные – но есть. Они живут везде, где вообще есть жизнь. Их отсутствие означало одно: всё живое куда–то спряталось. Забилось под землю, под камни, в норы.

Всё живое прячется тогда, когда знает, что идёт.

Спина похолодела – резко, без предупреждения. Борланд знал это ощущение. Тело реагировало раньше головы, как всегда.

Выброс.

Он не знал, бывают ли выбросы в этом мире. Не знал, как они здесь выглядят и насколько опасны. Но логика была универсальной – если всё живое прячется, значит, им известно что–то, чего он ещё не чувствует.

– Нужно укрытие, – сказал он. – Сейчас.

Винт не спросил почему. Просто начал смотреть по сторонам.

* * *

Расщелину нашли у подножия холма – неприметную, почти невидимую за кустарником. Борланд протиснулся первым, Винт следом.

Внутри оказался грот.

Небольшой, низкий, со стенами из плотной скальной породы. Пахло землёй и камнем, сухо, без сырости. Потолок уходил в темноту – там был слой грунта, потом ещё скала. Глубоко. Достаточно глубоко.

Борланд выдохнул. Если будет выброс – есть где переждать.

Винт не сел. Прошёлся по гроту – методично, вдоль стен, осматривая каждый угол, каждую трещину. Борланд наблюдал за ним: не суетился, не торопился, двигался с той же экономной точностью, что и всегда. Что–то его насторожило – что именно, не сказал. Дошёл до дальней стены, остановился на секунду. Вернулся.

Молча сел.

Ели тоже молча – консервы, остатки хлеба. Борланд думал о выбросе, о том, что это за мир такой, где всё живое прячется, но опасности на детекторе нет. Потом перестал думать – усталость брала своё.

Договорились о дежурстве. Через четыре часа Винт должен был разбудить.

* * *

Борланд проспал около двух часов.

Проснулся не от звука – от приступа тревоги, острого и внезапного, как удар под рёбра. Сел, рука потянулась к автомату, но остановилась.

Винт лежал на земле, держась за голову. Лицо – нехорошее. Напряжённое, сведённое, как бывает от сильной боли или от чего–то, что давит изнутри.

В грот вползало существо.

Крупный кот – похожий на рысь, но крупнее, с длинными лапами и слишком длинным хвостом, в две длины тела. Хвост волочился по камню, на конце – что–то похожее на цветок, светившийся голубым. Свет пульсировал, иногда мерцал, ритмично – как дыхание.

Борланд смотрел на него.

Кот двигался с трудом. Каждый шаг давался ему через боль – Борланд видел это по тому, как кот переносил вес, как чуть заваливался на левый бок. Шёл от входа вглубь, медленно, не глядя на людей. Прошёл достаточно – и упал.

Просто лёг на бок и больше не двигался.

Винту сразу стало лучше – Борланд увидел, как напряжение сходит с его лица. Псионик. Когда кот был в сознании и в стрессе, он давил на всё вокруг. Борланд почти не ощущал этого – что–то в нём, из его родного мира, из тех лет жизни рядом с аномалиями, ставило что–то вроде естественного экрана. Но Винт – другое дело, без привычки.

Борланд опустил взгляд на автомат. Понял, что так и не взял его в руки.

Вот почему он не атаковал.

– Винт, – сказал он негромко. – Ты как?

Тот приподнялся на локте, потёр висок.

– Нормально. – Пауза. – Что это было.

– Псионик. – Борланд смотрел на кота. – Об оружии даже не думай.

– Он ранен.

– Вижу. – Он встал. – Кот спасался. Снаружи что–то происходит. Твоя готовность стрелять не давала ему шанса договориться с нами – псионики это чувствуют. – Пауза. – Умные они. Думаю, после отдыха уйдёт. А может, и поможет.

Винт посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который говорит странные вещи, но почему–то им веришь.

– Я осмотрю его раны, – сказал Борланд. – Отдыхай. Теперь сюда вряд ли кто–то сунется – раз он здесь, значит, место безопасное. Можем проспать оба.

* * *

Он подошёл к коту медленно, без резких движений.

Присел рядом. Достал фонарь, направил в сторону, чтобы не слепить. И начал осматривать.

Раны были везде – по бокам, на лапах, вдоль спины. Много ран. Но не то, что бывает от зубов или когтей. Борланд присмотрелся.

Порезы. Тонкие, ровные, с идеально чистыми краями. Слишком ровными для живого существа – будто резало что–то с постоянным, неизменным усилием. Узор складывался в подобие сетки – параллельные линии в двух направлениях, пересекающиеся под прямым углом.

Борланд запомнил. Такое оставляет не мутант и не оружие. Аномалия. Здесь есть свои аномалии, и одна из них режет именно так.

Он достал иглу – самую большую из тех, что были в аптечке – и нитку.

Кот открыл один глаз. Посмотрел на него – долго, с тем спокойным нечеловеческим вниманием, каким смотрят существа, умеющие читать намерения напрямую. Потом закрыл.

Издал очень тяжёлый вздох.

Борланд начал шить.

* * *

Работа заняла около часа.

Он тихо матерился – вполголоса, без злости, просто потому что игла была слишком большой и пальцы уставали, и несколько раз он укалывался сам. Кот лежал неподвижно. Иногда подрагивал, когда он трогал особенно глубокий порез, но не двигался, не рычал. Терпел.

К концу Борланд откинулся назад, размял руки.

– Фуф. – Он посмотрел на дело своих рук – аккуратные стежки вдоль всех основных порезов. – Назову тебя Франкенштейн. Отдыхай. Надеюсь, я не ошибся и ты нас не съешь.

Он достал из контейнера «пламя земли» – тёплый оранжевый шарик лежал в ладони, светился тихо. Борланд смотрел на него секунду, потом на кота. Почему – не мог бы объяснить. Просто что–то внутри сказало: надо.

Он примотал артефакт бинтом к груди кота, там, где рёбра – чтобы тепло шло ровно, изнутри наружу.

Может, поможет. Может, нет. Но хуже не будет.

Он лёг на своё место.

Краем глаза заметил: Винт, который всё это время лежал с закрытыми глазами, наконец расслабился. По–настоящему – плечи опустились, дыхание выровнялось. Тело отпустило напряжение, которое держало всё это время, пока Борланд тихо матерился и штопал кота.

Профессионал до мозга костей. Даже во сне – на страже.

Борланд закрыл глаза.

Грот был тих. «Пламя земли» давало чуть заметное тепло. Где–то рядом ровно дышал Франкенштейн.

Снаружи – что бы там ни было – подождёт до утра.

Глава 11. Мир псиоников

Борланд проснулся с ощущением, которого не помнил уже очень давно.

Будто спал дома. На нормальной кровати, под нормальным одеялом, и никуда не нужно было вставать.

Он лежал секунду, прислушиваясь к этому ощущению – непривычному, почти подозрительному. Потом посмотрел на Франкенштейна.

Кот лежал там же, где упал ночью. Не шелохнулся. Только хвост жил своей отдельной жизнью – медленно скользил по земле, поднимался, опускался, будто наблюдал за гротом независимо от хозяина. Голубой цветок на конце едва мерцал.

Вот значит как. Полазал в мозгах. Спасибо за одеяло, Франк.

Винт всё ещё спал – ровно, глубоко, без того напряжения в плечах, которое было вчера. Его сон тоже был под контролем.

Борланд встал, подошёл к коту. Присел рядом – аккуратно, без резких движений. Снял повязку, забрал «пламя земли», убрал в контейнер. Осмотрел швы – держатся, края не воспалились. Хорошо.

* * *

В грот проникало немного света – через расщелину, рассеянным, почти молочным потоком. Но хватало, чтобы рассмотреть.

Борланд смотрел на Франкенштейна и думал, что ночью, в темноте и стрессе, не успел толком увидеть, с кем имеет дело.

Тело – около двух метров в длину. Лапы с широкими мягкими подушками, как у льва – для тихого шага по любой поверхности. При этом сложение было рысье: коренастое, гибкое, с короткой шеей и широкими плечами. Кисточки на ушах – и на кончиках этих кисточек тоже что–то голубое, пульсировало в том же ритме, что и хвост. Шерсть чёрно–серая, переливается в слабом свете.

Ночной охотник. Днём будет заметен. Но ночью – в лунном свете не найдёшь, даже если знаешь, куда смотреть.

Он уже убирал руку, когда хвост двинулся.

Медленно, без угрозы – просто потянулся в его сторону. Цветок на конце чуть раскрылся, голубое свечение стало ярче.

Борланд замер.

Контакт?

В голове зачесалось – лёгкое, почти щекотное ощущение, как когда пытаешься вспомнить слово, которое вертится на языке. Не давление псионика на психику – что–то другое. Вопрос, почти.

Борланд поднёс руку к цветку.

Тот раскрылся полностью – и тонкие нити потянулись к его ладони. Коснулись.

Дальше он увидел себя со стороны.

* * *

Тело само опустилось на землю, село и сложило ноги по–турецки. Глаза закатились. Борланд наблюдал за этим откуда–то сверху и сбоку одновременно – и в то же время уже не наблюдал, потому что образы накрыли его и понесли.

Темнота. Страх – чужой, глубокий, животный. Не его страх – Франкенштейна.

Потом темнота стала ярче – не светлее, именно ярче, будто у темноты появилась насыщенность. И в этой насыщенной темноте появились ленты.

Жёлтые, белые, красные – они тянулись во всех направлениях, пересекались, пульсировали. Борланд смотрел на них и понял: это запахи. Чужие следы. Ментальные отпечатки. Всё то, что человек не воспринимает никак, здесь было видимым, почти материальным – как нити в пространстве, как карта, написанная на языке, которого он не знал, но почему–то читал.

И в этой карте – страх.

Очень глубокий. Глубже самосохранения.

Франкенштейн бежал. Борланд чувствовал это телом – ритм лап, качание хвоста, воздух, который бьёт в морду. Впереди красное марево с нитями – они висели в пространстве как паутина, неподвижные, плотные. Аномалия. Небольшая, но объехать – значит потерять секунды, а позади что–то шло, что–то, от чего бежал весь этот мир, прятал насекомых под землю и убирал птиц с неба.

Кот выбрал прямо.

Вспышка – как светошумовая граната изнутри черепа. Боль – не физическая, что–то глубже. Борланд почти вскрикнул чужим криком.

Потом боль отступила. И пришло другое.

* * *

Новые образы – спокойные, насыщенные. Другое время, другое настроение.

Охота. Ночной лес, полный лент–следов, пересекающихся и уходящих в темноту. Добыча – Борланд не понял, что именно, образ был нечётким, – но азарт был понятен без перевода.

Потом – другое. Люди.

Борланд смотрел на них внимательно. Странные. Большие головы – но лица человеческие, без следов мутации, без гниения. Уши заострённые, длинные. Движения плавные, спокойные. Они не боялись ни леса, ни лент в воздухе, ни самого Франкенштейна.

Местные. Аборигены.

Потом Леший подумал о том, что Химик рассказывал про выжигатель мозгов и его поле, сравнил с местным выбросом – и от этой мысли сознание кота отшатнулось. Метнулось в сторону, как пламя от ветра. Потом успокоилось.

– Ага. Значит, я тоже могу показывать тебе мультики. Это интересно.

Картинки стали тускнеть – одна за другой, как гаснущие лампы. Видимо, ночные раны и такой объём передачи информации брали своё. Последнее, что Борланд увидел – снова те люди с заострёнными ушами. Спокойные, привычные к этому миру. Живущие в нём как часть его.

Как когда–то моё племя.

Хвост мягко отцепился от его руки и обвился вокруг тела кота.

* * *

Борланд пришёл в себя и некоторое время просто сидел.

В голове было как после сильной гулянки – тяжело, немного мутно, мысли двигались медленнее, чем обычно. Он встал – и желудок качнулся куда–то не туда. Борланд сглотнул, остановился, переждал. Сдержался.

Подошёл к Винту, сел рядом. Немного полегчало.

Винт молчал. Смотрел – на него, на кота, снова на него. Где–то посреди контакта он проснулся – Борланд краем видел, как тот вскочил с вдохом, будто вынырнул, как рука дёрнулась к оружию и убралась обратно. Инстинкты сработали правильно: оружие сейчас не при чём.

Пока Борланд приходил в себя, Винт проверил провизию и поставил воду – тихо, без лишних движений. Нашёл себе занятие. Умел ждать.

Сейчас он смотрел и ждал рассказа.

Борланд помолчал ещё секунду. Потом начал.

– Это псионик. Сильный. – Он потёр висок. – Ночью снаружи был выброс – скорее всего, пси–волна, если здесь всё работает через ментальное поле. Он бежал от неё, попал в аномалию – отсюда порезы – и добрался сюда.

Пауза.

– Только что он показал мне, что было снаружи. Глазами. – Борланд помолчал, подбирая слова. – Этот мир – другой. Здесь всё через ментальное поле: следы, запахи, общение. Аномалии выглядят как паутина из нитей – красная, плотная. Маленькая, но режет чисто. – Он вспомнил узор на шкуре кота. – Как те порезы.

Винт слушал, не перебивая.

– И ещё. Здесь есть люди. – Борланд посмотрел на Франкенштейна. – Большеголовые, с заострёнными ушами. Не мутанты – просто другие. Живут здесь нормально, без страха. Знают этот мир.

Он помолчал.

– Нам нужно их найти.

Франкенштейн лежал неподвижно. Хвост медленно двигался по земле – живёт своей жизнью, наблюдает. Голубой цветок едва светился.

Борланд посмотрел на него.

– И я думаю, – сказал он, – что он нас туда отведёт.

Глава 12. Снова в путь

Позавтракали быстро – остатки консервов, чай из термоса. Переложили вещи, подтянули лямки. Борланд проверил Резак, детектор, аптечку. Всё на месте.

Франкенштейн всё ещё не просыпался.