Тихоокеанский дневник

Сначала плывут самцы, выбирают места для своих дневок и громко ревут. Потом выходят хвостатые жены из моря и орут вот так: “Бээ-бээ”, на своем языке. Они спрашивают: “Все ли спокойно?” А самцы отвечают: “Все тихо! Люди спят в ярангах! На скалах расставлены часовые – клыкастые охотники”.

Вот – слушай! – тогда жены моржей выходят на берег, и у них начинается веселье. Ях-ох! Играют друг с другом. Целый день бьют хвостами по земле. Ух! Потом целый день спят… Водоросли. Зеленая слизь. Смотри – так наклоняют голову набок. Так – упирают жесткие усы в камень. Когда пройдет месяц, охотники нашего народа выходят из ным-ныма. Оставляют винчестеры в пологах, берут с собой только гарпуны и убивают спящих моржей – столько моржей, сколько нужно на зиму, а больше не позволено. Пройдет лед. Ветер подует с северо-запада – зовет их. Слышно, в воздухе поет: “рыркы! рыркы!” Как будто старая моржиха зовет своего детеныша. Это время у нас называется “рырка-йоо” – время моржовых ветров, и моржи скорей торопятся уйти за Эйре-хут-хир (Берингов пролив), в большое Южное море. Если год свободный – моржи хорошо проплывают на юг. А другой год бывает много льда, и тогда оленные люди охотятся на моржей в горах. Э! Да ты, наверно, неправду говоришь! Нельзя того быть, чтобы ты не знал об этом. Ведь когда много льда, проход через пролив бывает закрыт. А моржам непременно нужно в Южное море, там стоят их дома. Все моржи идут в Колючинскую губу и подымаются вверх по речке Колючин. Река Колючин далеко-далеко идет. До самой, считай, середины нашей земли. А там, откуда река течет, есть высокий холм. Переползти этот холм – и опять попадешь в речку. И эта речка течет не в море, а в другое море. Вот, слушай, в то самое Южное море! И в ледяной год моржи идут по сухой дороге. Подымаются по Колюниной вверх и через гору переползают в другую реку. Вот счастье тогда привалило оленным людям! Те оставят свои стада за горой, а сами идут сторожить моржей на гору. Тяжело ползет морж посуху, плохо дышит, бьет ластом прямо в мох. Оленный подойдет да как всадит копье ему в спину! Ух, ух, ух!»

В селение нас не повели. Все люди ным-ныма были на берегу, ожидая, какие новости принесут дозорные про моржей. Каккот вынул из-за пазухи кровавый и жесткий кусок вяленого мяса:

– Ешьте!

Я отказался. Отказался и Гребич.

– Правда, ешьте, ешьте! – добавил Кыммыиргин. – Ешьте. Амундсен ел стряпню Каккота. Ничего. Хвалил. Каккот, скажешь какое ни есть слово на языке Норвэй-итлин?

– Гуд даг, алдер Лясс, – обрадованно залопотал Каккот, – на шхуне меня звали Лясс. Я был младшим поваром у Амундсена. Амундсен забрал мою дочку в Норвегию, звал меня – потом приезжай ко мне. Я, наверно, на другой год попрошу Кнудсена – пусть берет меня с собой в Ном. Хочу ехать в Норвегию.

Не знаю, как относился к кулинарным способностям Каккота Амундсен, у нас они не вызывали доверия. Кыммыиргин и Та-Айонвот, впрочем, быстро расправились с вяленым мясом.

– Тагам, едем назад! – сказал Кыммыиргин.

Байдара была столкнута в воду, и мы заняли в ней места, тяжело выгребая в море. Чукчи на берегу делали нам знаки, показывая, чтобы мы держались дальше от моржового мыса. В их предостережении были опасение и угроза. В 1926 году по дороге из Инчауна в Уэллен был найден мертвым сотрудник камчатского окрстатбюро Максимов. Возле протока, соединяющего одну из береговых лагун с морем, на мысу, где к морю спускается базальт, пластинчатый и ломкий, был найден труп без головы. Голова его с вытекшими глазами и огромной спутанной и позеленевшей от воды бородой валялась отдельно, саженях в двадцати от местоположения тела, в мелкой луже, образовавшейся после отлива и успевшей уже покрыться наледью. Было предположено, что Максимов убит инчаунцами за то, что стрелял в моржа после прихода самок на лежбища.

Инчаунцы считают моржовое лежбище своей собственностью. На Чукотке осталось всего несколько таких лежбищ. Между тем когда-то, еще на памяти дедов нынешних стариков, таких лежбищ было очень много. Почти возле каждого мыса есть выдающиеся в море камни, у которых, по словам стариков, прежде были моржовые лежбища. В настоящее время существует всего четыре «живых» лежбища. Разумеется, если не ограничивать охоту, то моржи могут быть перебиты в один год. Отсюда строгие запреты бить моржей больше, чем нужно для зимнего запаса. Вход на лежбище разрешен только двум-трем охотникам-инчаунцам. Люди из других селений не имеют права убивать там зверя. Они охотятся за моржами с лодок. Только в крайних случаях во время голода инчаунцы помогают соседним селениям мясом. Зато в годы, когда моржи почему-либо не приходят (а такие годы бывают), инчаунцам самим приходится плохо. К марту месяцу запасы истощаются, и в пищу идут старые шкуры, кожаные ремни – из них варится похлебка. Из выложенных камнями ям, куда складываются запасы копальхена – кислого моржового мяса, выскребывают до крупинки всю землю и песок, пропитавшийся тухлой вонючей гнилью прошлогоднего мяса, и высыпают его в горячую воду.

…Мыс остается от нас на западе. Неужели мы даже не увидим моржовых стад? Кыммыиргин поднял парус. Я сажусь за рулевое весло и правлю к берегу, делая вид, что борюсь с ветром и течением, помимо нашей воли относящим нас к лежбищу.

На расстоянии полуверсты от нас гладкий лоб желтого мыса. Перед ним торчат скалы, разбросанные возле берега, как чудовищной величины булыжники. В них странное шевеление и движение. Некоторые из камней двигаются, переползая с места на место и с плеском бултыхаясь в воду. Издали моржи похожи на огромные бурые мешки с крохотной клыкастой головой. Над лежбищем стон и вой. Сначала он кажется мне отраженным от скал громом прибоя.

В него врывается визгливое мычание и гнусавое овечье меканье. Самки моржей зовут детенышей.

– Ближе ехать нельзя, – говорит Кыммыиргин, – всадят нам пулю из винчестера инчаунцы…

Ветер быстрым рывком надувает парус. Байдара низко наклоняется к воде – вот-вот перевернется. Ближе ехать нельзя.

Чукчи разделяют горизонт на пять сторон света, по числу преобладающих ветров на побережье. Вот их названия:

Хейхындлидлин – север и бог севера.

Ханендотлин – южный ветер, сырость и тепло.

Кыттынгенынген – восток, откуда приходят люди с дырявыми подбородками.

Амнонкеыратльхен, или запад, – сторона неизвестных человеческих стад и диких оленьих племен.

Северо-запад – Кайратльхин. Жестокая страна замерзающего воздуха, откуда на льдинах приплывают белые медведи. На краю северо-запада есть где-то вход в страну умерших людей. Пасутся под землей мамонты – Каммак. Это страна, куда, по словам стариков, вход для людей закрыт. Северо-западный полюс.

…Сегодня с утра хлещет унылый полярный ливень. Тусклый, одинаковый, беспредельный, захлебывающийся, белый, как север. Незавидное небо унылой страны выливается на землю мрачной холодной водой. Скверное полярное лето. Я не удивляюсь тому, что чукчи считают только два времени в году: долгий «тлия-атленг» – зиму и короткое время «киткиттык» – вот как раз эту пору. И для них зима – это снежная пелена, морские бури, волчьи погони, обледенелый простор, а лето – отмерзающая тундра, плывущие по горизонту льдины.

Возле сплюснутых яранг, видных в окно здания РИКа, бегают маленькие, пестролицые чукотские дети. Они кричат, как лягушки в болоте.

С океана к лагуне над уэлленской косой перелетают стаи диких уток и гагар, ища жирных рыбешек на спокойной воде. Как только стая птиц отделяется от воды, дети подымают оглушительный визг и бегут за стаей, не давая ей опуститься. В руках у них несложные метательные снаряды, состоящие из камня и кожаного ремня. Они устроены наподобие пращи. Их название «гуйогуй». Среди детей я узнаю Кымеулина, Риптиля, сына Киангитт, Хиуэу, Лоэн-гина, брата Кыммыиргина.

Я умею немного говорить по-чукотски. Занятия с анадырцем на пароходе принесли мне пользу, хотя наречие анадырских чукчей сильно отличается от наречия «носовых». Все же я свободно сговариваюсь и удивляю этим чукчей: «Смотрите, две недели с парохода, а говорит по-настоящему, как люди говорят». Дни проходят для меня в назывании предметов их новыми именами. Я испытываю радость узнавания, когда я запомнил еще одно новое слово. Вот в руках у Кымеулина связка узеньких нерпичьих ремней. На конце каждого привязан небольшой камень. Это приспособление для ловли живыми уток и гагар. «Утучья закидушка» – как говорят анадырские казаки. Она называется «эпплекетыт».

– Яанга-хоу-хоу-хоу-хоу! – кричит Кымеулин и закидывает эпплекетыт в воздух. Он взлетает высоко вверх, рассекая скученность птичьей стаи. Здесь он развертывается раскидистым каменным фейерверком и начинает падать вниз, по дороге захватывая и захлестывая какую-нибудь из птиц, обмотав тушку со всех сторон.

Это детская охота. Взрослые стоят у входа в свои яранги, легко опершись на винчестеры. Винчестеры далеко и метко бьют. Мужское дело – охота. Женское дело – шитье одежды, дети, уборка яранги. Женщины не должны трогать охотничьи орудия. Они для женщин табу, как сказали бы этнографы. Я видел только одну женщину, которая уходит на охоту вместе с мужчинами. Ее имя – Пангай. Она носит мужскую одежду, по-мужски бреет макушку и говорит на мужском языке. Но она кщикищгищенг – женщина-шаман, дух превратил ее в мужчину.

Чукотский язык очень труден. В нем – обилие сложных и неясных для меня форм, не имеющих аналогии в нашей грамматике.

Достаточно мне было научиться выражать на нем свои мысли и уметь следить за разговором, как я понял очень многое, что, конечно, осталось бы от меня скрытым, если бы я обходился одним английским для объяснения с туземцами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты) – так США назывались в русском языке до начала 30-х годов XX века.

2

Тан-Богораз Владимир Германович (1865–1936) – лингвист-самоучка, народоволец, больше десяти лет проведший в тюрьме и ссылках, – и блестящий ученый, общественный деятель, писатель, публицист и поэт. Пожалуй, можно сказать, что характер и убеждения Владимира Германовича определили его судьбу. На путь этнографа его привела революционная деятельность – и, не имея специального образования, он стал одним из величайших североведов первой половины XX века, чьи труды представляют научный интерес до сих пор.

3

Стеллер Георг Вильгельм (1709–1746) – немецкий врач, путешественник и ученый-естествоиспытатель, работавший в России, минералог, адъюнкт натуральной истории и ботаники Санкт-Петербургской академии наук (с 1737). Известен своим участием во Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга (1737–1742), первый европейский исследователь природы Камчатки и северо-западной части Америки.

4

Синклер-младший Эптон Билл (1878–1968) – американский писатель, выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики и социалистический деятель. Получил признание и популярность в первой половине XX века. Принадлежал к группе публицистов и журналистов – «разгребателей грязи», которые печатали в многотиражных изданиях обличения коррупции, фальсификации медикаментов, продажности стражей правопорядка и т. д.