Тихоокеанский дневник

В прошлом году в бухту Лаврентия (восемьдесят километров отсюда) совторгфлотский пароход завез рабочих и материалы для постройки культбазы. Там должны были возвести школу-интернат для чукотских детей, больницу на шестьдесят коек, ветеринарный пункт, курсы по обучению кустарным ремеслам. Здесь, в Уэллене, говорят, что в бухте Лаврентия все уже готово. Я решил обязательно съездить туда до прихода шхун Кнудсена.

…В Уэллене ясные белые ночи.

С океана ползет туман, обволакивает подошву Священной горы. На горе день и ночь сидит дозорный чукча, бессонными глазами глядя в море. Дозорный на горе – как капитан в штурманской рубке. В море идут моржи, направляясь к лежбищам Инчауна, скользят по воде белухи, нестерпимо сверкая блестящими животами, раз пять-шесть в день показываются киты, причесывая горизонт брызгами фонтанов и гребнями огромных хвостов.

Дозорный хрипло вопит:

– Самец-морж под ветром, проходит мыс Хребет-Камень. Эй, байдара, Гемауге и Каыге, выходи, бей, убивай, бей, убивай!

В здании Уэлленского РИКа помещаются квартиры сотрудников и маленькая тощая канцелярия. В канцелярии – два стола, пять стульев и ветхая пишущая машинка с отбитыми буквами. В официальных бумагах вместо «е» приходится ставить «ѣ», а вместо «и» – «i». Сначала это несколько затрудняло для меня чтение, но я быстро привык и освоился с этой своеобразной чукотской орфографией.

Сегодня я рылся в архиве Чукотского РИКа. Содержание его могло бы послужить материалом для отдельной книги. Я отыскал, между прочим, отчет о состязаниях туземцев в день десятилетия Октябрьской революции – стрельба из пращи, борьба охотников и бега женщин. Первым призом были дубовые полозья для нарт, стоимостью в десять рублей. Их выиграл Посетегин – северский чукча. Затем шел кулек муки 1-го сорта – семь рублей – эскимос Номек, и одна плитка жевательного табака 2 рубля 10 копеек – Уэнтэыргин. Между женщинами главные призы были распределены следующим образом: отрез на камлейку, стоимостью 5 рублей – Кильгинтеут, сахару-рафинаду 5 фунтов – метиска Кыммет, и мыла 5 фунтов – Этэтынга. Тут же был подшит счет на две банки жевательного табака и плитку кирпичного чая, выданные жюри состязаний, выбранному из стариков.

В отдельную папку переплетен протокол происходившего прошлой зимой Всечукотского съезда лагеркомов и резолюция первого у берегов Берингова пролива собрания женщин:

«Просiм у бѣлых людей, которыѣ прогнали солнцѣ начальнiка (царя), прiслать нам своѣго доктора, потому что нашi дѣти часто болѣют, просiм прiсылать достаточно содовых галѣт i хорошѣго матѣрiала на камлѣйкi».

И еще:

«Уполномочѣнному чукотского рѣвкома. Заявлѣнiѣ. Проciм разрѣшѣнiя удушiть нашу тѣтку, старуху Эттынгѣбут, по ѣѣ собствѣнному жѣланию. У нас ѣcть закон – старiков убiвать. Она больная, нiчѣго нѣ ѣст, работать нѣ можѣт. Всѣ врѣмя плачѣт, просiт iсполнiть над нѣй закон. Чукча Тэнана, Тэнаургiн, Тэналiк руку прiложiл. За нѣграмотностью составiл заявлiнiѣ промышлѣннiк Саропук».

Резолюция красным карандашом:

«Старуху удушить. 12 марта 1923 года».

А! Это знаменитый случай, о котором мне рассказывали в Петропавловске. Гражданин А. Д. Ч., наложивший эту резолюцию, – уроженец Петропавловска, из старой камчатской семьи скупщиков мехов. Когда до Камчатки дошло известие о его «чукотской политике», он был арестован и увезен в Петропавловск. Там он говорил: «Да, теперь я признаю, что был неправ. Это, с моей стороны, был хвостизм – соглашаться на просьбу чукчей. Но с другой стороны, это было постановлением их общего собрания, и, кроме того, старуха мне бы житья не дала, если бы я не разрешил ее удушить. Они считают, что тот, кто погиб таким образом, немедленно попадает в подземную тундру, и там у него будут олени, хорошая яранга, подручные охотники».

Я вычитал у Стеллера[3], в немецком «Описании земли Камчатки», следующее о религиозных представлениях современных ему камчадалов.

В подземном мире люди живут так же, как и на земле, строят хижины и амбары, ловят рыб, зверей и птиц, едят, пьют, поют и танцуют. Так как под землей меньше бурь, снега и все имеется в изобилии, то жить там гораздо приятнее, чем на Камчатке. Величайшее счастье, которое может выпасть на долю человека, – это быть съеденным хорошими собаками, так как тогда он наверняка попадет в подземный мир. Главный бог камчадалов – Кутка, творец неба и земли. Однако они не считают его заслуживающим почитания, никогда не обращаются к нему с просьбами и не благодарят его. Наоборот, ни над кем они не потешаются больше, чем над своим творцом Куткой. В их рассказах он всегда изображается как величайший пакостник и содомит. Если бы он обладал мудростью, говорят они, то создал бы мир гораздо лучше, не воздвиг бы столько гор, недоступных скал и непроходимых тундр, не создал бы таких быстрых и мелких рек, не допускал бы продолжительных буранов. Все это произошло по вине его глупости и недомыслия.

Я присматриваюсь к странной жизни чукотского селения. В Уэллене всего сто сорок восемь жителей – восемь русских, сто двадцать пять чукчей и пятнадцать эскимосов. Чукчи Уэллена – все бывалый народ, часто видят русских и американцев, слыхали о многом. Их на мякине не проведешь. Русские в отношениях с ними делают ошибку, считая их более простодушными, чем они есть. Чукчи часто пользуются этим.

Особенно это заметно по тем, кто бывал в Америке и говорит по-английски. Они усвоили в своих разговорах тон, принятый американцами, – признание превосходства белых людей перед цветными. Само слово «белый человек», употребляемое здесь, необычно и враждебно звучит для моих ушей.

Ко мне каждый день повадился приходить Мээв – сухощавый, пожилой охотник, с лицом, пересеченным шрамом. В его рассказах я впервые встретился с возвеличением белых людей, «которые много умные, шибко богатые, сильно счастливые, знают, как спасти душу цветных людей, умеют верить в доброго бога».

Мээв является в канцелярию РИКа, где я сплю на столе, и, закурив трубку, садится рядом со мной на стул. Эти визиты вначале вызывали у меня недоумение, потому что его разговоры в конце концов сводятся к одной теме: «Белые люди все хитрые, они много едят и мало работают. Чукчи всегда работают, работают, работают и часто голодают. Если белый человек спит с чукотской женщиной – это хорошо. Сделает чукчанке брюхо – это тоже хорошо. Чукча любит, если его сына помогал работать белый, – сын будет богатый. Чукотские женщины очень любят белых. Ух как любят! Тебе, пока живешь здесь, надо взять жену – будет тебе варить мясо, стирать белье. Хорошая пестреная баба – чистая камлейка, на лице синий рисунок, длинные волосы, жесткая, как нерпа».

Наконец, прискучив его болтовней, я спросил у Мээва:

– Зачем ты мне это говоришь?

По-видимому, это было невежливо – я не должен был его об этом спрашивать. Он рассердился, угрюмо задымив трубкой.

– Ты – очень плохой. Не хочешь мою дочку – отчего не сказал сейчас. Все равно возьмет ее белый человек. Сам Чарли Карпендель хотел ее – я не отдал. Однако разве ты не понимаешь, о чем я говорю? Все равно как маленький ребенок.

И он тотчас ушел. Я не мог его удержать никакими уговорами. После, когда я шел берегом лагуны, мне показали его дочь. Она кормила собак возле яранги Мээва. Увидев меня, она сделала сердитую гримасу и, ковыляя, вошла в ярангу. Я заметил, что она слегка прихрамывала. У нее было довольно миловидное лицо с синей татуировкой и мелкими, не очень выразительными чертами.

За восемьдесят – сто лет, в которые белые люди посещают берега этой земли, чукчи приучены отдавать своих дочерей белым. Тут возникла своего рода проституция. Чукчи отвозят своих женщин прямо на борт приходящих кораблей, рассчитывая получить от матросов подарки. Прежде часто китоловные шхуны, уходящие на промысел в полярное море, забирали в кубрик на сезон «для варки пищи» несколько чукчанок и, возвращаясь обратно, высаживали их на мысу Дежнева, подарив отрез ситца и грошовые зеркальца.

На берегах пролива появилась целая раса метисов – полуамериканцев, полурусских, полунорвежцев, полукавказцев, с чуждым этой стране обликом и цветом глаз. Они живут, одеваются, работают, говорят как чукчи. Туземцы не отличают их от себя.

Чукчи очень мало ревнивы и почти никогда не ссорятся из-за женщин. Разве какой-нибудь очень молодой юноша, который недавно взял жену и все время ходит за ней, нюхается (вместо поцелуя туземцы прикладываются нос к носу и втягивают в себя воздух; это называется «мук-вэтхан»). Много раз, на моих глазах, чукчи посылали жен и дочерей в РНК – может быть, русские согласятся взять их и дадут подарки – галеты, сахар, табак. Больше всего чукча хотел бы водки, но это невозможно – русский не даст, побоится.

Между собой у чукчей существует групповой брак, называющийся «нэуа-туумгин». Мужчина, имеющий жену, приходит к другому. Говорит: «Я твой туумгетум (товарищ). Хочу быть твоим побратимом». – «Ладно, приходи сегодня спать с моей женой, только выстриги себе на волосах челку, чтобы плохой дьявол не унес моих детей». И побратим приходит ночевать к жене своего друга, а назавтра в свою очередь он зовет нового «нэуа-туумгетума» к своей жене. Многие чукчи многоженцы, и тогда они стараются выбрать побратимов, у которых также есть несколько жен.

Брак для них понятие главным образом экономическое. Целомудрие невесты, конечно, не играет никакой роли, если она хорошая работница, умеет дубить кожи, шьет торбаза, камлейки, чижи (меховые чулки), варит пищу, не устает от беготни, быстро может поставить полог, свежует убитых животных. Тот, кто хочет жениться, должен два года отработать в яранге ее отца. Это считается справедливым – ведь отец лишается работницы в доме.

Мой приятель Кыммыиргин, о котором я упоминал в дневнике, рассказывал мне историю своего брака. Это был первый советский брак на Чукотке. Кыммыиргин считает себя комсомольцем и, единственный на полуострове, свободно может объясняться по-русски. Кроме него говорит по-русски еще Тэыринкеу, о котором я также писал, но он сейчас в Петропавловске. Кыммыиргин, опять-таки первый из чукчей, проучился целую зиму в Хабаровске, в педтехникуме. Его вывез уполномоченный комитета Севера, приезжавший сюда с одним из пароходных рейсов в прошлые годы.

Кыммыиргин уговорил шестнадцатилетнюю девушку Шойгынгу уйти из дома ее отца и отказаться отрабатывать брак. Чукчи пришли жаловаться в ревком, где, разумеется, получили ответ, что, если девушка ушла от отца по своему желанию, никто не имеет права вернуть ее силой. Отец Шойгынги напился пьян и, выйдя на середину селения, начал орать, что убьет проклятого бездельника, который не хочет работать за жену. На следующий день он взял бубен и колотушку и начал шаманить над куклой, изображающей Кыммыиргина. Куклу вырезал Хальма, знаменитый уэлленский мастер фигур. Рассерженный отец всячески истязал куклу Кыммыиргина, и, когда он, весь потный и усталый, кончил свой шаманский сеанс, все чукчи деревни пришли к убеждению: «Теперь, наверно, Кыммыиргину будет плохо и жене его плохо». После этого Кыммыиргин прожил с женой целый год в согласии и без ссор, но потом, по-видимому, заклятье начало действовать. Кыммыиргин решил, что чукчанка-жена ему не пара, а ему надо ехать опять в Хабаровск и жениться на русской. Там русские женщины очень любят чукчей. Гуляешь по улице – зовут тебя к себе и только просят подарить одну бумажную монету. Когда у Шойгынги родился ребенок, Кыммыиргин отослал ее обратно к отцу.

Я продолжаю каждый день, по нескольку часов, занятия чукотским языком. Я узнал от М., что шхуны Кнудсена еще не скоро придут на Чукотский берег. Они не приходили в Ном на Аляске, где должна была происходить перегрузка. Дело в том, что всякое судно, направляющееся в Ном, должно завернуть за мыс Нортон, видный с Дежневской фактории (в пятнадцати милях от мыса Дежнева, к югу, в селении Кенгыщкун). Дальнозоркие чукчи, если увидят шхуны Кнудсена, направляющиеся в Ном, сейчас же сообщат об этом в Уэллен.

Остается терпеливо ждать.

Сегодня произошло выдающееся событие в уэлленской жизни. На рассвете меня разбудил визгливый и длинный гудок. Звук был хриплым, надрывно сипел и, казалось, вырывался с усилием, стараясь сделаться резким и ясным. Я выбежал из дому, растерянный спросонья и не зная, что думать. Какой это может быть пароход? Второй чукотский рейс назначен Совторгфлотом на осень. Неужели это американский пароход? Однако, выбежав на берег, я с удивлением узнал пароход «Улангай», привезший меня сюда. Он вернулся, оказывается, из бухты Лаврентия, получив радиограмму из Петропавловска – довыгрузить товары для организованного в Уэллене кооператива.

О береговую гальку разбивались, обрушиваясь с грохотом камнедробилки, саженные буруны… Дул ровный, как в трубе, ветер, с тайфунной быстротой каждый час меняя направление. Чукчи выбежали на берег, натянув на себя желтые парки из прозрачных, как пергамент, тюленьих кишок. Женщины, переваливаясь как утки, спешили из своих юрт, поправляя на ходу новые камлейки.

Позже всех вышел на берег Франк – крепкий, седоусый чукча в американском кепи и с коричневой обкусанной трубкой в зубах. Его имя было Уммка-Белый Медведь. Он стал называться Франком после поездки на ваттенберговской шхуне в Сан-Франциско.

Он член Далькрайисполкома и в 1926 году единственный из народа чукчей был в Москве. Рассказывает: видел великие поселки русских. Ездил в движущихся домах (поездах), вел разговор с начальником Калининым – все равно как сейчас с вами, видел парады – там людей все равно столько, сколько в речке бывает рыбьей икры. Он умный старик. Обладает большим авторитетом среди чукчей и, говорят, укрепляет его шаманскими сеансами – бубном и вызыванием духов.

Я спрашивал у Франка, верит ли он в шаманство и как он поступит, если заболеет, – пойдет к русскому доктору в бухту Лаврентия или начнет шаманить? Он отвечает уклончиво: «Конечно, русский доктор – хорошо. Только чукче он не годится. Если бы он ел пищу русских, тогда ему доктор – хорошо. Но чукча ест другую пищу: сырое мясо, моржовину, оленя, китовый жир. Ему и доктор нужен другой. Ему бубен – хорошо».

Франк вышел на берег, чтобы принять товары для кооператива. Кооперативом заведует неграмотный чукча Гемауге, отмечающий на бирке количество отпущенных патронов и чаю и число принятых песцов, нерп, сиводушек и никогда не ошибаясь.

Над РИКом взвился красный флаг, приветствуя пароход. Катер привез к берегу два больших плоскодонных кунгаса с грузом. По тонким, качающимся доскам кунгасов сбежала команда грузчиков, таща на спине огромные тюки. За ними на берег вышло несколько матросов с «Улангая», свободных от вахты.

В этот момент я почувствовал себя береговым человеком, в течение многих месяцев не видевшим людей с материка. Лица матросов «Улангая» показались мне незнакомыми, настолько они выглядели чуждыми и непричастными к этой береговой жизни.

Они пялили глаза на странные одежды чукчей из выдубленных звериных шкур, на их обнаженные головы с выбритым теменем, их смуглые руки, неуклюжих их женщин, убогую тундру, мрачные скалы, низкие шатры, теряющиеся в туманном сумраке. Они бродили по селению, громко смеясь и указывая пальцами на туземцев, видевшихся им грязным и бессловесным народом.

– Эй, кобылка, беги к этой горе, чукчи складывают сюда своих мертвецов. Здесь мы в прошлом году нашли разрисованные мамонтовые бивни.

Это был молоденький кочегар, живой и предприимчивый. Он бежал к подножию Священной горы. За ним бежали остальные. Гора подымалась над поселком, уныло и невыразительно зияя разрытыми боками. На вершине горы были камни, ямы и кусты. Сюда чукчи кладут раздетых мертвецов, не зарывая их в землю. Их кости растаскивают песцы и волки.

В голых, как высохшие змеи, ветвях надмогильного куста висел маленький чукотский идол. Обтертый руками желтый божок, веселый, как флюгарка, был выточен из моржового зуба и изображал плоское раскрашенное лицо. Привешенный к кусту на крепком нерпичьем ремне, он качался, поворачиваясь из стороны в сторону. Он крутился, глядя на пять сторон света (чукчи считают, что их пять, а не четыре), пять ветров, пять румбов мира. Упрямый, старый божок. Он ни за что не хочет уступить свою тундру натиску новых людей. Его имя Ханендотлин, что значит полдень и юг…

Морж для береговых чукчей – конь для бедуина, олень для кочевника-чаучу. Без моржа нельзя себе представить существование береговых. Моржовое мясо едят вареным, жареным, сырым, свежим, парным и, наконец, загнивающим. Из моржовых шкур делают лодки, крыши и стены для яранги, подошвы для мокасин, женские штаны, пояса и барабаны. Моржовые жилы служат нитками. Американские фабричные нитки и веревки не могут выдержать с ними конкуренции, когда, например, нужно подшить торбаза, чтобы они не разлезались от сырости, или скрепить парус. Из кишок моржа шьют прозрачные непромокаемые рубахи-дождевики.

Гребич пригласил меня поехать с ним поглядеть большие лежбища моржей у селения Инчаун, возле мыса Инцова. Гребич только что вернулся оттуда, и в тот же день мы с ним подружились, болтая, как старые приятели. Его товарищ Прокопов приехал вместе с ним, и, пробыв в Уэллене всего один час, отправился вдоль берега в лодке к мысу Дежнева. По постановлению РИКа он будет теперь учительствовать в Наукане. Прежний науканский учитель остается в Уэллене на должности инструктора кооперации. Гребич работает учителем чукотской школы в Уэллене. Он же, кроме того, ведает метеорологической станцией, наблюдения которой раз в год отправляются во Владивосток.

После приезда Гребича я переселился из РИКа к нему в школу. И Гребич, и Прокопов – ленинградцы. Обоим по двадцать три года. Гребич рассказывал мне вчера вечером историю того, как они попали сюда. Он бубнил над моим ухом, пока я окончательно не заснул. Помню только о каких-то Тамаре и Леле и о том, что они больше не собираются в Америку, а раньше собирались.

– По дороге в судовой библиотеке я прочел Эптона Синклера[4] и убедился, что в Америке слишком большое социальное неравенство и вообще подкупный режим. Мы с Прокоповым постановили в четыре года скопить себе из жалованья денег и тогда кончать вуз по техническому. Выписали даже по радио книги. Если в будущем году дойдет сюда пароход, мы получим физику Хвольсона и математику Жуковского, и тогда – барабань хоть сто лет… Считайте: я выколачиваю жалованье по ставке сельских учителей в полярных областях – сто восемьдесят рублей в месяц. Тратить здесь некуда. С осени только берешь аванс и покупаешь рублей на восемьсот вещей и продуктов на весь год в фактории. Таким образом, тысяча триста рублей остается в кармане. В четыре года – пять тысяч двести рублей. Вот вам и вуз, и не надо стипендии, и можно существовать первые годы, пока не наработаешь стажа. А когда мы ехали сюда, то, сказать правду, обязательно думали махнуть в Америку. Черт с ней, в конце концов, с Америкой. Пусть туда едут джеки.

Джеками он называет беглецов в Америку, которые время от времени появляются у Берингова пролива в расчете на легкую переправу. Среди них – бывшие торговцы, ненавидящие новые порядки, укрепившиеся на дальневосточном приморье. Иногда это просто бродяги, беспокойные авантюристы, которым тесно в пределах одного государства. Таким был Найденов, уехавший в прошлом году в маленькой лодчонке из Наукана в Ном. Он пришел пешком из Анадыря в Уэллен, не имея ни копейки денег в кармане. В пути он пользовался гостеприимством чукчей-оленеводов, принимавших его и давая в дорогу куски вяленой оленины. В Уэллен он пришел ночью и поселился у какого-то чукчи. На следующий день тов. Н., председатель РИКа, был несказанно удивлен, увидев в поселке незнакомого русского. На все вопросы Найденов отвечал: «Я путешественник, иду пешком из Анадыря в Бразилию и на Огненную Землю».

Менее безобидным типом джека был Фалькевич, приехавший два года назад на Чукотку в качестве фельдшера. Он начал с того, что открыл здесь «полярно-тропическую желтую лихорадку», о чем и отправил на собаках сообщение в Анадырь. Пустив этим пыль в глаза своему начальству, он дождался мая – месяца штилей, делающих переезд через пролив почти безопасным, – и бежал на мыс Принца Уэльского, оставив Чукотку без медицинской помощи.

Инчаунские лежбища находятся километрах в тридцати на запад от Уэллена, по дороге к мысу Нэтэк-кен-гыщкун (по-русски он называется «Сердце-Камень»). Чтобы поехать туда, нужна хорошая байдара. У Гребича есть крохотная байдарка, сшитая из одной шкуры, натянутой на деревянный остов. Но эта байдарка хороша только для прогулок по лагуне, до устья пыльгина (горла лагуны). Нужно особое «шестое чувство» равновесия, чтобы плыть в такой байдарке.

Я пробовал сесть в нее и сейчас же опрокинул. В байдарке Гребича приходится рассчитывать каждое движение, нельзя даже повернуть головы. Если сунешь руку в карман за платком, надо сдвинуть все тело, чтобы восстановить центр тяжести.

Мы зашли в ярангу Хуатагина, который обещал дать свою байдару для поездки в Инчаун. Яранга была низко врыта в землю. Из черной дыры, обозначавшей вход в нее, выбежала смуглая и грязная чукчанка, сбивая гибкой длинной палкой снег, выпавший за ночь и застрявший в складках наружных шкур. Она была в раздутых и потертых меховых штанах, с непокрытой головой, в сапогах и в рукавицах. Это была Уакатваль, вторая жена Хуатагина. Она кормит грудью четырех детей. Старшему из ее младенцев десять лет, и он бегает с кожаной пращой по ветровому взморью, попадая в гагар, в горы и в облака. Хуатагин и Хиуэу были на охоте.

Задняя половина яранги разделена на несколько крохотных пологов – меховых клетушек, служащих чукчам спальнями. Я откинул переднюю шкуру одного из пологов и вполз внутрь. Внутренность полога встретила меня едким аммиачным запахом и душной теплотой ночного человеческого логова. На оленьей шкуре стояли плоские чугунные плошки с нерпичьим жиром, в которых горели ярким желтым светом фитили из болотного мха. Возле плошек спала голая коротконогая девушка, подложив под голову руку

– Огой! Я пришел! – закричал Гребич. – Здорово, Нгаунгау, давай нам байдару – ехать в гости к моржам.

Девушка проснулась, и, натянув на себя через голову длинную камлейку, выползла из полога. Она достала из тайника в яранге две пары весел – пару больших и пару подгребных.

Байдара Хуатагина была поднята на высоких шестах, вбитых в землю. Кожаные лодки нельзя оставлять на земле. Вернувшись с морской охоты, чукча прежде всего подвешивает байдару на воздух, чтобы она быстрее просохла и чтобы ее не изгрызли собаки, для которых бока такой лодки – лучшее лакомство.

Через полчаса мы выехали в море. Кроме Гребича со мной ехали Та-Айонвот и Кыммыиргин, не раз бывавшие в Инчауне на лежбищах моржей. Мы взяли их для того, чтобы устроить, если будет возможно, морскую охоту.

В Инчауне было необыкновенное оживление. Все жители ным-ныма столпились на берегу. Косматые пучеглазые старухи с голыми руками прыгали по самому краю воды, глядя на огромный серый мыс, сползавший в море на западе от поселка.

Несколько человек помогали нам вытащить байдару на берег, хватаясь за кожаные ремни борта и весело и проворно входя по колено в ледяную воду. Кыммыиргин отыскал в толпе какого-то своего приятеля.

– Каккот! – окликнул он. – Мы здесь.

Подошел плотный коренастый человек с бритым затылком и глуповатым лицом.

– Реакиркын (чего хотите здесь)?

– Уанэуан, – сказал я, – ничего не хотим.

– Пынгитль-уинга? – спросил Кыммыиргин. – Нет ли новостей?

– Коло! Ух, много новостей! Сам пришел – длинноусый, клыкастый. С ним двадцать раз двадцать женщин с хвостами пришли.

– Моржи?

– Да, моржи. Оставайся здесь, Кыммеор, еще четыре дня. Будешь есть моржовое сердце, свезешь матери, будет кожа на обувь Лоэнгину.

Кыммыиргин оглянулся на меня.

– Не могу. Со мной русские. Думали поехать смотреть, как живут моржи. Надо их везти обратно.

Услышав о приходе семидесяти хвостатых женщин, я понял, что чукчи не разрешат нам близко подъехать к стаду. Хвостатые женщины – самки моржей. После их прихода чукчи стараются ничем не напоминать моржам о себе. Бывали случаи, когда старые моржи-секачи, услышав шум в селении, уходили и уводили все стадо. Жители Инчауна, живущие добычей с лежбища, в таком случае обречены на голод. Поэтому после прихода самок селение почти замирает. Никто не разводит огня. Строгий приказ совета стариков запрещает охотникам стрелять из винчестеров. В течение нескольких недель охотиться можно только с холодным оружием. Когда инчаунцы приезжали в Уэллен (если не ошибаюсь, это было в четверг), я записывал подробные рассказы о моржах и их жизни. Самым любопытным из них мне кажется один рассказ, записанный со слов Тынгеэттэна. Вот он:

«Каждое лето к мысу приходят моржи, и можно много убивать и много делать запасы. Моржи как люди. Они знают нас, а мы знаем их. Они согласны, чтобы мы забирали у них лишний народ, сколько нам нужно на зиму. Больше они брать не позволяют. Эгэ! Моржи хитрые. Ясно, они любят, чтобы уважали их закон. Есть в Инчауне один старик – хорошо знает закон моржей. Приходят моржи – тогда люди должны ходить тихо у себя в жилищах.