Там, где ты

– Секрет. Только ты не думай, что это всё. Пей чай и поедем обедать.

– А тебе не кажется, что ты… – начала я.

– Тороплюсь? Перегибаю? Наглею?

– Много говоришь, – я расхохоталась. Смех вырвался неожиданно, легко. Я не помнила, когда смеялась так в последний раз.

– Есть такое. Ну так что, идём обедать?

– Идём!

Я шагнула за ним, но почему-то обернулась. Пётр Семёнович стоял у окна и смотрел нам вслед. Не махал, не улыбался. Просто смотрел. С теплом и грустью. И не на меня, на Мишу.

Глава 3

Миша привёл меня в любимое кафе на первом этаже жилого дома. Когда увидела знакомую вывеску – старую, с облупившейся краской, – на мгновение замерла. Это было слишком точно и неожиданно. Я бывала здесь часто – кормили вкусно, но главное, здесь всегда было тихо. Никто не подходил с навязчивым "что будете заказывать?", не включали музыку, чтобы заглушить чужие разговоры и не торопили с уходом. Идеальное место для того, кто хочет есть, а не общаться. Здесь я могла быть невидимой.

Михаил выбрал столик у окна, тот, за который обычно садилась я. Тот самый – с видом на улицу и в стороне от остальных посетителей. Меня вновь замурашило от очередного совпадения, а внутри что-то сжалось – не от страха, а от необъяснимого ощущения, что этот мужчина меня знает.

Разместившись напротив друг друга, оба машинально потянулись за меню. Когда наши руки встретились над стопкой карточек, прикосновение тёплых пальцев оказалось неожиданно приятным. Слишком приятным для случайности. Миша улыбнулся, словно ничего не произошло, и, взяв верхнюю карточку, протянул мне. Я несколько раз глубоко вдохнула, но сердце всё равно не желало возвращаться в привычный ритм, а буквы перед глазами никак не складывались в слова. Смотрела на меню, но видела его лицо – серые глаза, мягкую улыбку, родинку над бровью и лучики морщинок. Этот мужчина и манил, и настораживал одновременно. Опустила карту и посмотрела на Михаила в упор, намереваясь спросить, не сталкер ли мой новый друг. Я уже набрала побольше воздуха…

– Ты всегда такая собранная? – опередил он.

– Всегда, – ответила и нахмурилась. Не люблю, когда меня пытаются раскусить. Но он смотрел не с вызовом – с интересом.

– А дома?

– Что – дома?

– Тоже всё контролируешь?

– Дома пью чай, смотрю на огонь и ни с кем не разговариваю, – я нахмурилась. Но происходящее меня не отпускало. Чувствовала, что теряю контроль, и это пугало больше, чем его вопросы.

– Ань, что-то не так? – он протянул руку и на сей раз коснулся моих пальцев намеренно. Его ладонь была сухой, тёплой, и от этого прикосновения по руке снова побежали приятные мурашки.

Я напряглась, ожидая привычной тревоги, но её не было, и я наконец задала вертевшийся на языке вопрос:

– Откуда ты знаешь про это кафе?

– Я здесь живу, – он обезоруживающе улыбнулся. – Прямо в этом доме, на пятом этаже. Это любимое кафе моего отца, – он сказал это так буднично, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся, но я почувствовала за этими словами что-то большее – память, привычку, которую он не хотел отпускать.

– А столик?

– Что столик? – Миша непонимающе уставился на меня.

– Почему выбрал именно этот столик?

– Так остальные заняты.

Я обернулась. Действительно, сегодня в кафе было битком. За каждым столиком сидели люди – одни обедали в одиночестве, другие что-то оживлённо обсуждали, кто-то не отрывал взгляда от телефона. На кухне звенела посуда, пахло свежим хлебом и кофе. Здесь никогда не было столько посетителей. Какой-то чудной день.

– А я и не заметила, – щёки залил горячий румянец. Обычно я внимательна к такому – занятые места означают шум и толпу. Но сегодня, видимо, я не видела ничего, кроме Михаила.

– Признайся, я просто слишком хорош, чтобы ты могла думать о чём-то ещё, – Миша поиграл бровями и улыбнулся. У него была улыбка, которая складывалась из морщинок у рта и у глаз – не заученная, не дежурная, а настоящая. Такая бывает у людей, которые умеют радоваться простым вещам. И я поймала себя на том, что смотрю на эту улыбку.

– Интересно, а самоуверенность лечится? – я покачала головой, стараясь не рассмеяться.

– Сомневаюсь, – он не сводил с меня глаз. – Готова сделать заказ?

Я кивнула, и Михаил подозвал официанта. Без раздумий выбрала тыквенный суп и чай, а Миша заказал стейк и кофе. Сегодня здесь всё было иначе. Запах хлеба и корицы был сильнее, свет настольных ламп – теплее, и я впервые за долгое время не торопилась уходить.

Пока мы ели, Миша рассказывал про свой объект – старый дом с трещинами в фундаменте и про несговорчивого хозяина. Он говорил увлечённо, жестикулируя, и я видела, как загораются его глаза, когда речь зашла о работе. Он любил своё дело – это было понятно. А я слушала и думала о другом. О сне, который был слишком реальным. О чашке со снеговиком, которого не было. О фотографии родителей на камине. Я не помнила, когда её туда поставила. И о мужчине напротив, который привёл в любимое кафе.

«Странно это всё, – сказала себе. – Надо бы выспаться».

Миша всё говорил-говорил, а я смотрела на его руки – сильные, красивые, с длинными пальцами. Странно: у строителя руки обычно с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть до конца. С мозолями, трещинками… У него же кожа была чистой, ухоженной, и я невольно задумалась: чем он занимается на самом деле?

– Ты точно строитель? – выпалила я.

– Точно, – он наклонил голову набок. – Но сам редко работаю, если ты об этом. Я ищу клиентов. Договариваюсь, обсуждаю детали, подписываю бумаги. А потом ещё переделываю их по три раза, потому что заказчики вечно хотят «как в прошлом году, но подешевле». Половина моего дня – это звонки и электронные письма с вопросительными знаками. И знаешь, что самое сложное? Не построить, а получить подпись заказчика на последней странице.

Михаил улыбнулся, и я поняла: он не хвастается, он просто делится тем, что его занимает. Без игры, без претензий.

– Ясно, – я потупилась и продолжила допрос: – Почему ты меня пригласил?

– Ты очень серьёзная, и твои глаза, – синие, необыкновенные – были такими печальными… – его тон подкупал. Обычно я не верю в такие слова – они кажутся заученными, но Миша смотрел на меня так, будто говорил от самого сердца. – Мне хотелось, чтобы ты улыбнулась.

– У тебя почти получилось.

– Почти? – его брови взметнулись. – Это значит, что нужно увидеться снова.

– Не думаю…

– Я много говорю, да? Обещаю, что в следующий раз буду молчать, чтобы ты не переутомлялась.

– Поздно, – ответила и всё же рассмеялась. Его искренность разоружала. Я привыкла к людям, которые чего-то просят, что-то хотят, играют роли, а он просто был рядом. Ничего не требуя. – И скольких девушек ты взял в оборот своей болтовнёй?

– Надеюсь, только тебя.

Хотела съязвить, сказать что-то колкое, вернуть дистанцию между нами, но не смогла. Потому что Миша говорил так просто, без пафоса, без игры. И я поверила. Что совсем не похоже на меня. Я не верю первому встречному, даже если он кажется милым. Но здесь, в этом кафе, с этим мужчиной, я чувствовала себя не как на первом свидании, а как дома.

– Итак, я улыбнулась. Что дальше?

– Дальше – ты рассказываешь, почему стала оценщиком.

– Да что тут рассказывать? Мне нравится, когда всё по полочкам. Цифры, факты, чёткие границы. Оценка – это про правду. Не о том, кто громче кричит, а о том, сколько на самом деле стоит ущерб. В этом мире и так слишком много эмоций. А я могу просто посчитать. Ни слёз, ни драм. Только по делу, – яговорила это так, будто оправдывалась. И сама это чувствовала. Зачем я ему всё это объясняю? Почему мне так важно, чтобы он понял?

– Опять же, никто не мешает и не перебивает?

– Ты понял суть, – я опустила глаза, стараясь не выдать себя.

– А если перебью я?

– Попробуй, – я всё же улыбнулась. Не из вежливости – по-настоящему…

Мы проговорили почти час. О работе, о привычках, о том, почему он стал строителем. Миша оказался удивительно лёгким собеседником – не задавал лишних вопросов, но слушал так, будто каждое моё слово имело значение. Я рассказывала ему, что люблю огонь в камине, что не выношу шума в офисе и что мой любимый чай – только с бергамотом. А он был внимателен, улыбался, и я чувствовала: ему действительно интересно.

Когда мы вышли из кафе, уже смеркалось. Небо над крышами стало тёмно-синим, почти чёрным, и в нём зажигались первые звёзды. Уличные фонари горели, разливая жёлтый свет по хрустящему снегу. Миша шёл рядом молча, и это молчание не давило. Оно было тёплым, как свет фонарей.

– Садись, я подвезу тебя домой, – сказал Миша, открывая дверцу своего авто. Я заметила его машину только сейчас – серый внедорожник, без единой снежинки на капоте, будто только что с мойки.

– Моя машина здесь. Забыл? – я кивнула в сторону стоянки, где "ласточка" одиноко стояла в опустевшем ряду, припорошённая свежим снегом.

– Тогда просто провожу.

Мы шли медленно. Снег под ногами скрипел, где-то вдалеке лаяла собака. Окна соседних домов переливались новогодними гирляндами. Казалось, весь город замер в этом декабрьском вечере, наблюдая за нами.

Я смотрела на одинокие снежинки. Их было немного, и в искусственном свете улицы каждая казалась серебряной пылинкой, повисшей в воздухе. День и правда сегодня был необычным. И завершался он тоже не так, как всегда. Рядом шёл мужчина, случайный, едва знакомый. Но он запал в душу с первого взгляда, с первого его слова, с лёгкого дыхания за спиной. Миша был… уютным. Таким, рядом с которым можно молчать и чувствовать себя в безопасности. Готова ли я к такому повороту в своей жизни? Определённо нет. Но хочу ли попробовать? Хочу. И это осознание пугало меня больше, чем любые странности этого дня.

– Анна, – тихо произнёс, когда мы остановились у моей машины.

– Ммм?

– Я хочу тебя увидеть снова, – он смотрел пристально, с надеждой. И в его глазах не было игры. Только искренность, которую невозможно было ни с чем спутать.

– А если я откажусь?

– Тогда я скажу Петру Семёновичу, что в его ванной надо менять не только стены, но и трубы. И мне, уж поверь, обязательно потребуется твоё экспертное заключение, – он улыбнулся. – Да, я солгу. Но я пойду на это ради встречи с тобой.

– Ты не отступишь?

– Даже не сомневайся, – кивнул Миша. – Как насчёт завтра?

Я молчала секунду. В голове пронеслось: «Ты с ума сошла. Ты не знакомишься на улице. Ты не ходишь на свидания. Ты не любишь людей». Но сердце билось по-другому. И я слушала его. Потом достала телефон и протянула ему:

– Вбей свой номер.

Он записал цифры, вернул телефон и, не прощаясь, пошёл в сторону своего автомобиля. Провожала его взглядом: ждала, что Миша повернётся и скажет, что будет ждать звонка. Только он шёл, не оборачиваясь. И от этого почему-то хотелось улыбаться ещё больше. Воздух был морозным и колючим, но внутри меня разливалось тепло, будто я выпила не чай, а глоток лета. Смотрела, как его фигура удаляется, уверенная и спокойная, и впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы день заканчивался.

Припарковавшись через час у дома, сама не зная почему, обошла машину и присела, внимательно осматривая бампер. Провела пальцами по металлу – он был ледяным, гладким, без единой царапины. Ни малейшего изъяна. Остатки тревоги после утреннего пробуждения уже давно растаяли, но реалистичность сна не давала покоя. Я помнила каждое ощущение: как подушка безопасности ударила в лицо, как в салон ворвался морозный воздух, как звучал в трубке голос диспетчера. Яркие сны у меня бывали и раньше. Но таких, где я погибаю, никогда. Видимо, поэтому и зацепило.

Дома разулась, повесила пальто и, следуя привычному ритуалу, поставила чайник. Через пятнадцать минут в камине потрескивал огонь. Языки пламени лизали поленья, завораживая своим танцем. Медленно опустилась в кресло и обхватила ладонями горячую кружку. Сладковатый запах дыма смешался с бергамотом... Наконец-то.

Сделав глоток, взяла телефон. Он записал себя просто «Миша». Отправить ему сообщение? Или не нужно? Может, он вообще ничего не ждёт? Может, это всё было просто… не знаю.

Отложила мобильный, сделала глоток чая, и взгляд задержался на синем васильке. Красивый. С резными лепестками. При чём тут снеговик? Нужно это прекращать. Так и с ума сойти недолго. Закрыла глаза, вспоминая утро, и снова увидела снеговика – пузатого, в шарфе, с морковкой вместо носа. Когда вновь посмотрела на чашку, василёк был на месте. Ну вот, всё в порядке.

Тряхнула головой, будто пыталась избавиться от навязчивых мыслей, а после написала Мише: «Спасибо за чай. И за обед».

Отправила и тут же пожалела. Что он подумает?

Через минуту пришёл ответ: «Ты ещё не спишь?»

Чувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он тоже не спал. Хотелось верить, что наша встреча и для него была важной.

«Нет».

«И я. Не могу уснуть. Думаю о тебе».

Я не знала, что ответить. Как я могла ответить на такое? «Я тоже» было бы слишком. Слишком честно. Слишком рано. Слишком для одного дня. Внутри был хаос. Так много всего сегодня случилось. Положила телефон на подлокотник кресла и опять уставилась на пламя.

Тени на стене продолжали танцевать. Кроме одной. Она словно застыла в ожидании, пока я её замечу, а потом заплясала не в такт с остальными. Я смотрела на неё заворожённо – тень от огня, но какая-то неправильная, смещённая, словно она жила своей жизнью. Невесомая, как солнечный зайчик, и довольная, что её увидели, она брызнула яркими искрами и исчезла, растаяла, как мираж. От неожиданности перехватило дыхание. Я моргнула, не веря своим глазам. Но стена по-прежнему была пуста. Только огонь и я. Где-то внутри зашевелилась уснувшая тревога. Но, отмахнувшись от неё, выключила свет и пошла в спальню. Завтра будет новый день.

Глава 4

– Алло, – прижала трубку плечом и присела на пуф, чтобы натянуть зимние ботиночки. – Алло! Говорите громче!

– Пр…т, дочень…! А тепе… меня слы…? – голос прерывался, слова долетали обрывками, но этот голос я узнала бы из миллиона.

– Мама! – руки задрожали, а сердце заколотилось так, словно готово было выпрыгнуть. – Мамочка, это ты?

– Я, милая. Наконец-то дозвонилась. Теперь меня слышно?

– Да-да. Говори. Почему номер незнакомый? – в трубке трещало, и я затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово.

– Не важно, родная. Ты как?

– Всё хорошо. На работу собираюсь.

– Я рада… Очень рада, что вс… хорошо, – треск стал усиливаться. – Детка, у меня мало времени, поэтому слушай вним…льно. К тебе скоро приедет папа. Он хочет уговорить тебя переех… к нам, – голос матери дрожал, в нём чувствовалось не просто волнение – что-то похожее на страх, приглушённый расстоянием и помехами.

– Мам, ну мы же это обсуждали. Я не хочу уезжать. Вам и без меня есть о ком беспокоиться. Ленка же ещё с вами живёт.

– Сестра скучает по тебе… И я, – мама вздохнула. – … хочу сказать: не слушай отца, не поддав… на его угов…ры. У тебя там жизнь, дом, работа... – её слова пробивались сквозь шум, и я прикусила губу, чтобы не расплакаться в голос.

– Спасибо, мам, – по моим щекам катились слёзы: я тоже по ним скучала.

– Ты поняла меня?! – с надломом спросила мама.

– Поняла. Мамочка, всё будет хорошо. Думаю, папа не будет настаивать. Мы поговорим, он погостит у меня. А когда я пойду в отпуск, непременно к вам приеду.

– Родная, не торопись! Приедешь когда-ниб… Я люб… тебя.

– И я тебя, – прошептала в трубку. Но там были уже гудки.

Ещё несколько секунд держала телефон возле уха и смотрела в стену невидящим взглядом. В груди саднило, а я мысленно собирала себя по кусочкам. Чёртова связь! Почему же было плохо слышно? И почему папа вдруг сорвался ко мне? Ничего не понимаю. Обычно они предупреждали заранее, за неделю, за две. А тут – звонок с незнакомого номера, обрывки фраз, и мамин голос, тревожный, испуганный…

Встала с пуфа, мельком словила своё отражение в зеркале и шагнула к двери. Почему я такая бледная? Почти переступив порог, вернулась обратно и снова посмотрела на себя. Румянца на щеках, конечно же, не было. Кожа казалась фарфоровой, но это для меня нормально. Да и на фоне тёмных волос лицо всегда бледнее. Однако тени под глазами намекали на то, словно я не спала несколько суток. Так-так-так, в отпуск, видимо, нужно вырваться раньше, чем планировала. Тряхнула головой, отгоняя тревогу, и вышла за дверь.

***

Через два часа уже стояла на объекте.

– Дмитрий Саныч, я не буду ставить такую стоимость за квадрат стяжки, – ткнула пальцем в смету и нахмурилась. Он пытался задрать цену, но я не сдавалась. И так целый час. Чувствовала, как начинается мигрень, а цифры на планшете сливаются в одну бесконечную строку.

– Думаешь, испугала меня? А я тогда не буду брать этот объект. Пусть клиент потом плачет, когда полы треснут! – прораб поджал губы.

– Ты серьёзно? – я вздохнула. Нахальное упрямство Димы выводило из себя, не давая нормально работать.

Ну почему всегда попадается именно он? Несговорчивый и очень грубый, Дмитрий всегда старался завысить стоимость работ, хамил, давил и действовал на нервы. Голова трещала, ноги ныли, а ещё и половины дома не осмотрено. Поэтому, как только он вышел на перекур, быстро побежала по комнатам. Скользила взглядом по стенам, отмечая трещины и сколы, торопясь зафиксировать максимум, пока прораб не вернулся и не начал дышать в затылок.

– Привет, Дим. Чего кричишь? – когда раздался голос Миши, замерла на мгновение и прислушалась.

– Здорово! – Дмитрий смачно сплюнул и снова затянулся. – Да вот достала меня эта оценщица. Вечно ставит палки в колёса. Мне, по её мнению, что, зарабатывать не надо? Каждый раз недовольна, а сама ни разу в руках инструмент не держала. Трясётся над каждой копейкой, будто из своего кармана платить собирается.

– Да ладно тебе, Саныч. Сам же знаешь, что перегибаешь…

– Слушай, хоть ты не доставай. Я же не лезу в твою работу. Вон, смотри, – перешёл он на шёпот и указал рукой, в которой держал сигарету: – стоит фифа. Все бабы как бабы – борщи варят и детей рожают. А эта, видимо, недотрах…

Почувствовала, как кровь прилила к лицу – не от стыда, от злости. Слова хлестнули по самолюбию, но я сдержалась, чтобы не выбежать и не устроить сцену.

За спиной раздался шум. Резко повернула голову и опять промолчала, только уже от удивления. Одним ударом Миша уложил Диму на пол и навис над ним:

– В следующий раз думай, что говоришь…

– Ты у меня за это ответишь, – зло прошипел хам, держась за разбитый нос.

– Наплевать. Только ещё раз подойди к ней – и разбитым носом дело не закончится, – Миша выпрямился и улыбнулся. Но улыбка была недоброй. Видела, как его глаза потемнели, стали жёсткими, почти чужими – так меняется человек, когда в нём просыпается что-то хищное. – Вставай и проваливай! А насчёт объекта, – он повернулся ко мне и подмигнул, – теперь он мой.

Миша подошёл ближе:

– Привет, Анют, – он старался говорить, словно ничего не случилось, но было видно, как он сжимает и разжимает кулак. Тот самый, которым только что ударил Диму.

– Привет. А ты, оказывается, драчун, – я склонила голову набок. – Спасибо, что заступился.

– Жаль, что ты его слышала, – в его голосе прозвучала искренняя досада – он хотел оградить меня от этой грязи, но не успел.

– Да ладно. Это уже не первый раз. Обычно я сама ставлю таких на место. Просто сегодня ты меня опередил, – я усмехнулась. – И это было приятно. Честно.

– Он не только позорит нашу профессию. Он и как мужик полное гов…

– Стоп, – оборвала его. – Не надо, Миш.

– Не буду, – он подмигнул. – Долго тебе ещё?

– Минут двадцать, примерно.

– Хорошо. Подождёшь меня немного?

– А нужно?

– Нужно, – он кивнул. – За мою храбрость ты, как минимум, должна со мной пообедать.

– А максимум?

– Выйти за меня замуж, только и всего, – он лучезарно улыбнулся и ушёл.

Проводила его взглядом, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и лёгкое, такое, чему пока не решалась дать имя. Продолжала стоять в сторонке, но так, чтобы видеть Мишу. Он двигался уверенно, легко общался с заказчиком, и я поймала себя на том, что разглядываю его, как картину, в которой хочется найти скрытый смысл.

За прошедшую неделю мы виделись дважды. Один раз в кафе, за завтраком, и в кино, на дневном сеансе. Правда, фильм мы тогда так и не посмотрели. Сказав, что мне надо подышать, увела его из зала и потянула гулять по городу. Он не обиделся. Просто взял меня за руку и пошёл рядом. Мы бродили по заснеженным улочкам, разговаривали о книгах, о детстве, и я чувствовала себя незнакомой самой себе – той, которая способна на лёгкие, ни к чему не обязывающие прогулки.

За такой короткий срок этот мужчина странным образом стал мне настоящим другом… Наверное. Рядом с ним было спокойно, а когда от него приходили сообщения, ловила себя на том, что улыбаюсь. Всё это было… непривычно. Ведь я не схожусь с людьми за несколько встреч и не улыбаюсь просто так. Вообще.

Сейчас Миша стоял вполоборота и что-то обсуждал с заказчиком. В правой руке он держал бумаги, то и дело заглядывая в них и кивая в ответ собеседнику. И тут мой взгляд зацепился за руку с документами! Она была цела! А ведь я точно видела, что костяшки после удара были красные. Моргнула, пытаясь убедиться, что не ошиблась – но на его пальцах по-прежнему не было ни ссадин, ни припухлости. Я вздохнула и сделала шаг навстречу, чтобы посмотреть внимательнее, но Миша повернулся и вышел в другую комнату.

Через несколько минут, когда он вернулся ко мне, схватила его за руку. Сейчас отчётливо виднелся багровый кровоподтёк. Провела по нему пальцами, и Миша чуть заметно поморщился.

– Не переживай, заживёт как на собаке, – он перехватил моё запястье и потянул за собой. – Пойдём. Ты же на машине сегодня?

– Как всегда, – опустила взгляд на наши руки: проступающий синяк был на месте. – Почему спрашиваешь?

– Моя в ремонте, я сегодня своим ходом. И раз ты здесь, могу ли надеяться, что ты меня подбросишь?

– Ой, ну не знаю, – задумалась и поджала губы. Мне нравилось, как его пальцы переплетались с моими, и я не хотела их отпускать.

– Ань? – он остановил меня и встал напротив, заглядывая в глаза.

Миша нежно гладил мою ладонь. Каждое его движение было медленным, почти невесомым, будто он боялся меня спугнуть. Потом поднёс мою руку к самому лицу и поцеловал у основания запястья, где бьётся пульс. Губы были тёплыми, и этот поцелуй отозвался где-то глубоко внутри, в самом сердце, которое я считала давно замёрзшим.

– Если ты оставишь меня здесь одного, я умру. Пока мы рядом, я чувствую, что живу.

На мгновение опешила: так правдиво звучали его слова. А после увидела, как губы Миши медленно растягиваются в улыбке:

– Понимаю, с замужеством перебор, но неужели ты сможешь бросить человека, который так искренне защищал тебя в бою?

– Ну ты и балбес, – я улыбнулась. – Держи ключи и садись за руль.

– Ты не пожалеешь о своём решении, – ухмыльнулся он, открыл мне пассажирскую дверцу, и через несколько секунд мы уже выезжали с парковки.

– Что-то я мёрзну последнее время. Особенно левая рука немеет, – я стала растирать кисть. Кожа была ледяной, и согреть её не получалось – пальцы словно налились свинцом, перестали слушаться.

– Потому что в левой постоянно держишь планшет. Рука напрягается. Нужно разминку делать, как в школе, помнишь? – он подмигнул.

– Может, ты и прав.

– Я всегда прав, – он взял мои ледяные пальцы в свои. Его ладонь была сухой и горячей, от неё тепло разливалось по запястью и поднималось выше, к плечу.

– Миш, твоя рука, – я в ужасе смотрела, как его безымянный палец синеет на глазах. Кожа вокруг ногтя стала лиловой, почти чёрной, как после сильного ушиба.

– Знаю, – он вздохнул и припарковался. – Посидишь в машине или со мной пойдёшь?

– Куда? – оторвала взгляд от синяка и увидела, что мы приехали в больницу. – Конечно, с тобой.

– Не волнуйся. Сделают снимок. Думаю, ничего страшного, – он вышел из машины.

– Миш, ну почему не сказал, что сильно болит? А я тебя ещё и за руль усадила? – выскочила следом, чувствуя, как внутри разрастается тревога – та самая, которую не могла объяснить.

– Всё в порядке. Идём. Может, заодно и твою руку посмотрят.

Мы вошли в приёмный покой и остановились. Вокруг не было ни души. Тишина давила. В коридоре горел тусклый свет. Звук наших шагов метался от стены к стене, всё больше усиливаясь, будто в пустом зале. Машинально вцепилась в посиневшую кисть Миши, и он ойкнул.

– Прости, – я разжала пальцы. – Почему здесь никого нет?

– Не знаю, – он ободряюще улыбнулся. – Сейчас выясню. Ты присядь. Пойду врача поищу.

– Не хочу сидеть одна, – мне стало не по себе. Пустой коридор пугал меня больше, чем его раненая рука.