Там, где ты

Болконская

Там, где ты

Глава 1

Я возвращалась домой поздно вечером. Думала только об одном: упасть на свою огромную кровать и забыться сном. Подгоняемая этими мыслями, завела мотор, прогрела машину и медленно выехала с парковки. Быстрее бы в свой уютный дом. В тепло. Посидеть с чашкой любимого чая с бергамотом у открытого камина и наконец забыть суету последних часов…

Глава 1

Не могу сказать, что не люблю людей, но находиться несколько часов подряд в обществе очень болтливых заказчиков достаточно сложно. Кожей ощущаю, как они обволакивают меня голосами, историями, проблемами. И как из меня невидимой струйкой вытекает энергия: сначала тяжелеет голова, потом притупляется внимание, а в груди разрастается глухая, звенящая пустота. Наступает эмоциональное истощение. И когда всё вокруг начинает раздражать – слишком громкая кассирша в магазине, чужой смех в очереди, даже собственное дыхание кажется лишним, – мне нужна тишина. Полное одиночество. Комната, где не надо улыбаться, где можно просто сидеть, не думая о том, как выглядишь со стороны.

Именно поэтому я выбрала профессию, где контакт с людьми сведён к минимуму. Да – я интроверт. Да – многие меня совершенно не понимают. И да – мне абсолютно всё равно, что они думают. Пусть думают. Ведь мне с ними не по пути. А вот со всеми остальными рада познакомиться: Анна Викторовна, независимый оценщик, к вашим услугам.

Сегодняшний заказ не должен был отличаться от остальных. Но оказался тем редким случаем, когда обе стороны спора явились на встречу: супруги делили "Тойоту". Он утверждал, что у машины "убитый" двигатель, она – что состояние идеальное. Я сделала замеры компрессии, сфотографировала сколы на бампере, мысленно прикинув, сколько времени займёт оформление отчёта. Уж очень хотелось домой. В любой момент готова была быстренько свернуться и уехать. Однако этой парочке нужна была не правда, им нужен был арбитр. Бывшие супруги ругались, ковыряли старые раны и долго поливали друг друга грязью, выдавая всё больше интересных фактов о совместной жизни. Стараясь не вникать в конфликт, изучала заметки в планшете. Только остаться в стороне всё равно не получилось.

– Представляете, Анна Викторовна, он постоянно мне изменял! – женщина ткнула в бывшего супруга пальцем. Кончик её носа покраснел от холода, а в глазах блестели не столько слёзы, сколько злость, многолетняя, настоявшаяся, с которой она не знала, что делать. – И теперь не хочет отдавать машину. Жлоб!

– Дура ты, Машка. Жил-то я с тобой и уходить от тебя не собирался. И чего тебе не хватало? Возил в отпуск, техникой вся квартира уставлена, любые побрякушки покупал…

– Да закройся уже, – Маша опустилась на скамейку около подъезда, медленно и тяжело, будто груз, который она несла все эти годы, наконец-то придавил её к земле. – Ты хоть раз спросил, чего Я хочу? Интересовался, чем я живу или что меня беспокоит?

– Что тебя могло беспокоить? Ты же ни в чём не нуждалась! – он даже растерялся, услышав её вопрос, искренне, по-мужски не понимая, что можно ещё хотеть.

– О том и говорю, – она покачала головой. Было заметно, как дрожит её подбородок, как она сдерживается, стиснув зубы, не плачет, чтобы не показать ему этой последней слабости. – Обслуживала, молчала, и слушала твоё враньё изо дня в день. А когда я в тебе нуждалась, ты просто уходил в закат.

– Маша… – снова начал мужчина.

– Я сказала – закройся! Знаешь, Жора, хорошо, что за пять лет мы с тобой детей не родили, – она вздохнула и поднялась, поправила воротник пальто, и я увидела, насколько она устала. Не просто от этого разговора – от всей жизни с ним. – Подавись ты этой машиной! Я просто хотела тебя позлить.

– Значит, я могу быть свободна? – мой голос прозвучал резче, чем планировала: в горле пересохло от холода, а силы держать профессиональное спокойствие заканчивались – второй час на морозе давал о себе знать. Пальцы ног давно онемели, тёплые перчатки совершенно не справлялись со своей задачей, а всё тело сотрясала мелкая дрожь, которую скрыть уже не получалось.

– Я оплачу вызов, – произнёс Георгий, не отрывая взгляда от бывшей супруги. В его голосе тоже была усталость. Было очевидно, что они оба несчастны, только по-разному. – Простите, что потревожили.

Не медля ни секунды, юркнула в свою машину. Пока заводила мотор, руки тряслись не столько от холода, сколько от ощущения чужой боли, которая липла ко мне, как снег, тающий на коже. Включила печку на полную мощность, прикрыла глаза и позволила себе просто выдохнуть. Салон постепенно прогревался, но дрожь не проходила – и я ненавидела такие моменты. Не за усталость, не за мороз, а за то, как чужая жизнь проходила сквозь меня, оставляя глухую тянущую пустоту.

Чёрт бы побрал эти пробки. Выехать из города в час-пик – тот ещё квест. А выехать из города накануне длинных выходных, значит добровольно подписаться на долгое созерцание красных фонарей впереди идущего автомобиля, успеть перезнакомиться со всеми соседями по потоку и окончательно убедиться, что время – понятие относительное.

Единственным плюсом в данной ситуации был город, празднично украшенный ещё с начала декабря. Он светился, переливался, брызгал яркими красками в глаза, сглаживая ожидание на каждом светофоре. До Нового года осталось каких-то десять дней…

Согревшись, включила музыку. Тихо, едва слышно, чтобы фоном заглушать гул машин, но не мешать собственным мыслям. Снежинки падали на лобовое стекло, таяли, превращаясь в мелкие капли. Но я не обращала на них внимания, лишь рассеянно скользила взглядом по фарам встречных машин.

Выехав из мегаполиса, поняла, что городская пробка была только началом трудного пути. За городом началась совсем другая зима – без фонарей, тёмная и глухая. В отличие от столичных дорог, трассу дорожники посыпать ещё не успели. Под колёсами была не просто грязь со снегом – ледяная корка, гладкая и скользкая. Машина вздрагивала всякий раз, стоило чуть сильнее нажать на педаль. Было ощущение, будто еду по замёрзшей реке. Вокруг белое безмолвие, только свет фар вырывает из темноты редкие стволы деревьев. И давно ни одного встречного автомобиля.

Дальше стало хуже: метель усиливалась, с каждой минутой всё больше усложняя передвижение. Снег стал крупнее и валил сплошной стеной. Видимость ухудшалась, а с ней и моё настроение. Тревога, тонкая, как лезвие, скребла где-то под рёбрами, отчего я сжала руль крепче, впиваясь пальцами в холодную кожу.

Я буквально прокрадывалась сквозь снежный тоннель, внимательно приглядываясь, чтобы не пропустить свой поворот. Тридцать километров, на которые обычно уходило двадцать пять минут, растянулись на целую вечность. Вглядывалась в белую мглу, пока наконец не увидела очертания знака деревеньки. Чуть не заплакала. Почти дома… Теперь оставалось аккуратно свернуть на этот самый поворот.

Я уже отметила в темноте знакомый силуэт старой остановки, обгоревшей, чёрной, стоящей словно часовой на въезде, как вдруг моя машина подскочила от резкого удара. Сначала ничего не поняла, только звук – глухой и тяжёлый, как удар кувалды по металлу. Меня тряхнуло так сильно, что, несмотря на ремень безопасности, ударилась лбом о руль. Некстати сработала профессиональная привычка: мысленно зафиксировала точку входа – капот, левая сторона. В следующее мгновение машина крутанулась на месте, и я с ужасом увидела, как свет фар выхватил из темноты стремительно приближающийся ко мне ствол дерева и замершие, словно в стоп-кадре, снежинки. А после автомобиль перевернуло несколько раз. Мир разлетелся на миллиарды осколков. Вспышки, тени, звон битого стекла, хруст металла, сминающегося как бумага. А потом всё это исчезло – остался только страх. Чистый, животный. Он парализовал тело, заставив забыть о дыхании.

В лицо остервенело ударила подушка безопасности. Резкий запах пороха, хлопок, и мгновенная, ослепляющая боль, прошившая челюсть, шею и грудь. Я оказалась зажата между креслом и рулём. Попыталась сдвинуться, но каждая клетка тела взбунтовалась – огненная волна прокатилась от затылка до поясницы, и я замерла, боясь даже дышать.

Чувствовала, как по ногам поползло что-то горячее. Кровь! Тёплая, липкая, она растекалась по ткани джинсов, и это осознание ударило в голову с новой силой. Я теряю кровь. Это серьёзно. Это совсем не как в кино.

Хотелось закричать. Позвать на помощь. Но был ли в этом смысл? Снаружи выла метель. Ветер врывался в разбитое окно, задувая снег, который ложился на приборную панель белым саваном. Машина превращалась в ледяной склеп. Рассмотреть что-либо возможности не было… Здесь меня не найдут. Я умру? Конечно, умру. Эта мысль пришла не как страх, а как констатация – холодная и ясная, под стать этой ночи.

Попробовала пошевелить правой рукой. Она двигалась. Медленно, превозмогая боль, дотянулась до панели и взяла телефон. Корпус был холодным, и пальцы, дрожащие и скользкие от крови, не слушались. Я ткнула в экран – он не отозвался. Ещё раз. Ничего. Кровь на стекле смазывала изображение, и я не могла попасть по нужной иконке. С третьей попытки экран вспыхнул. Я прижала телефон к уху.

– Скорая помощь. Что у вас случилось? – голос в трубке звучал отстранённо, словно из другого мира, но я вцепилась в него, как в единственный якорь.

– Я попала в аварию, – прошептала я. – Не могу двигаться. Сильно болит голова. И грудь. Когда пытаюсь вздохнуть, внутри что-то острое, как нож.

– Где вы находитесь? – в тоне диспетчера теперь появилась настойчивость, деловая, профессиональная.

– Я... я на трассе... метрах в двухстах от обгоревшей остановки. Я её проехала... сразу за поворотом в деревню, – мой голос срывался. Холод уже пробрался под куртку, губы не слушались, язык казался ватным.

– Вы сильно ранены?

– Не знаю… Да… Видимо, да… Я обездвижена. Ничего не чувствую ниже поясницы, – это осознание оказалось хуже самой боли. Я вообще не чувствовала ног, будто они исчезли, растворились в темноте. – А ещё очень сильно болит голова… Мне хочется спать…

– Не отключайтесь! Помощь в пути, – голос девушки-диспетчера был уверенным, почти спокойным, и я держалась за эту уверенность. – Как вас зовут?

– Анна.

– Анна, я с вами. Говорите со мной.

– Я вижу свет.

– Наверное, кто-то заметил вашу машину. К вам идут? Кого-нибудь видите?

– Не знаю… Вижу тусклое пятно. Нет… Это луч. Он словно дымится, – я щурилась от света, но не могла понять, что это такое. Сознание путалось. Хотелось закрыть глаза. Тьма всё больше притягивала, сулила покой, обещала убрать разрывающую боль.

– Анна, вы здесь? – тревожные, но требовательные нотки снова зазвенели у самого уха.

– Здесь. Я… Простите, – луч ослеплял. Я зажмурилась.

Телефон выскользнул из руки. Почему-то захотелось сказать этому лучу, что я готова. Я не против… Правда, не против… И мне не страшно. Наоборот, я чувствовала облегчение. Перестать бороться, перестать держаться, отпустить. Но ничего сказать так и не успела. Глаза закрывались. Очень хотелось спать.

– Жива! Сюда! – крикнул голос, мужской, хриплый, прорвавшийся сквозь шум ветра, и свет дёрнулся, как фонарик в чужой руке. Заметался, приближаясь, выхватывая из мглы осколки стекла и моё бледное лицо в зеркале заднего вида.

Глава 2

Знакомая мелодия вытянула из крепкого сна. Тело казалось чужим – тяжёлым, ватным, будто меня чем-то накачали и бросили на дно глубокой реки. Просыпаться не хотелось. Попыталась выключить будильник, но рука не подчинилась! Я парализована! Сердце пропустило удар, в груди взорвалась паника, острая и липкая, как тот страх в перевёрнутой машине. В ужасе распахнула веки и машинально села в кровати. Дыхание сбилось. Хватая ртом воздух, ощупывала руками простыни и своё тело. Только что я лежала в перевёрнутой машине, звонила в скорую, чувствовала, как по ногам течёт кровь, слышала шум ветра и голос диспетчера. А сейчас знакомые стены, мягкий свет утреннего солнца, пробивающийся сквозь шторы, привычный запах лаванды от постельного белья. Я в своей спальне. Что происходит?!

Медленно обвела взглядом комнату. Да, я дома. На тумбочке у кровати чашка с недопитым чаем. На дне осталась тёмная заварка, а вокруг края – высохшее тёмное кольцо. Любимая рельефная чашечка со снеговиком. На камине фотография родителей. Стоп! Снеговик? Я снова уставилась на чашку и на мгновение подумала, что у меня едет крыша. Вместо пузатого снеговика в шарфе – василёк. Синий, тонкий, изящный, с резными лепестками, такой, каким был всегда. Моя чашка. Тысячу раз её видела. И пила из неё каждое утро последние три года, знала каждую трещинку на глазури. Хотя мгновение назад, и в этом я готова была поклясться, там был снежный пузатик с носом из морковки. Моргнула, словно пытаясь смахнуть наваждение, но василёк остался на месте – привычный и абсолютно реальный. Ерунда какая-то.

Сердце постепенно успокоилось, а руку начало неприятно покалывать. Онемение отступало, но кололо так, будто я пролежала на ней всю ночь. Вот дура. Со мной всё в порядке. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, возвращая себя в сегодняшний день. Получается, до дома вчера я всё же добралась. Как же хорошо, что тот кошмар на трассе – просто сон. Чертовски реальный. Слишком страшный. Но сон.

Когда окончательно пришла в себя, поняла, что времени на сборы почти не осталось. В десять у меня была назначена встреча в новостройке. Жильцы со второго этажа залили несколько квартир на первом, лестницу и холл до самого выхода на улицу. Как это произошло, оставалось только догадываться.

Надеясь, что сегодняшний день пройдёт более гладко, наспех приняла душ и выпила крепкого кофе. Накинув пальто, выбежала на улицу. Но стоило посмотреть на свою машину, припорошённую снегом, сердце снова бешено заколотилось. Я подошла ближе, удивляясь: ни вмятин, ни разбитых стёкол, ни следов крови. Это ж надо было увидеть такой реалистичный сон. Даже страшно. Странно и то, что он запомнился до мельчайших подробностей: скрип снега под колёсами, запах пороха от подушки безопасности, голос диспетчера. Обошла свою ласточку по кругу и убедилась: всё целое. Ни царапины, ни трещины – машина как новая. Ещё не хватало, чтобы я стала бояться садиться за руль. Но когда открыла дверцу, в нос ударил привычный запах кожи и мятного освежителя. Плюхнулась на сиденье и завела мотор. Двигатель заурчал ровно, и это привело меня в чувство. Не колеблясь ни секунды, выехала со двора.

Вопреки всем переживаниям, до столицы добралась быстро. Снегопад прекратился, солнце висело низко, и его лучи скользили по заснеженным полям, превращая их в серебряную гладь. Дорожная служба справилась: трассу уже расчистили, и в городе дороги тоже были в порядке. Улыбнулась в зеркало заднего вида – наваждение рассеялось, и мир снова стал обычным и безопасным. Едва вышла из машины, меня окликнули:

– Анна, добрый день.

Я посмотрела в сторону подъезда. Невысокий мужчина пятидесяти лет, с пышными седыми усами и добрыми глазами, стоял на крыльце и бодро махал мне рукой. Он выглядел так, будто ждал меня с самого утра и совсем не переживал из-за потопа в своей квартире.

– Здравствуйте, Пётр Семёнович. Ну, показывайте масштабы катастрофы, – начала я без вступлений.

– Конечно-конечно. Проходите, – он пропустил меня в подъезд.

Когда вошла, застыла, как и всё передо мной. С потолка свисали длинные, острые сосульки, словно зубы в гигантской пасти, а стены и пол были покрыты тонкой коркой льда. Холодная стеклянная поверхность переливалась под лучами утреннего солнца. Создавалось впечатление, будто я в сказке о Снежной королеве. Заворожённая леденящим великолепием, ступила на лёд и чуть не потеряла равновесие.

– Как это произошло? – схватившись за перила, посмотрела на мужчину.

– Эх, Анна Викторовна… Молодёжь, что тут ещё скажешь, – он медленно направился в сторону своей квартиры.

Я же не могла отвести взгляда от ледяного дворца вокруг меня. Под прозрачной коркой на стенах угадывались почтовые ящики. На полу были приморожены детские санки. В моей практике всякое бывало, но вот такого видеть не доводилось. Я сделала несколько снимков на планшет и, стараясь удержаться на ногах, доскользила до квартиры пострадавшего.

В однушке, в которую Пётр Семёнович переехал всего месяц назад, было не так печально. Льда нигде не было, как, собственно, и обоев на стене у окна единственной комнаты. Здесь воздух был сырым и тяжёлым, с отчётливым запахом мокрой штукатурки. Пол чистый, но ещё влажный. На ламинате темнели разводы: его точно придётся заменить. Как и огромный диван с низкими ножками. Именно коротконогость его и подвела: поролон и обшивка успели набрать воды, которой, по всей видимости, было по щиколотку. Всё остальное не пострадало. Стул, комод, небольшой журнальный столик и телевизор громоздились на размокшем диване, видимо, ожидая полного высыхания ламината.

– А кухня в таком же состоянии? – внимательно рассматривала повреждения и тут же делала заметки в планшете. Мои пальцы привычно бегали по экрану, фиксируя каждую деталь, чтобы вечером превратить цифры в сухой отчёт. – И почему пахнет дымом? Что-то горело? – я принюхалась. Запах был едва уловимым, как будто где-то рядом совсем недавно задули свечу. Но он витал в воздухе, настойчивый и тревожный.

– Жильцам потопа хватило. И нет, кухне повезло, она спаслась. Что очень удивительно, – в дверном проёме появился высокий крепкий мужчина. – А вот ванной комнате досталось. Там придётся переделывать и потолок, и стены. Всё посыплется. И, учитывая, что стена ванной выходит на лестничную площадку, рекомендую её утеплить, иначе появится плесень.

– Анна Викторовна, это Михаил Олегович. Он будет заниматься ремонтом, – Пётр Семёнович улыбнулся, представляя нас, и я заметила, что в его глазах мелькнула лукавая искорка.

– Ясно, – я повернулась обратно к окну и продолжила свои записи, но спиной по-прежнему чувствовала взгляд серых глаз. Он был почти невесомым, но я ощущала его физически. – Так что случилось-то?

– Да вот… Девушка сверху… Утром уехала, а стиралку под давлением оставила. Торопилась, понятное дело. А тут такой мороз, – Пётр Семёнович покачал головой. – В общем, вода пропала. Жильцы, конечно, аварийку вызвали. Когда всё починили, напор дали такой… Кран боязно открыть. Крепление и не выдержало – шланг сорвало. У неё всю квартиру залило. Всем подъездом ходили воду собирать, – он говорил сбивчиво, и в его голосе слышалась не столько досада, сколько отеческая жалость к нерадивой соседке.

– Ничего себе, – я оторвалась от планшета.

– Ага. Как назло, и меня дома не было. А соседи заметили только тогда, когда потекло на лестничную площадку. Пока ей дозвонились. Пока она доехала. В общем, результат вы видите.

– Катастрофа, – подытожила я и в уме уже прикидывала предварительную смету. Сумма будет внушительной.

– Жалко девочку. Одна живёт. У ней дитё маленькое. Крутится, всё сама, – мужчина на мгновение притих, а потом оживился: – Зато гляньте. Если б не этот случай, не вскрылось бы то, что под обоями было.

Пётр Семёнович подошёл к окну и наклонился возле подоконника. Я присела и посмотрела, куда показывал хозяин квартиры. Между подоконником и стеной зияла щель, когда-то заклеенная бумагой. Но вода размочила её, обнажив дыру размером с кулак. Через эту щель действительно просматривалась улица: иней на ветках дерева, и даже часть детской площадки с качелями.

– Как вам такой поворот? – у самого уха послышался мужской баритон. Голос был близко, слишком близко, и я вздрогнула, потому что не слышала, как он подошёл. – Детская площадка видна не только через окно, но и через стену. Чудеса!

– Да уж… – быстро выпрямилась, повернулась и снова оказалась нос к носу с Михаилом. Мы стояли так близко, что я видела едва заметную щетину на подбородке и родинку над левой бровью. – Вы слышали что-нибудь о личных границах?

Я хотела возмутиться, но в его глазах не было нахальства. Он смотрел на меня с искренним любопытством, без тени улыбки, и я не смогла найти в себе привычную резкость. От него шло странное тепло, и это приводило в замешательство. Отступила на шаг, восстанавливая дистанцию, но ощущение его близости осталось, тёплое и необъяснимое.

– Слышал. Просто… Глядя на вас, Анна, есть желание их нарушить. Простите, – он произнёс это с такой прямотой, что я не нашлась с ответом.

Серые глаза оценивали, и я, к собственному удивлению, стала рассматривать Мишу. В нём было что-то спокойное и надёжное, как в старом доме, в который хочется возвращаться. Светлые волосы коротко подстрижены, широкие брови, прямой крупноватый нос, мягкие губы и морщинки возле них: Михаил явно любил улыбаться. Он был немного выше меня, крепкий, аккуратно одет. Но вместе с тем чувствовалась какая-то небрежность. Лёгкая, естественная, словно он привык быть в движении и не задумывался о том, как выглядит со стороны.

– И часто вы нарушаете? – я подняла одну бровь.

– Вы о личных границах?

– О них.

– Впервые, – он улыбнулся. Эта улыбка была открытой, почти мальчишеской, и я почувствовала, как напряжение, которое носила с самого утра, начинает таять.

– Понятно, – мне захотелось улыбнуться в ответ, но я сдержанно кивнула, а после шагнула в сторону и направилась осматривать ванную. Нужно было переключиться на работу. Флирт никак не входил в мои планы.

– Здесь всё печально, – Миша направился за мной, однако дистанцию всё же увеличил, за что мысленно подарила ему одну звёздочку.

– Вижу, – мои пальцы порхали по планшету. В ванной действительно было над чем грустить. Стены, как и потолок, были мокрыми. Штукатурка разбухла и осыпалась вместе с краской. – Вы уже закончили осмотр?

– Да, – он по-прежнему не сводил с меня глаз. – Я буду ждать вас внизу.

– Это ещё зачем?

– Выпьем кофе, – он сказал это так просто, будто мы знакомы много лет и у нас есть традиция – пить кофе после работы.

– Я больше чай люблю, – и зачем-то добавила: – с бергамотом.

– Ну что ж, чай, значит, чай, – его улыбка сбивала мои мысли в кучу. Я заметила, как в уголках его глаз снова появились лучики.

– Михаил, – начала я с намерением отказать. Слова «не могу, слишком занята» уже вертелись на языке, но он опередил.

– Миша.

– Ладно, – капитулировала и всё же улыбнулась: – Тогда я Аня.

– Буду ждать тебя на улице, – он кивнул и вышел из ванной, а я осталась стоять, глядя ему вслед и не понимая, что только что произошло.

– Хороший парень, – Пётр Семёнович смотрел на входную дверь, за которой только что скрылся Миша. – Я был знаком с его отцом. Олег один воспитал сына. Должен сказать, у него отлично получилось. Только вот рано ушёл мой друг. Инфаркт, – мужчина вздохнул, и я увидела в его глазах тень старой боли.

– Сожалею…

– Ага… – он замолчал.

На секунду мне показалось, что Пётр Семёнович смотрит сквозь меня. Машинально обернулась. Но там никого не было. Я поёжилась, чувствуя, как по спине пробежал холод – вовсе не от температуры в квартире. Но тут же отогнала это ощущение, решив, что просто переутомилась. Тряхнула головой, отбрасывая тревожные мысли, и тотчас поймала себя на другом: зачем он вообще мне это рассказал? Ведь я не спрашивала. Я вообще не из любопытных… Но где бы ни была, всегда найдётся тот, которому очень нужно мне что-то сказать. Может, я действительно выгляжу так, будто готова слушать? Может, моё лицо слишком… дружелюбное? Вздохнула и направилась на второй этаж. Нужно зафиксировать источник затопления и масштаб повреждений квартиры сверху, чтобы в отчёте была полная картина.

Через двадцать минут стояла у подъезда, но Миши нигде не было. Пока размышляла, расстраиваться по этому поводу или нет, медленно подошла к своей машине. Декабрьское солнце ослепляло. Оно висело низко, почти над крышами домов, и его лучи пробивались сквозь голые ветви деревьев, рисуя на снегу длинные тени. Остановившись около автомобиля, закрыла глаза и подняла голову навстречу лучам. Как же здорово. На мгновение я словно отключилась. Осталось только тёплое солнце на моём лице и тишина.

– Хочешь загореть? – знакомый баритон вернул меня на землю.

Распахнула веки и посмотрела на мужчину: после яркого солнца Миша казался синим, словно сошёл со старой фотографии.

– Хотела бы, но для этого нужно к морю, – я улыбнулась. – Думала, ты ушёл.

– Когда познакомимся поближе, ты поймёшь, что я не способен соврать. Тем более такой красивой девушке, как ты… Держи.

Опустила взгляд. В его руках была небольшая чашечка с чаем. Сквозь плотный картон чувствовала тепло. Оно расползалось по ладоням, отогревая озябшие пальцы.

– С бергамотом же, да?

– Точно, – я сделала глоток. Он был идеальным. Слишком идеальным. Таким, какой завариваю себе сама, когда никто не видит. Тот самый чай, который пью по вечерам в одиночестве. Как у него это получилось? Я вновь пристально посмотрела на Мишу и мысленно добавила ещё одну звёздочку. – И где ты его взял?