Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа

– Милорд, я ни в малейшей степени не знаком с мистером Дойлом. С того времени, когда вышел его первый рассказ, и вплоть до сегодняшнего дня я все еще пребываю в полном неведении по поводу его личности и его мотивов. Это обещание мы дали ей не сообща, не сговорившись, а порознь, каждый в свое время. Я это сделал в отношении мисс Стоунер сразу же, то есть еще в то время, пока она ею оставалась. Когда имели место ее сношения с мистером Дойлом, я не могу сказать. Потому что имею возможность судить об их факте только на основании уже упомянутой мною фразы в самом начале рассказа.

– То есть никакой информации от вас он не получал?

– Ни единого слова.

– Передавали ли вы кому-либо еще те сведения, что сообщили сегодня суду?

– Нет, милорд. Все это я хранил в полной тайне.

– Получается, единственным источником, откуда мистер Дойл мог почерпнуть все нужные факты для своего произведения, остается миссис Армитедж. Больше просто некому, не так ли?

– Именно так, милорд. Ну, или кто-то, кому она, в свою очередь, сочла нужным рассказать все, как было.

– С тех пор вы больше не виделись с нею?

– Не виделся и вообще никак не связывался, в том числе письменно, милорд.

– В рассказе вы сначала препроводили ее утренним поездом в Хэрроу…

– К ее тетке, милорд. Гонории Уэстфэйл. Все так.

– …а затем, уже возвращаясь в Лондон, вы рассказали доктору Уотсону о том, как раскрыли это дело.

В точности ли соблюдена эта последовательность?

– Абсолютно точно, милорд.

– В таком случае мне кое-что непонятно. Если мистер Дойл получил всю требуемую информацию по этому делу от миссис Армитедж, а разгадку вы рассказали доктору Уотсону уже после того, как оставили ее у тетки, как она могла поделиться ею с автором? Ведь ваши объяснения не дошли до ее ушей, разве не так?

Впервые за все время допроса Холмс не отреагировал мгновенно. Секунды шли за секундами, грозя набрать сообща непозволительную паузу, а он все не отвечал.

На сей раз даже мне со своего горшка была видна злорадная улыбка мистера Файнда. Он светился так, будто лично загнал Холмса в угол.

Глава седьмая, в которой читатели обмениваются впечатлениями

Из записей инспектора Лестрейда

1 апреля 1892

– Думайте, что хотите, Лестрейд, но я вас предупредил. Рано или поздно с этим что-то придется делать.

Так и есть. Следует отдать должное суперинтенданту, поначалу он пытался убеждать как можно не навязчивее. Тот наш разговор состоялся сразу же после дебютного дня слушаний, когда возникло первое подозрение, что судья Таккерс закусил удила. Вот и прекрасно, подумал тогда я. Если его светлость не наигрался в сыщиков, ему и карты в руки. Натешится, ограничится несколькими слушаниями, что называется, для шума, главное, лишь бы не возобновил расследование. Должно же ему хватить благоразумия не питать иллюзий, что можно распутать дело четырехлетней давности. Тем более, после смерти главного свидетеля. Кого прикажете допрашивать? Холмса с доктором – эту парочку проходимцев? Я бы с удовольствием побеседовал с ними, если бы был смысл, то есть улики, позволяющие услать их на каторгу, но им повезло иметь дело с недотепами из полиции Летерхэда. Какие улики, тем более теперь! Нет, теперь время глупостей. Вроде «Пестрой ленты».

Суперинтендант Бартнелл понимал безнадежность дела так же ясно, как и его неотвратимость.

– Вы не хуже меня знаете, что рано или поздно Таккерс упрется в стену, собственно, он уже в тупике.

– Есть еще превосходный адвокат истца, – возразил я без особой надежды отбиться. – Должен сказать, его прыть меня впечатлила.

– Но и он выдыхается, разве не так? – Взгляд Бартнелла свидетельствовал о том, что его способна впечатлить лишь прыть подчиненных. – Между нами говоря, он не совершил ничего сверхъестественного.

– Как и любой на его месте. Лично я достиг бы, вероятнее всего, тех же результатов. Не представляю себе, что еще можно сделать.

– А вы подумайте, пока еще есть время. – Рассудив, что комплименты полицейского в адрес адвоката можно объяснить лишь желанием отвильнуть от дела, шеф заговорил более настойчиво.

Я знал, что он прав. И оценил его такт, благодаря чему приказ выглядел скорее как личная просьба. Суперинтенданту спокойнее знать, что кое-что в этом направлении уже предпринимается. Какие-то меры, быть может, без лишней суеты, но разумные и последовательные, из тех, что предсказуемо приводят к результату. Пусть и незначительному.

Не то чтобы я оправдал его надежды. Больше для очистки совести я предпринял единственную пришедшую в голову меру. Приобрел февральский номер «Стрэнд мэгазин» и прочитал «Пеструю ленту». С наслаждением, к своему удивлению. Там, где Холмс не перебежал нам дорогу, то есть в тех случаях, когда подлинный ход событий неизвестен и потому не ясно, где и в чем солгал автор, выгораживая своего сообщника, процесс чтения трудов Дойла, следует признать, может доставлять удовольствие. Разумеется, и здесь не обошлось без вранья. Иначе и быть не может. Более того, возможно, это вымысел от начала и до конца. Но этот вымысел не выглядит прямым оскорблением, подобно «Союзу рыжих» или «Тайне Боскомской долины», где Холмс самым бессовестным образом поменялся заслугами с полицией. Подспудно, какой бы невинной шалостью ни казалась «Пестрая лента», чутье подсказывало мне, что и в этой истории не могли не быть затронутыми чьи-то интересы. Что ж, если так, значит, поделом ротозеям из Лэтерхэда. В то время как Мартин Ройлотт обзавелся экспрессивным защитником и намерен дать бой, что обещает превосходное зрелище, полицейские Суррея не нашли ничего лучше, кроме как пожаловаться судье Таккерсу, что их расследование обозвали туповатым. Судя по всему, таковым оно и было.

Пока я от души развлекался наводящим ужас посвистыванием доктора и проделками его дрессированной ночной охотницы, совершающей акробатические трюки и возвращающейся словно верный пес к ноге хозяина, успело произойти кое-что существенное. Сначала стали поступать довольно странные сообщения из Летерхэда о том, что нынешний владелец Сток-Морана по фамилии Паппетс превратил свои владения в довольно-таки глупый цирк, хотя называет он этот освоенный им жанр театром в реальных декорациях. Реальность, по его мнению, заключается в том, что нанятые им актеры непосредственно в Сток-Моране разыгрывают на глазах у зрителей почти всю «Пеструю ленту» слово в слово за исключением эпизодов, имевших место за пределами поместья. Таким образом, достоверность фактов, сначала представленных в рассказе, а затем использованных в сценарии, с позволения сказать, пьесы Паппетса по умолчанию подразумевается очевидной и неоспоримой. В любом случае, как ни оценивай сие зрелище, судя по всему, оно приносит его устроителю неплохой доход, поскольку, как уверяют очевидцы, от желающих взглянуть на этот балаган нет отбоя.

Нет ничего заразительнее дурного примера. Очень скоро подоспели новости и из Олд-Бэйли. Там уже со своим представлением примерно такого же сорта выступил человек, которому идея Паппетса с эксплуатацией «Пестрой ленты» не могла не показаться соблазнительной. Разумеется, речь Холмс. Со своими обескураживающими показаниями он, по сути дела, поднял отскочившую от физиономии Мартина Ройлотта перчатку Дойла, и швырнул её туда же. Мириться с таким вызовом новоявленный племянник конечно же не будет, так что страсти обещают разгореться еще сильнее. На втором заседании судья Таккерс до неприличия откровенно потирал ладошки. Лично мне лишь однажды довелось собственными глазами наблюдать его светлость таким бесконечно счастливым. Во время одного порядком затянувшегося процесса сэр Уилфред с такой тоской всматривался день за днем в упрямо не желавший раскрыться громадный бутон гибискуса, что когда, наконец, гомерических размеров цветок явил свету свое великолепие, буквально все, включая кровожадного обвинителя, скромного адвоката из числа начинающих и даже обвиняемого (кажется, в многоженстве), сочли своим долгом прервать перекрестный допрос свидетелей и поздравить его светлость с этим грандиозным событием.

После того, как до ушей полицейского начальства добралась оброненная кулуарно фраза сэра Уилфреда о том, что «нельзя допустить, чтобы полиция вновь как и четыре года назад проявила прискорбно небрежное отношение к собственным обязанностям», я уже не сомневался, что Бартнелл припрет меня к стене. Этот человек прибыл к нам совсем недавно и пока что недостаточно разбирается в специфике расследований. В равной степени опасаясь и с разгона усесться в лужу, и не успеть до нее добраться, то есть быть уличенным и в излишнем рвении, и в непростительной медлительности, он решил довести до меня, что время уговоров осталось в прошлом.

Я был готов к этому в том смысле, что пресловутый номер «Стрэнда» лежал у меня в кармане. Сколь угодно мягкое и деликатное принуждение вызывает жажду хотя бы маленькой, то есть соразмерной мести. С первым ее проявлением я не стал долго откладывать и предложил продолжить разговор тогда, когда суперинтендант усвоит соответствующий объем информации. Достаточный для того, чтобы он мог не только выслушать мои соображения, но и поделиться собственными. Пока же просто не о чем говорить.

В ответ на его вопрошающий взгляд я извлек из кармана журнал с пометками в заинтересовавших меня местах и протянул ему, пояснив, что, коль новые показания Холмса имеют так много общего с детищем Дойла, знать «Пеструю ленту» во всех подробностях теперь просто необходимо.

– Вы предлагаете мне это прочитать?! – спросил ошеломленный суперинтендант, сделав акцент сразу на трех последних словах.

– Благодаря вам, справедливость оснований, в силу которых придется заняться этим делом, стала мне очевидна. Поскольку в одиночку мне с ним не сладить, я крайне заинтересован в вашем мнении.

Бартнеллу ничего не оставалось кроме как кивнуть, что позволило мне довести мысль до конца:

– Я подумал, шеф, что будет бесчеловечно принуждать вас к выучиванию этого наизусть. Поэтому, если вы не возражаете, я бы хотел вручить это вам в качестве подарка.

Суперинтендант принял свою роль участника литературного кружка с таким страдальческим взглядом, будто его обманом затащили на собрание рукодельниц Ноттинг-Хилла и теперь уговаривали сделаться его почетным председателем. Причин, которые могли бы оправдать этот акт насилия, попросту быть не могло.

– Ну и ну! – заключил он, посмотрев на меня почти с ужасом. – Мир рушится!

В ответ на предложение прослушать это сочинение в моем исполнении, он, угадав в этом больше угрозу, чем помощь, благоразумно рассудил, что осилит «Пеструю ленту» самостоятельно без истошных воплей, молящих стенаний и прочих красочных средств выражения, коих не избежать, если только отдаться в лапы дебютирующему чтецу, и сказал, что ждет меня через два часа у себя.

Когда я вошел к нему, он дочитывал последнюю страницу. Кое-что в его виде подсказывало о том особенно остром интересе, который может вызвать лишь категорически несерьезный материал. Кончик языка высовывался из приоткрытого рта, а глаза предательски блестели. С таким видом мальчуган выстругивает из палки шпагу или стрелы для лука. Остерегаясь думать, что в каком-то роде суперинтендант повторил мой опыт, и что я совсем недавно выглядел примерно также, я произвел тот невнятный звук, который принято считать чем-то вроде дипломатического кашля. Суперинтендант захлопнул журнал и выпрямился в кресле, словно ощутил себя застигнутым врасплох.

– Итак, – отрывисто начал он, поправив на шее съехавший в сторону воротничок, – как я понимаю, главный камень преткновения в том, насколько серьезно мы можем позволить себе к этому относиться?

– Совершенно верно, – согласился я. – Если это некая смесь правды и лжи, стоит сосредоточиться на тех эпизодах, которые подтверждены показаниями Холмса, и попытаться уличить его в их несоответствии фактам, которые мы установим.

– С учетом того, как вы заранее нацелились на разоблачение, полагаю, вариант, что показания Холмса могут полностью оказаться достоверными, обсуждать не стоит? – невозмутимо поинтересовался Бартнелл. Несмотря на недолгое пребывание в департаменте, для него не являлось секретом мое особенное отношение к Холмсу. – Хорошо. Ну, а если все это чистый вымысел от начала и до конца, до последнего слова?

– В таком случае, нам не с чем работать. Куда легче установить, что действия некого реального лица были иными, нежели утверждает Холмс, чем пытаться отыскать логику в вымышленных поступках вымышленного персонажа.

– Но мы знаем, что… м-м-м… некоторые элементы реальности тут есть, – суперинтендант раскрыл журнал там, где закладкой служил его большой палец, и ткнул указательным наобум в текст. – Как минимум существовали сестры Стоунер и их отчим доктор Ройлотт. А также змея.

– Покойники, при всем моем уважении, интереса не представляют, – возразил я, включив в компанию и пресмыкающееся, хотя его судьба мне не была известна. – Другое дело, их бумаги. Я бы начал с завещания покойной жены Ройлотта. В тексте мистера Дойла оно вкратце изложено устами ее дочери, однако мы не знаем, насколько это описание соответствует действительности, и существовало ли оно в принципе. В общем-то, это касается и всего остального, о чем мисс Стоунер якобы рассказывала Холмсу.

– Вижу, «Пеструю ленту» ожидает тотальная проверка, – улыбнулся суперинтендант. – Я слышал о вашей теории сговора между Дойлом и Холмсом, согласно которой первый публикует версию событий, выгодную второму. Также я слышал, что вы не разделяете точку зрения, будто бы под этим псевдонимом скрывается доктор Уотсон.

– Следует отдать должное доктору, он предпринял все возможное, чтобы снять с себя такие подозрения.

– Вот как? – взглянул на меня шеф с неопределенным выражением. Если мой ответ и заинтриговал его, он предпочел не идти на поводу у любопытства. – Тем не менее, вы и сами признавали, что некоторые эпизоды этих рассказов связаны с подлинными фактами.

– Как правило, это вводная часть. Так сказать, условие задачи. Грубейшему искажению, попросту, фальсификации автор подвергает уже само решение и, как следствие, результат.

– Но даже эту вводную часть наш мистер Дойл должен как-то заполучить, – заметил в ответ Бартнелл. – Чтобы нафантазировать остальное.

– Безусловно. Я не сомневаюсь, что он получает эти сведения непосредственно от Холмса.

– Ну, а как вам признание доктора Уотсона, что это он сообщил миссис Армитедж все необходимое для рассказа? Если его светлость прав, предположив, что это она, а не Холмс связывалась с Дойлом?

– С вашего позволения я бы предпочел пока это не комментировать.

– Ладно, допустим, от Холмса, как вы и сказали. Возможно ли такое, что он получает от Холмса весь сюжет от начала и до конца? То есть, что сочиняет небылицы вплоть до выгодного для себя финала сам Холмс, пользуясь неведением мистера Дойла и его доверчивостью?

– Любопытный вариант, – признал я, – но, должен сказать, я не рассматривал его всерьез, поскольку, пока они пакостят, что называется, в тандеме, с разбирательством насчет личной ответственности каждого, по моему мнению, можно подождать. Дойл несомненно знаком с реакцией полиции на свои пасквили. Если бы его интересовала истина, мы бы уже давно имели удовольствие знакомства с ним и прояснили бы все спорные моменты.

– Что ж, возможно, вы правы. Тем более, что, насколько я понял, как минимум одно существенное расхождение «Пестрой ленты» с действительностью в суде уже установлено? – то ли заключил, то ли обратился за моим подтверждением суперинтендант, поглядывая, угадаю ли я его мысль.

– Если речь о несовпадении подлинной даты смерти доктора Ройлотта…

– Именно об этом. Как, по-вашему, зачем им, если они и в самом деле действуют сообща, понадобилось сместить ее аж на пять лет в прошлое? Заметали следы?

– Адвокат истца вполне разумно высказался по этому поводу. Определенный эффект это дало, он действительно столкнулся с немалыми трудностями в розысках материалов полиции.

– Иными словами, понадобилась история без возможности подтверждения либо опровержения официальными документами?

– Предвижу ваш вопрос. Они и раньше действовали так же беззастенчиво, но никогда никто, включая нас, с публичными опровержениями не выступал.

– Вот именно. – Взгляд суперинтенданта как-то особенно заострился, словно затронутая тема интересовала его более всего. – Что их смутило на сей раз? Риск заполучить судебный иск?

– На первый взгляд так, – предположил я без особого воодушевления, – хотя в итоге иск они все же заполучили. Но от лица, чье появление стало совершенной неожиданностью для всех. Могли ли они это предвидеть?

– То есть узнать о существовании Мартина Ройлотта еще до создания рассказа? – недоверчиво отозвался Бартнелл. – Зачем тогда вообще было связываться с такой авантюрой? Провокация или вынужденная мера?

– Это не единственная странность «Пестрой ленты». До нее, начиная с июля прошлого года, вышло семь рассказов. Некоторые касаются мелких личных дел, так что не проверишь. Но в тех, где мы пересекались с Холмсом, речь всегда шла о совсем свежих событиях. Зачем они извлекли на свет давнее дело, о котором все напрочь забыли? Да еще с такими последствиями для себя?

– Может быть, все проще? – предложил суперинтендант. – Подошло время нового рассказа, ничего стоящего на примете не было. Возможно, Холмс на мели. Пришлось срочно покопаться, что называется, в архивах. А то, что невесть откуда свалился разгневанный родственник, не более чем обычное невезение.

– У меня другое ощущение. Они осознавали опасность такой авантюры, в то же время она им была нужна как воздух, поэтому они попытались припрятать концы, для чего упомянут восемьдесят третий год. Боюсь, в силу повышенного риска, этот рассказ – особый случай с точки зрения предпринятых мер предосторожности.

– Проще говоря, еще больше вранья? – предложил перейти на более ясный язык Бартнелл.

– Вот почему мне нужен полный текст завещания. Если оно таково, каким передал его Дойл, и если он ознакомился с ним через Холмса, а не лично наведывался в Соммерсет-Хаус, то выходит, Холмс еще в восемьдесят восьмом году действительно знал, в какую игру вступает. Автор сосредоточил все внимание на выгоде Ройлотта от смертей падчериц. Но после кончины первой сестры ситуация для второй стала куда выгоднее. Он при ее замужестве терял лишь треть дохода, тогда как она в случае его смерти приобретала весь доход целиком, а также все ценные бумаги и фамильный дом Ройлоттов.

И вообще все эти разговоры о долях наследования по завещанию мне не совсем понятны. Из слов мисс Стоунер, когда она говорит о том, сколько ей причитается в случае замужества, нисколько не следует, что она огорчена этой суммой. Но почему-то та же самая треть дохода, с которой останется Ройлотт в случае, если обе девицы вступят в брак, устами Холмса названа уже «жалкими крохами».

– Возможно из-за тех самых исследований, о которых говорилось в суде, ему действительно требовались куда более серьезные средства, – высказал догадку Бартнелл. – Что касается завещания, я позабочусь, чтобы вы получили копию текста. Кстати, насчет исследований. Что скажете по поводу показаний мисс Стоунер об опытах Ройлотта?

– Это любопытно. К сожалению, нет никаких подробностей, с другой стороны, я бы удивился, если бы она сумела их привести.

Как я и сказал суперинтенданту, в ограниченности и некоторой бессвязности показаний мисс Стоунер я не видел ничего подозрительного. Посвящать женщин в тонкости серьезной научной деятельности не свойственно и куда более общительным людям, нежели доктор Ройлотт. Если, конечно, его литературный образ соответствует действительности. Однако, признав перспективность этого направления, я пообещал шефу заняться им, с оглядкой впрочем, что возможно никаких опытов не было вовсе, и что свидетельница воспользовалась этой выдумкой, дабы не бросать тень на имя покойного и всю семью.

– Что насчет завещания доктора Ройлотта? – поинтересовался я в свою очередь.

– Есть сведения, что его пытались отыскать еще четыре года назад и пришли к выводу, что он после себя ничего не оставил.

Далее разговор зашел о свидетелях. С учетом того, что в живых к настоящему времени почти никого не осталось, перебор не отнял у нас много времени.

– Дайте угадать. Речь об этой тётке из Хэрроу? – действительно угадал Бартнелл, дав понять, что с учетом одного прочтения его память осилила «Пеструю ленту» недурно.

– Именно. Гонория Уэстфэйл.

– О которой известно лишь со слов мисс Стоунер…

– Да и то, вложенных в ее уста Дойлом, – внес я свое любимое уточнение.

– …и которые она, вдобавок, уже не сможет подтвердить. Шатко. – Суперинтендант с сомнением пожевал губами. – Понимаю, что нет смысла заглядывать слишком далеко вперед, и все же, с учетом ничтожности шансов, стоит ли тратить на нее время? Что это даст?

– Сам пока не знаю, – вынужден был признать я. – Если она все ж таки существует, то, судя по всему, это единственный родственник по линии сестер, о котором имеются хотя бы ничтожные сведения. Видите ли, есть некоторые вещи, касающиеся семьи, которые в рассказе выглядят необычно. Возможно, она сумеет растолковать их мне.

– Например?

– Если прошлое Ройлотта описано верно, значит, его вспыльчивость проявилась задолго до того, как семья поселилась в Сток-Моране. Он забил до смерти слугу, но жена почему-то решила дожидаться его освобождения из тюрьмы, хотя имела собственный внушительный доход. Затем последовала с ним в Лондон, так как именно ему это требовалось – он пытался закрепиться здесь как практикующий врач.

– Хотите сказать, она была под его влиянием, хотя не зависела от него материально?

– Похоже, не только она. Как минимум до смерти матери семья жила в Лондоне, то есть до того, как дочерям исполнилось двадцать четыре года. Непонятно, почему они не искали возможностей выйти замуж, пока Ройлотт не упек их в захолустье. Что касается рассказа мисс Стоунер Холмсу, то она произнесла еще одну интересную фразу. Дословно она звучит так: «У нас есть экономка теперь». Означает ли это, что до смерти Джулии ее не было?

– Ну, здесь мне кажется, все логично. Сестры вдвоем справлялись с работой сами, а в помощь Элен, когда она осталась одна, отчим нанял экономку.

– Логично, но вообще-то принято держать слуг и в домах с куда меньшим достатком.

– Не забывайте, если верить этому, – суперинтендант вновь схватил журнал и даже попытался найти нужное место, впрочем, тут же отказавшись от этой затеи, – характер Ройлотта был таков, что суровость заведенного в доме порядка не должна удивлять. Уж если напуганные падчерицы не возражали против цыган и гепарда, то и отсутствие слуг должны были стерпеть. Кроме того, вспомните обстоятельства, при которых Ройлотт разделался со слугой…

– Кража в доме.

– То-то и оно! Согласитесь, у него вполне могло сложиться убеждение, что это не более чем воришки по найму. Да и кто бы согласился служить угрюмому чудаку, швыряющему в реку кузнецов и привечающему цыган, у которого по лужайке гуляют звери?

– И тем не менее, экономка хоть и поздно, но все же появилась – как же так вышло, что все перечисленное ее не отпугнуло?

– Ума не приложу, как это можно использовать, – пожал плечами Бартнелл. —Что-нибудь еще?

– Меня смущает, что Файнд дотошно перерыл все материалы, включая отчет местной полиции и медицинские заключения, но почему-то не счел нужным пообщаться с хозяином гостиницы, где останавливались Холмс с доктором.

– Возможно, у него пока не дошли руки, или он помалкивает, придерживая это про запас. Мы уже имели возможность убедиться, что малый хитер.

– Или же он ничего не добился.

Поскольку, согласно полицейскому отчету, Холмс находился в Сток-Моране в качестве приглашенного гостя, естественно, в нем не было ни слова о его пребывании в «Короне». Был он там или нет, в любом случае, можно хотя бы не сомневаться в том, что такая гостиница действительно существует. Те репортеры, что приезжали в Летерхэд с целью посетить представление Паппетса, останавливались не где-нибудь, а в «Короне», согласно их газетным очеркам, действительно расположенной в непосредственной близи от Сток-Морана и принадлежавшей некому Сэйлзу. С этого я и решил начать.

– Отлично, – оживился Бартнелл, услышав о первом реальном намерении. – Съездите в Суррей, развеетесь. Там сейчас, должно быть, замечательно. Если Холмс действительно останавливался там, обратил ли внимание хозяин, что Холмс запросил номер на определенную сторону?

– У меня будет возможность сравнить вид на обе. Если парк Сток-Морана хоть сколько-нибудь живописен, такая просьба выглядела вполне естественно.

– Хорошо, если там велись записи, и если Холмс зарегистрировался под своим именем…, – наконец-то прокололся шеф на очевидно наивной надежде.

– Ну, на это-то точно не стоит рассчитывать, – откликнулся я как можно безучастнее. – В лучшем случае, хозяин мог запомнить его в лицо.