Девочка Да Винчи

Элен Блио

Девочка Да Винчи

© Элен Блио, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Соня

– А ну стой! Стой, я сказала! Ты… слышишь меня?

Я не должна обращать внимания. Мне нужно просто ее игнорировать.

Не обращать… легко сказать, когда тебя с силой дергают за плечи, вынуждая остановиться!

– Ты слышала, что я сказала? Ты… – Я вижу перекошенное злобой лицо бывшей подруги. Не понимаю, что она хочет от меня?

– Что тебе надо?

– Ты! Ты… воровка!

Моя кожа мгновенно покрывается мурашками. Бросает в жар, а потом резко – в холод. Самое гнусное обвинение, против которого моя внутренняя защита бессильна. Я никогда не брала чужого. Но когда меня в этом обвиняют – становлюсь абсолютно беспомощной.

– Ты воровка! Лживая и наглая!

Ком в горле, слова застревают, и я даже защитить себя не в состоянии. Не могу ничего сказать.

– Эй, Аделина, ты чего? – удивленно спрашивает Дарья, подходя к нам. – Ты серьезно?

– Вполне. Эта дрянь взяла мои акриловые краски. Они лежали в моем рюкзаке, а теперь – та-дам! Пусто!

Я молчу. Чувствую, как подкатывают слезы. Унизительное состояние. Просто дико унизительное. Когда ты знаешь, что ни в чем не виновата, но ничего не можешь сделать.

– Я уверена, что краски у нее! – продолжает настаивать Аделина.

– Ада, это дичь уже, у тебя доказательства есть?

– Сейчас будут!

Из моих рук резко выхватывают старенький шоппер и выворачивают содержимое прямо на пол. Я даже ахнуть не успеваю.

Там мои вещи! Да, пусть не новые, но они мои! Кисти, пенал с карандашами, набор акварели, уже почти полностью пустой. Пара тетрадок, в которых я в последнее время делаю наброски…

И акрил. Несколько полупустых тюбиков. Точнее, совсем пустых.

И это не мой акрил. Это краски Аделины, к которым я не прикасалась.

– Я же сказала! Воровка! Дрянь! Гадина! Я вообще не понимаю, что она тут делает! Ее давно надо вышвырнуть вон!

– Ад, уймись, а? Там… там и красок-то нет уже… – пытается успокоить Аделину Дарья.

– Слушай, Зверева, – включается в перепалку одна из компании Аделины, Мира, – ты такая добрая, а если завтра она у тебя что-то подрежет, так же будешь оправдывать?

– Вообще, это реально отстойно, просто взять и стырить краски! – вторит ей девица, имени которой я не помню.

– Ага, именно, сначала краски, типа старье, никто не заметит, потом она телефончик скоммуниздит, а вскоре и бабки начнут пропадать, да? – продолжает Мира.

– Что молчишь, убогая? Думала, прокатит? – включается еще одна, Наташа.

Три подружки Аделины уже стоят вокруг меня, смотрят с презрением. Все это ужасно.

Да, я уже давно привыкла к тому, что со мной не общаются: нищая сирота, которой нет места в их компании. Но чтобы ко мне относились вот так…

Я, как человек, у которого ничего нет, стараюсь хоть как-то сохранять видимость благополучия, но обвинение в воровстве – самое страшное, что может случиться.

Я в шоке. Сердце колотится в бешеном ритме. Как она могла обвинить меня? Зная о моем положении? Как? Я… я не ворую!

Я не опущусь до воровства, даже когда мне будет нечего есть. Даже… даже когда мне нечем будет накормить сестру. Я… я буду делать все, чтобы заработать. Драить полы, разгружать машины, мыть посуду. Все что угодно! Только не воровать.

Это… это самое последнее, что я могла бы сделать. Это дно. Реальное дно, ниже которого ничего нет.

Но Аделине и ее компании, похоже, плевать. Им важно обвинить.

– Я иду к директору!

Ада делает шаг, а я, пытаясь ее остановить, нахожу в себе силы, хрипло шепчу:

– Я не брала твои краски.

– Они были в твоей убогой сумке! И все это видели! Так что… попалась с поличным!

Она улыбается, а мне так хочется… так хочется вмазать ей хорошенько! Наброситься, ударить, защитить себя. Показать, что я не убогая, не грязная, не нищая, я такая же, как они все. Абсолютно такая же! Просто… просто мне немного не повезло.

Смотрю на нее, сжав челюсти, еще секунда, и…

– Ты гадина! Она не брала! Ты все врешь!

Детский крик раздается неожиданно. В аудиторию врывается моя младшая сестра Арина.

Дальше, словно в замедленной съемке, я вижу струю из баллончика с краской. Струю, которую мой маленький защитник направляет прямо на ученицу, обвинившую меня в воровстве.

Модная одежда Аделины мгновенно покрывается отвратительной ярко-зеленой краской.

Боже… это точно конец!

Глава 2. Соня

От дикого визга Аделины уши закладывает. С ужасом смотрю на нее – брендовые шмотки в краске. Это жесть.

Я же с ней не расплачусь! Никогда. Но это не самое страшное.

Самое страшное, что она наверняка побежит жаловаться, и будет скандал.

Ее родители могут сделать все, чтобы нас с сестрой вышвырнули отсюда, как котят. А идти нам теперь просто некуда.

– Арина, не надо, прекрати! – Я запоздало пытаюсь остановить сестру.

Но Аделина с подружками делают это быстрее: хватают мою Аришку, выкручивают ей руки, отбирая баллончик.

– Маленькая дрянь! Ну, ты доигралась. Сейчас позвоню в опеку, ночевать будешь в детдоме.

– Пусти, подлюка! Пусти, уродина! Ты… ты Круэлла! Злая! – Сестра пытается вырваться, и я бросаюсь на помощь.

– Отпустите ее, вы совсем, что ли! – кидаюсь в их толпу, понимая, что они причиняют боль Аришке.

Аделина пихает мою сестру так, что та на пол падает. Я в шоке! Это же ребенок! Просто маленькая девочка!

– Вы совсем с ума сошли? Не смейте ее трогать!

Падаю рядом с сестрой, закрывая собой. Нормальные девчонки, вроде Даши, стараются меня поддержать. Но Аделина и ее компания не слушают.

Противный звук баллончика, резкий запах. Боже, только не это!

Моя почти новая толстовка, джинсы… Через пару мгновений я вся грязная, липкая, меня мутит. Глотаю слезы, потому что сама оказалась в дикой ситуации и сестру защитить не смогла.

– Ты попала, Красовицкая! Теперь точно попала! Воровство. Вандализм. Не думаю, что наша директриса и на этот раз станет тебя прикрывать. Готовься. Отправишься бомжевать на вокзал. А сестренка твоя – в детдом!

– Соня, я не хочу в детдом. Прости меня, Сонечка… – шепчет на ухо перепуганная Аришка.

Моя малышка, моя девочка. Иногда кажется, что она не сестра мне, а дочь, так сильно я ее люблю. Да что там – живу ради нее. Наверное, давно бы руки опустила, но мне нужно помогать Аришке, пока она маленькая. Не представляю, что с ней будет, если она реально попадет в сиротский приют…

Аделина не унимается – откуда в ней столько злости?

– Слышишь, ты, тварь? И за шмот мне заплатишь, поняла? Так что готовь бабосы.

– Откуда у нее, Ад? Она же нищебродка… Сиротинка, – насмешливо произносит одна из подружек Аделины.

Они ржут, а я глотаю обиду.

– Ничего, заработает. Продаст что-нибудь… Ах-ах.

И снова приступ смеха.

Гадина! Как же я ее ненавижу! Ее и их всех! Которые… которые когда-то мило общались со мной. Заискивали. Набивались в подружки. Когда моя бабушка была жива, а теперь…

Резко выпрямляюсь, делаю шаг, хватая Аделину за кофту на груди.

– Ты… тварь, закрой рот, поняла? Закрой! Ты меня не знаешь. Мне терять нечего. Я тебя подкараулю и так разукрашу, мало не покажется!

– Что здесь происходит? Девушки! Боже… Что вы тут устроили?

Строгий женский голос застает врасплох.

Поднимаю глаза и вижу… Нет, не Варвару Михайловну, которая преподает рисунок у младших групп. Вижу его.

Данилу Виноградова. Да Винчи…

Парня, который… который снится мне почти каждую ночь…

Глава 3. Соня

Да Винчи… Он рассказывал, что это прозвище ему придумал его друг, производные от имени и фамилии. Данила Виноградов. Да и Ви. Ну и как еще назвать парня, который рисует? Конечно, Да Винчи.

Смотрю на него всего мгновение – больше нельзя. Не хочу попасться с поличным.

Никто не должен знать о том, что он мне нравится. Иначе…

Иначе будет еще хуже, чем сейчас. Хотя, кажется, хуже уже быть не может.

– Варвара Михайловна, Красовицкая попалась на воровстве!

– Что вы тут натворили! Вы понимаете, что вам придется все это сейчас отмывать?

Варвара Михайловна очень строгая, по крайней мере, строит из себя такую. Она молоденькая, всего-то на четыре года старше меня. Мне девятнадцать. Ей – двадцать три. Да Винчи – восемнадцать. И я знаю, что он влюблен в Варвару.

Это разбивает мне сердце.

– Убогая пусть отмывает. Ее работа!

– Кто это устроил, тот и будет отмывать, Аделина.

– Так это она! Ее сестрица дебильная.

– Рот закрой! – Аришку я буду защищать в любой ситуации.

– Варвара Михайловна, я собиралась к директору, вообще-то. Красовицкая у меня украла краски. Когда я ее… поймала с поличным, меня ее сестрица из баллончика…

– Мне это не интересно, Агапова! Сначала уберете все тут, потом можете идти к директору.

– Я ничего убирать не буду. Не нанималась!

Аделина хватает свой шоппер, кивает подругам.

– Вы со мной? Кто-нибудь, останьтесь убогую охранять! Мир, присмотришь за ней?

– Агапова! Стойте! – произносит Варвара Михайловна тоном, не терпящим возражений.

Аделина нагло и насмешливо смотрит на Варвару.

– Пажу своему приказывайте, он у вас дрессированный.

Вижу, как на мгновение вспыхивают глаза Данилы, после чего он ухмыляется.

– А у девочки отличное чувство цвета. Шартрез[1] – это прям твое. Ква-ква, лягушонок!

– Кретин…

Аделина и ее команда быстро сваливают, остальные девчонки тоже как-то сразу разбегаются, а я пытаюсь дышать спокойно.

У Варвары звонит телефон, она смотрит на экран, поджимает губы, выходит.

Мы остаемся в аудитории. Я, Арина и он.

Мой принц…

Аришка стоит, вцепившись в мои ноги, всхлипывает. Черт, она напугана.

Неожиданно Данила наклоняется к ней.

– Чего ты? Испугалась? Не реви. Конфетку хочешь? Или яблоко?

– Конфетку. И яблоко.

Она вечно голодная. Или это просто пунктик? Как у человека, у которого периодически просто нет еды… Когда еда есть, ты ее не замечаешь. Не хочется. Ну лежат яблоки в блюде и лежат. А вот когда в доме только корка хлеба, а подчас и ее нет… Или когда самого дома тоже уже нет…

– Держи. Руки чистые?

– Грязные.

– Беги помой ручки сначала, пока мы тут… попытаемся убраться.

Он поднимает взгляд на меня.

– Как тебя угораздило-то, Красотка?

Это старое прозвище, так меня уже давно никто не зовет. Да и какая я красотка? Кожа да кости, лицо обветренное, волосы как солома и одежда из секонд-хенда…

А ведь еще совсем недавно все было иначе!

Когда бабуля была жива… Вспоминаю ее, и глаза мгновенно наполняются слезами.

– Не плачь, Сонь. Я помогу…

Он действительно помогает. Берет тряпку, достает с полки бутылку с растворителем.

– Пол-то мы очистим, а как с вещами быть? Вещи на выброс. У тебя… тебе есть во что переодеться?

Качаю головой, и тут меня словно прорывает. Я падаю на скамью, стоящую у окна, и реву…

Глава 4. Соня

Я не привыкла показывать слабость. Мне давно проще делать вид, что меня не задевает происходящее вокруг.

Когда-то все было очень хорошо и я была счастлива. Сейчас мне кажется, что это было в другой жизни… или в другой вселенной.

Когда мама и папа рядом. Когда есть нормальный дом.

Даже когда осталась только бабушка, все еще было хорошо! А потом…

– Эй, ну что ты, Красотка, не реви… Перестань. Все нормально будет. Выше нос! – подбадривает меня Даня.

Я стараюсь, правда стараюсь! Но когда он так говорит…

Ком в горле. Еще хуже становится…

– Эй, ну правда, малыш…

Даня кладет руку мне на плечо, для него это просто дружеский жест, а я, кажется, растекаюсь, как акварель у начинающего художника. Плыву, чувствуя головокружение. От его близости, от аромата… я даже не чувствую тяжелого запаха растворителя, от которого у меня обычно мигрень.

Забываюсь настолько, что просто падаю в его объятия. А потом перепугано вскрикиваю, отталкивая Даню от себя.

– Прости, я не хотела…

Сердце колотится как сумасшедшее, словно вот-вот выпрыгнет, смотрю на него, замирая от страха. Я не могу показывать свои чувства. У меня их нет и быть не может! Я в ужасе от того, что он может подумать, будто я…

– Все норм, Сонь, расслабься. Мы же друзья, да?

Да… я знаю, почему он так говорит. Закусываю губу и краснею, вспоминая, что случилось вечером несколько дней назад.

– Что это за инсталляцию вы тут устроили? Красовицкая? Виноградов?

Голос директора вгоняет меня в еще больший ступор. Жду приговора.

– Тетя Ира, это не Соня, это я… – Аришка заходит, встает перед нами, виновато хлопая глазками, смотрит на директора художественной студии, Ирину Вениаминовну, которая, к счастью, очень хорошо к ней относится. – Я устроила, потому что противная Круэлла сказала, что Соня краски украла, а она не крала!

– Круэлла, значит… не крала… – Ирина Вениаминовна чуть поджимает губы. – Ясно. Софья, нужно навести тут порядок. Потом… зайдите в мой кабинет.

Холод ползет по спине.

В кабинет. Что меня там ждет? Я знаю, что директриса относится к нам хорошо, старается помочь чем может в память о бабушке, которая стояла у истоков создания студии и, собственно, почти всю жизнь тут работала, но Ирина не всесильна.

Есть учредители. Есть меценаты, которые дают деньги. Если они получат жалобу, то меня… нас с Аришкой просто вышвырнут вон.

А жалоба от Агаповой точно будет.

Она давно мечтает избавиться от меня. А ведь раньше мы дружили. Когда я еще не была сиротой и нищебродкой…

– Варвара Михайловна, – вздыхая, директриса оглядывает помещение, пол и стены которого перепачканы краской, – вы можете провести урок в другой аудитории?

– Учитывая то, что тут творится? Разумеется. – Молодая преподавательница тяжело вздыхает. – Пойду искать.

– Варвара Михайловна, там вторая свободна, Левшин заболел, отпустил своих. – Даня говорит с ней предельно вежливо, но я-то знаю…

В студии многие болтают о том, что Данила втрескался в преподшу. Варвара держит себя с ним очень строго. Так и не скажешь, что они… Нет, никто и не говорит, все уверены, что Даня влюблен, а она вся такая неприступная, как Снежная королева.

А это не так. Я уверена. Видела, как они целовались в аудитории. Случайно зашла. Открыла ключом – я ведь теперь тут просто уборщица, у меня есть ключи от всех дверей в здании, кроме кабинета директора.

Я их застукала.

И не могла прийти в себя. Всю ночь потом плакала – тихо, чтобы Аришку не напугать.

Утром Да Винчи принес мне шоколадку и попросил никому не рассказывать. Естественно, я пообещала молчать!

Хотя меня это возмущает. Ей же нельзя в него влюбляться? Это же незаконно, да? Преподаватель и ученик? Ее же… могут обвинить. Хотя он совершеннолетний, но… могут же?

Правда, я все равно никому не скажу.

– Данила, ты идешь? Я жду. – Варвара смотрит свысока, надменно. Она очень красивая, изящная, большеглазая, с крупным красиво очерченным ртом. Идеальная модель для художника.

– Я тут останусь, помогу Соне…

Он это сказал? Правда?

Кажется, мое сердце ждут большие перегрузки…

Глава 5. Соня

Лучше бы он ушел!

Даже не думала, что будет так тяжело находиться рядом, вот так… Стараюсь держаться подальше. Но, как назло, со стены краска оттерлась быстро, а на полу она почти вся сконцентрирована на одном пятачке – приходится сидеть так близко…

Аришка шумно грызет яблоко, уставившись в окно. Там метель, крупные снежинки кружатся так красиво… А я думаю о том, что сестра вот-вот вырастет из того комбинезона, который мы еще с бабушкой покупали со скидкой в прошлом году, на вырост. И вот этот «вырост» уже не спасает. Надо покупать новый. Я откладывала деньги все лето, зная, что на Аришку придется потратиться. Теперь с ужасом думаю о том, что Аделина потребует оплатить ей химчистку или вообще купить новое…

Вздыхаю судорожно. Где взять денег? Я работаю тут, у меня ставка уборщицы и вахтера, директриса пошла на встречу, оформила меня в штат таким образом. Живем мы тоже тут, в помещении рядом с вахтой. Конечно, постоянно жить тут нельзя, это комнатка отдыха для ночного сторожа, но Ирина Вениаминовна пошла мне навстречу, узнав, что творится у нас дома.

А дома царит полный хаос.

Бабушка, наверное, и представить себе подобного не могла. Мы жили с ней в большой квартире, недалеко от студии. В свое время бабушка приватизировала квартиру на себя, сына и дочь. Сын – мой папа – умер, доля осталась мне и маме. Дочь – тетя Света – до смерти бабушки ни на что не претендовала, но она и не появлялась у нас фактически, так, звонила, поздравляла с праздниками. Обещала бабушке, что оставит долю мне – у нее не было своих детей. А когда бабушка умерла, выяснилось, что тетя Света вышла замуж, и ее супруг решил, что мне и Аришке квартира – слишком жирно.

– Сонь, устала? – Я вздрагиваю от голоса Дани.

– Нет, все нормально. Просто…

– Воняет, жесть. Хочешь, иди подыши и сестренку уводи отсюда, я закончу.

– Ты что? Это… это же моя работа.

– Слушай, извини за дурацкий вопрос… а ты… ну, в общем, ты же отлично пишешь, картины твои всегда были улетные, ты… тебе же надо учиться дальше? Почему тут застряла? Еще и… уборщица? – осторожно интересуется Даня.

– Не уборщица. Клининг-менеджер.

– Что? – Я не смотрю на него, просто чувствую, что он улыбается.

– Клининг-менеджер и ночной сторож.

– Для сторожа иностранного названия не нашлось?

– Видимо…

Поднимаю глаза и… слышу смех! Мы смеемся так заразительно и радостно, что Аришка смотрит удивленно и тоже начинает хохотать.

– Менеджер это звучит, да…

Успокаиваемся через пару минут, я мочу тряпку в растворителе, понимая, что мигрень уже стучит в окошко… Сглатываю, приступ тошноты накатывает. Ух… мерзость. Хотя художники должны быть привычны к резким запахам, но у меня, видимо, что-то сломалось…

– Что, плохо? Говорю же, выйди, я закончу, – снова предлагает Даня.

– Ты не нанимался. Это… моя сестрица натворила, так что…

– Я натворила? Это все Круэлла! Мерзкая! Со-онь? Я пойду погуляю во дворике? Тут воняет, у меня головка уже болит!

– Иди, только со двора никуда!

Отпускаю, зная, что Аришка не уйдет. Дворик у нас небольшой, за забором.

Сестренка подбегает, целует меня быстро, а потом… потом так же порывисто обнимает Да Винчи.

– Ты хороший! Когда вырасту, я на тебе женюсь!

– Малыш, жениться на мне ты не сможешь.

– Это почему это? – удивленно округляет глазенки сестра.

– Потому что ты девочка. Девочки не женятся, они выходят замуж, женятся парни.

– Да? Тогда я выйду за тебя замуж!

Выпаливает с жаром Аришка и выбегает, хлопнув дверью. А мы с Даней смотрим друг на друга и… снова хохочем.

Глава 6. Соня

Верно говорят, что смех – лучшее лекарство. Мне помогает. Я уже почти могу дышать. Краски на полу осталось не так много, а вот вещи мои уже не спасти. Это обидно, потому что переодеться мне особо не во что.

Нет, вещи были, в квартире бабушки, но я подозреваю, что они, скорее всего, уже проданы, как и мебель, посуда, техника…

После смерти бабушки почти сразу неожиданно умерла тетя Света, она, конечно, болела, но ее смерть все равно стала для меня неожиданной. Еще более неожиданным стало то, что супруг тети Светы вдруг стал наследником. Мы полгода жили спокойно – до того, как он вступил в наследство, а потом началось…

Он пришел как хозяин, заявил, что все принадлежит ему, а то, что не принадлежит, – скоро будет. При этом так красноречиво посмотрел на меня…

Сначала я пыталась договориться, объясняла, что у него в квартире только одна доля, а у нас с Ариной две, но он очень быстро дал понять – по закону не будет. И доли свои мне придется ему продать за копейки или даже подарить, иначе будет плохо.

Я звонила в полицию, вызывала участкового. Писала заявления. Но, как там говорят – против лома нет приема? Да-да… кроме другого лома. Вот только его у меня не было – вступиться за меня оказалось некому.

Вспоминать об этом страшно и больно. Я чудом избежала таких вещей, о которых мерзко говорить. Мы с сестрой сбежали почти в чем были, хорошо, что Ирина Вениаминовна позволила нам остаться, и вот уже несколько месяцев мы тут. Она пыталась помочь, но очень быстро поняла, что ничего не выйдет.

Сейчас нашу квартиру благополучно сдают большой компании рабочих, и находиться там без страха за свою жизнь мы с сестренкой не можем. Я пыталась воевать за право жить на своей жилплощади, но, увы. Мне не повезло.

Что с этим делать, я пока не знаю. Просто… плыву по течению. Правда, течение это становится раз за разом все более бурным.

– Сестрица у тебя что надо. Защитница, – говорит Даня, улыбаясь.

– Повезло мне с ней.

– Это точно. Мои тоже часто творят что хотят, кстати, так же вот уперли мои баллончики, решили в своей комнате картину на стене изобразить.

– Ого, и что? – интересуюсь я.

– Пришлось мне стены перекрашивать.

– Хорошо, когда можно просто перекрасить стены…

– Это точно. Ты, кстати, про одежду не сказала. Агапова же тоже вся… – Даня замолкает на полуслове.

Я сразу мрачнею. Совсем вылетело из головы. Не зря меня Ирина позвала. Агапова точно это просто так не оставит.

– Я ей оплачу химчистку. Или деньги отдам.

– Ты знаешь, сколько ее наряд стоит, Сонь?

В том-то и дело, что не знаю, но подозреваю… и это заставляет меня холодеть от ужаса.

– У меня есть немного… я откладывала Аришке на куртку.

На куртку, на новые зимние сапожки, на коньки, о которых она мечтала…

– Сонь, давай так… если ты не сможешь с ней расплатиться, скажи мне, я помогу.

– Зачем? – спрашиваю резко, сама от себя не ожидая. Я не готова к благотворительности. И не верю в нее.

– Что «зачем», Сонь?

– Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я и так никому не скажу?

Мы сидим друг напротив друга. Его взгляд сразу из теплого превращается в осколки льда, и подбородок каменеет.

– Я же пообещала молчать. Я не стукачка и не сплетница!

– Я не…

Чувствуя подступающий к горлу ком и закипающие в глазах слезы, перебиваю:

– Мне не нужна твоя жалость! И помощь тоже. Уходи!

Бросаю тряпку, подхожу к окну, слышу за спиной стук двери…

Глава 7. Соня

Слезы опять подкатывают. А мне нельзя реветь. Я должна быть сильной.

Ушел. Естественно! А на что я рассчитывала? Останется из жалости? Этого я меньше всего хочу. Чтобы из жалости.

Я ведь хорошо помню…

Полтора года назад, когда бабушка еще была жива, мне исполнилось восемнадцать, и я отмечала день рождения тут, в студии.

Бабушка испекла фирменные пироги, мы с ней сделали салатики, купили детское шампанское и соки.

Отмечали в большой аудитории, там накрыли столы. Меня пришли поздравить ученики из всех классов – делегации отправили. Мы угощали всех.

Даня тоже пришел. Он мне нравился, хоть и был на год младше. Давно нравился. Он был какой-то… настоящий. Серьезный, ответственный… Милый. Очень красивый.

Мне нравилось его рисовать. Конечно, я делала это тайно, по памяти. Его легко было рисовать по памяти. Длинная темная челка, глаза ореховые, высокие скулы, подбородок с ямочкой. Еще у него была ямочка на щеке, когда он улыбался. И нос с небольшой горбинкой – в детстве ударился.

После поздравлений и небольшого капустника, который ребята из моего класса для меня придумали, мы устроили танцы.

Мне так хотелось пригласить Даню, и я очень смутилась, когда он сам подошел.

– Потанцуешь со мной, Красотка? – Он называл меня так из-за фамилии. Красовицкая – красотка. Мне это нравилось.

– Да, конечно.

Мы танцевали молча, и это было немного странно: казалось, что все остальные пары о чем-то болтают, смеются и не относятся к танцу так серьезно. Только он с каждым мгновением словно прижимался ко мне сильнее. И мне это нравилось.

Я думала о том, что мне уже восемнадцать, а я все еще ни с кем не встречалась, не целовалась ни разу, даже танцевала, по-моему, третий раз в жизни, но два первых были в школе на выступлении.

А когда танец закончился, он вдруг потянул меня к выходу…

Тихий голос заставляет вздрогнуть и вынырнуть из воспоминаний.

– Соня, прости, я не хотел тебя обидеть.

Он не ушел! Мгновенная радость ослепляет, а потом сменяется горечью.

Это просто страх, страх, что я разоблачу его, их… и жалость.

– Данила, спасибо, но я правда ничего никому не собиралась говорить.

– Я знаю, я не поэтому…