Позовите Малену. Ей доверяли жизнь

– Идем, – сказала она серьезно, поднимаясь со стула.

– Слушаюсь и повинуюсь, синьора. Эй, Анто, пойдем с нами – вдруг понадобится еще один свидетель.

Он улыбнулся свояченице и снова натянул по самые уши свою берриту, длинную мешковатую шапку, оставив свободный конец болтаться за плечами.

Оставив Анну спать на руках у матери, все трое двинулись пешком к мэрии в нескольких сотнях метров от дома. Небо заволокло темными низкими тучами, мистраль выметал улицы. Антония шла, скрестив руки на груди, защищаясь от порывов ветра; под шалью на ней было легкое платье. Ветер раздувал длинную, до лодыжек юбку и трепал волосы, несмотря на пучок, собранный на затылке, который придавал ей не по годам серьезный вид.

Несмотря на берриту, торчавшую кверху, Маттео заметно уступал обеим женщинам в росте, что в сочетании с мальчишескими чертами лица делало его совсем юным на вид. В раннем детстве он переболел малярийной лихорадкой, которая ослабила его и остановила в развитии. Из-за хилого телосложения призывная комиссия признала его непригодным к службе, и это уберегло его от фронта.

Когда односельчане добродушно подтрунивали над его ростом, он отвечал поговоркой: всякому деревцу своя тень. Только теперь до Малены дошло, почему земляки прозвали его Пикокку («Коротышка») и почему Маттео всегда принимал насмешки с улыбкой: пусть и не богатырь, зато духом силен. А когда насмешки не унимались, она сама не раз слышала, как он ставил весельчаков на место: «Знамо дело, в тени больших деревьев ничего не растет».

Придя в мэрию, все трое сообщили служащему, что пришли зарегистрировать рождение, и с торжественным видом ждали, пока служащий по актам гражданского состояния не вызвал их к себе. Мужчина средних лет, высокий и дородный, провел их в кабинет. В комнате с потрескавшейся деревянной конторкой и несколькими открытыми стеллажами пахло табаком и пылью. Еще недавно этот мужчина служил рассыльным и глашатаем, но, так как окончил три класса начальной школы и умел читать и писать, с гордостью занял место штатного служащего, призванного на фронт.

Все трое молча смотрели, как он снял с запыленной полки толстую метрическую книгу и принялся писать, проговаривая вслух:

– В год тысяча девятьсот семнадцатый, восемнадцатого дня сентября месяца, в десять часов до полудня, в мэрии, передо мной, Раймондо Ноли, служащим по актам гражданского состояния коммуны Теннаири, явился Унали Маттео, двадцати пяти лет от роду, крестьянин, который объявил мне, что в семь часов тридцать минут пополудни пятнадцатого числа текущего месяца в доме, расположенном по улице Савойя без номера, его жена Анджои Мария, двадцати двух лет от роду, поденщица, так же, как и он, проживающая в Теннаири, родила ребенка…

– Хорошо бы мальчика, да родилась девочка, – сказал Маттео, почесав затылок.

Служащий резко остановился; перо оставило на странице кляксу.

– Черт возьми, посмотрите, что вы натворили. Молчите.

Затем продолжил:

– …Родила ребенка женского пола, которому дали имя Анна. Заявитель был освобожден мною от обязанности представить новорожденную ввиду суровых погодных условий, после того как я иным образом удостоверился в достоверности рождения. При вышеизложенном и при составлении сего акта в качестве свидетелей присутствуют Деваддис Малена, тридцати семи лет от роду, повитуха, проживающая в Норолани, и Анджои Антония, двадцати лет от роду, поденщица, проживающая в данной Коммуне. Заявитель объявил о вышеуказанном рождении в качестве главы семьи, поскольку Анджои Мария родила по месту жительства. Прочитано и подписано мной одним, поскольку прочие не знают грамоты. Подпись: Раймондо Ноли.

Прежде чем поднять голову, он перечитал написанное.

– Поставьте крест здесь, под моей подписью, – сказал он, указав пальцем на нужное место в книге. – Эх… Несколько лет назад, до войны, в этом же месяце регистрировали двадцать пять новорожденных, а теперь… только двенадцать.

С тяжелым вздохом он перевел взгляд на фотографию короля Витторио Эмануэле Фердинандо Мария Дженнаро, висевшую на старой стене, сплошь испещренной трещинами.

Малена хмурилась и нервно теребила юбку, ожидая, пока служащий закончит.

– Вы идите, а я потом зайду за Питиолой, – сказала она, едва увидев, что тот закрывает книгу.

– Ну что ж – адиос. – Маттео Пикокку сделал знак свояченице следовать за ним и ушел, не заставив себя просить дважды. Он был на ногах с трех утра и мечтал поскорее добраться до завтрака: черного хлеба с перченым салом и стакана красного. Антония, зябко поеживаясь, молча шла за ним на два шага позади.

Убрав книгу на запыленную полку, синьор Раймондо Ноли посмотрел на Малену.

Она подошла и положила руки на стол. Ей не пришлось даже вспоминать заготовленную речь, слова вырвались сами:

– Могу я узнать, что мне нужно сделать, чтобы мне наконец начали платить? Вот уже пятнадцать лет я принимаю в этих краях роды, и у меня не остается времени ни на какую другую работу, чтобы прокормить семью.

Служащий не удивился: вопрос о том, платить или не платить повитухе, обсуждался не первый год.

– К сожалению, был принят акт об отзыве постановления Муниципального совета, который, заметьте, проголосовал за то, чтобы выплачивать вам запрошенное вами пособие.

Малена крепко прижала ладони к столу, не отводя взгляда.

– Только за этот год я уже приняла сорок шесть родов в округе – и поскольку почти все роженицы были из бедных семей, не получила за это ни гроша. Но я и сама небогата, а теперь и вовсе осталась одна – содержать меня некому.

– Я уже говорил вам: чтобы принимать роды и получать за это плату, необходимо иметь университетский диплом или – раз уж вы занимаетесь этим столько лет – сдать экзамен в Кальяри и получить патент.

– Но как мне доехать до Кальяри и сдать этот экзамен? Я не могу оставить детей и даже не знаю, когда вернется их отец и вернется ли вообще. Но главное, где взять деньги на дорогу и на все расходы, пока я буду там?

– Я не вижу другого выхода… разве что…

Мужчина умолк, задумавшись.

– Это будет непросто, но я слышал об одной повитухе вроде вас, которая направила прошение министру народного просвещения, а потом королю или королеве… точно не помню.

– Королю, королеве… Скажете тоже. Может, сразу у самого дьявола попросить?

– Подумайте об этом, Малена. Экзамен на патент вы сдадите без труда – моя жена всегда говорит, что вы лучшая повитуха в округе.

– Да, да, знаю, я все это уже сто раз слышала.

Малена вздернула брови, резко повернулась, поправила шаль на голове и вышла, не попрощавшись.

Синьор Раймондо Ноли лишь теперь заметил, что испачкал пальцы чернилами. Он попробовал оттереть их платком, но пятна уже засохли. Смирившись, он со вздохом перевел взгляд на деревянное распятие, висевшее на стене напротив фотографии короля, аккуратно сложил платок вчетверо и убрал обратно в карман.

4

Малена вернулась к дому Марии быстрым шагом и толкнула дверь. Та открылась с трудом – изнутри к ней был приставлен стул, чтобы ветер не распахнул ее и дождь не попал в дом. Антония заканчивала мести земляной пол.

Малена хорошо знала такие полы – они были в большинстве бедных домов округи, и не только в Теннаири. Когда нужно было построить небольшое жилище, материал находился в деревне – как и руки для укладки камней, плетеного тростника поверх деревянных балок и черепицы, которую работники формовали у себя на бедрах и выставляли сушиться. При строительстве дома семьи помогали друг другу по древнему сардинскому обычаю аццуду торрау – соседской взаимовыручке. Каждый знал: придет его черед, и сосед без лишних слов протянет ему руку. Но напольная плитка стоила денег. Потому полы нередко так и оставались земляными.

Малена собрала ослицу, которая развлекалась, обнюхивая папоротники и сорняки, с упорством пробивавшиеся из стены между камнями.

– Это настоящий нектар – выпейте за здоровье Анны, моей жены и всей нашей семьи.

Улыбаясь, Маттео протянул ей тыкву, наполненную сладкой янтарной мальвазией. Малена заметила, как он торопливо укладывает картофелины в один из карманов переметной сумы на Питиоле.

На обратном пути они снова остановились у источника. Малена наполнила две большие тыквы свежей водой, заткнула их маленькими затычками из пробкового дуба и бережно опустила в пустой карман бертулы. Дома у нее был колодец, но вода из этого источника славилась целебными свойствами.

Ветер крепчал, раскачивая кроны деревьев, и Малена, укутавшись в шаль, решила идти пешком, чтобы его порывы не так сильно хлестали в лицо. Впрочем, этот ветер не был таким ледяным, как тот, что дул с Супрамонте, к которому она привыкла в детстве. Питиола же не обращала на непогоду никакого внимания. Только когда с дерева упала сосновая шишка, ослица с любопытством проследила за ней взглядом и подошла обнюхать. Малена не стала ей мешать.

Дорога шла вдоль виноградников – еще несколько лет назад зеленых и налитых золотом, а теперь заброшенных за каменными заборами сухой кладки, заросшими ежевикой. Спускаясь к Норолани, Малена, несмотря на непогоду, не упустила случая взглянуть на синеющее внизу море. Морская гладь завораживала ее всякий раз – она замирала перед ней; и вместе с тем этот бескрайний неведомый простор, особенно в холодные ветреные дни, тревожил ее. Все годы, что она прожила у подножия Супрамонте, море лишь рисовалось ей в воображении, она и подумать не могла, что оно окажется таким огромным и что в солнечные дни его цвет будет таким же, как у глаз ее матери. Внизу, под ее взглядом, волны яростно разбивались о скалы, оставляя белую пену, такую же, что выступает на губах лошадей, мчащихся во весь опор на палио в честь Успения Богородицы, которое празднуют в Оргозоло в середине августа.

В сердце закралась необъяснимая тревога. Этот ничем не сдерживаемый ветер перенес ее в деревню, где она родилась, полную смертей, разлук и долгого молчания, где в иные ночи казалось, что один лишь ветер способен выразить отчаяние. От этих воспоминаний ее пронзил озноб.

Дождь припустил вновь, но Малена решила остановиться – собрать крупные бархатистые зеленоватые плоды айвы с их насыщенным ароматом. Она обещала это Розе и Даниэле. Малена положила айву в суму поверх картошки. Пока ее не съедят, аромат будет мягко стелиться по дому, заполняя каждый его угол.

Внезапно она услышала, как заревела ослица, но прежде чем успела обернуться, удар сзади швырнул ее на землю. Ее охватил безотчетный ужас: ей показалось, что ее кто-то толкнул. Она чувствовала себя в западне, словно попала в лапы к хищнику; она была уверена, что это он нашел ее. Вот уже пятнадцать лет воспоминания о бегстве из Оргозоло и от него не давали ей покоя.

Она огляделась. Дождь размывал очертания ветвей и приглушал звуки. Вокруг никого не было. Пытаясь подняться, она взялась за левое плечо – оно саднило. Это было то самое «меченое» плечо. Когда ей было пять, она упала спиной в горящий очаг. Ожог был большим и мучительным; мама Роза, повитуха, лечила ее народными средствами – экстрактом лилейных, которые собирала на берегах Чедрино, и маслом зверобоя, чтобы сдержать воспаление и дать ране затянуться, не затвердев. Ожог заживал хорошо, но волосы на затылке так и не отросли, а длинный шрам на плече не позволял до конца вытягивать руку.

Внезапно из-за дерева появился крупный козел. Животное окинуло ее злобным взглядом и бросилось в атаку. Малена схватила камень, но не успела пустить его в ход, как Питиола уже нанесла звонкий удар копытом – козел отпрянул и пустился бежать.

Малена привела одежду в порядок и подобрала плоды айвы, выпавшие из сумы. Ей было жаль, что они помялись, но она почувствовала огромное облегчение: это была не та встреча, которой она боялась годами. Если бы он или кто-нибудь из его людей нашел ее – один лишь бог знает, что с ней стало бы, и только небо могло спасти ее от его мести.

– Простите, могу я с вами поговорить?

Солнце на мгновение пробило брешь в облаках, озарив миловидное лицо девочки в платье на два размера больше. Она стояла перед Маленой, смущенно потупившись.

– Я слишком устала, да и поздно уже. Давай как-нибудь в другой раз.

– Ладно…

Девочка осталась стоять, опустив голову и скрестив руки на животе, – неподвижно глядя вслед медленно удалявшейся женщине, которая вела за собой ослицу.

Малена никак не могла прийти в себя после встречи с козлом. Руки и ноги дрожали помимо ее воли; Питиола, казалось, чувствовала это и послушно шла за ней.

Прежде чем вернуться домой, Малена решила заглянуть к Мимине – соседке и лучшей подруге.

– Есть новости от Антонио?

– В последнем письме, что пришло на днях и которое мне прочитала Роза, он писал, что был в окопе в Альпах, – ответила Мимина.

– Мы с тобой даже не знаем, где это, – рассеянно произнесла Малена.

– Пишет, что горы там высокие, думаю, выше Монтиферру. Что полковые товарищи у него все сардинцы и что они очень страдают от холода, грязи и голода, – продолжала Мимина. Светлые глаза на ее худом бледном лице обрамляли тонкие брови. – Хорошо хоть, что есть твоя дочь – может прочитать письмо и написать ответ. Но я места себе не нахожу, зная, что мой Антонио там каждый день рискует жизнью под пулями.

Она опустилась на стул, и взгляд ее помрачнел.

– Джованни пишет, что спустя два года так и не понял, за что воюет. Но его письмо пришло больше трех месяцев назад, а как он там теперь… Кто знает… – Малена прикусила нижнюю губу и нахмурилась.

– Будем надеяться, что наши мужья скоро вернутся домой – дети уже и не помнят, как выглядит отец. Я каждый вечер показываю им фотографию, которую прислал Антонио, чтобы не забывали. – Мимина потянулась к полке над очагом. – В этой новенькой форме он очень красивый, правда?

На фотографии Антонио улыбался, но, глядя на нее, Малена видела лишь печальный образ детей, смотрящих на отца, будто на святого с образка. Она промолчала.

Заметив глубокую складку, залегшую у подруги между бровями, Мимина спросила:

– Что с тобой? Что-то случилось?

– Да нет, ничего, ничего, – ответила Малена, глядя в пустоту.

После секундного колебания она встала, отобрала полдюжины самых крупных плодов айвы, оставила их на стуле у входа и едва кивнула на прощание.

Хотя был еще только сентябрь, вот уже больше недели стояли холода, как в ноябре. Домой она вернулась насквозь промокшая и продрогшая. Совсем скоро вернутся голодные дети и усядутся с ней у растопленного очага за горячим обедом.

5

С улицы доносились голоса. Судя по говору, это был кто-то нездешний. Старший сын Мимины подбежал поглядеть в приоткрытую дверь: ему не терпелось узнать, кто эти незнакомцы. По двубортному мундиру и обрывкам разговора, которые ему удалось расслышать, он понял: это карабинеры – разговаривают с Маленой о ее муже.

– Джованни возвращается, Джованни возвращается! – закричал он, вприпрыжку выбегая на задний двор, где мать загоняла обратно в курятник сбежавших через дыру в тростниковом заборе кур.

– Что ты такое говоришь? – переспросила Мимина, пока сын радостно скакал возле кур, разгуливающих на солнышке среди поспевших тыкв и капусты.

– Те двое в форме сказали Малене, что ее муж возвращается домой.

– Ты уверен?

Она остановилась и вытерла вспотевший лоб рукой.

– Эя, мамай, идите сами послушайте и заодно спросите, вернется ли мой бабай, – сказал мальчик, не переставая скакать среди молодок, которые в испуге разбегались кто куда.

Загнав наконец кур в курятник, Мимина расправила складки юбки, поправила передник и побежала к подруге. Дверь была открыта, она вошла без стука, возвестив о себе коротким «О!».

– Заходи, сестра. – Малена улыбалась.

Она складывала дрова у очага и взволнованно передвигалась по кухне, на ходу наводя порядок.

– Это правда? – спросила Мимина.

– Эя, пришли эти двое и сказали, что получили фотограмму, или как там она называется, из префектуры командования Ористано. Джованни приедет в отпуск.

Малена выпалила все на одном дыхании, что с ней случалось редко.

– Я так рада за тебя… – сказала Мимина, устыдившись укола зависти, который на мгновение почувствовала.

Малена приготовила кофе из обжаренных зерен ячменя; они пили его вместе.

– В письмах за эти два года он не раз обещал приехать в отпуск, – но все откладывалось и откладывалось.

Они вышли на порог, и утреннее солнце осветило лица двух женщин: темные и острые, как лезвия, глаза Малены, светлые и добрые – ее молодой подруги. Они постояли у двери, глядя с самой высокой точки во всем Норолани на то, как прозрачное небо сливается на горизонте с морем в единый бескрайний простор.

В первой половине дня начались приготовления: нужно было достойно встретить одного из немногих солдат Норолани, возвращавшегося домой в настоящий отпуск. До сей поры возвращались лишь те, кого демобилизовали по непригодности, или те, кто, хотя и приезжал иногда больше чем на месяц, но лишь затем, чтобы оправиться после ранений и болезней и снова вернуться на фронт. Семьям десятка местных парней и вовсе не повезло: им пришли извещения, написанные торжественным слогом, о том, что их сыновья героически пали в бою или пропали без вести.

Это был цвет молодежи их деревни. В том году призвали и совсем юных, рожденных в 1899-м. Им еще не исполнилось восемнадцати, многие из них никогда раньше не покидали родных краев, и никто не знал, вернутся ли они когда-нибудь.

Дверь дома Малены была распахнута настежь; на кухне хлопотали с полдюжины женщин – родственницы, соседки, подруги. Во дворе, стоя на коленях на циновке под навесом, две девушки разбивали камнем скорлупу сладкого миндаля, складывая очищенные ядра в корзину. Чуть поодаль две другие проделывали то же самое с горьким миндалем – его клали отдельно, в корзинку поменьше. Все говорили о неожиданной новости и о завтрашнем празднике. Белоснежные вышитые простыни из тонкого льна развевались на ветру: Малена вывесила их проветриваться.

Тем временем тетка Дзицца, сидя на пороге кухни, читала Te Deum вперемежку с Gloria Patri, переиначивая латынь на свой лад. Время от времени она прерывала благодарственные молитвы за возвращение сына, чтобы раздать указания:

– Смотрите мне, не смешайте горький миндаль со сладким. – И зорко наблюдала за ходом приготовления праздничных сладостей.

– Конечно, конечно, тетушка Дзицца, – посмеивались себе под нос две девушки, отделяя ядра от скорлупы.

Опустив миндаль в кастрюлю с кипятком, Малена откидывала его на полотенце, а две пожилые женщины, зажимая каждый орех между пальцами, выдавливали белоснежные ядрышки на ткань.

В соседнем доме мать и дочь лепили к завтрашнему празднику пани пинтау[2]. Старик-хозяин, только что вернувшийся домой, поставил суму на пол и с довольным видом разложил на кухонной полке гранаты и четыре кочана капусты – сегодняшний урожай. Ему не терпелось немного отдохнуть под навесом, но блаженные планы прервал голос жены:

– Иди нарви листьев, да покрепче.

– Схожу чуть погодя.

– Нет уж, надо сейчас.

Старик посмотрел на жену, потом на дочь, понял, что возражать бесполезно, смирился и вышел. Через полчаса вернулся с охапкой зеленых листьев, перевязал их бечевкой и вставил в пышный пучок длинную заостренную палку, стоявшую у жерла дровяной печи. Получилась отличная метла – ею две женщины сдвинут угли на одну сторону и очистят от золы ту часть, куда длинной лопатой из хорошо выдержанного бука уложат хлебы, как только те как следует подойдут.

К вечеру женщины с удовлетворением разглядывали ароматный праздничный хлеб, только что вынутый из печи и выложенный в широкие плетеные корзины из асфодели, и аппетитные амаретти, джерминос и гуэффос[3], которыми на следующий день им предстояло лакомиться вместе с Джованни.

Малена приготовила аранцаду – одну из традиционных сладостей Оргозоло: апельсиновые корочки, нарезанные тонкими полосками, и сладкий миндаль, залитые медом из земляничного дерева.

С самого полудня старшие дети носились по переулкам верхней части деревни, оставив малышей у дома. Те, сбившись в кружок и тесно прижавшись друг к дружке, запускали прутики в луже, где еще стояла вода от недавних дождей, и время от времени проводили перепачканными в грязи ручонками под носом, размазывая сопли по щекам. Когда детей наконец загнали домой, старшим досталось за засохшие на пухлых щечках малышей грязные разводы. Впрочем, они давно смирились – что бы ни натворили младшие, отвечать всегда им.

– Кто знает, может, и мэр со священником заглянут на праздник?

Расставляя сладости по корзинкам, тетка Дзицца подняла глаза на невестку – та довольно кивнула.

– Ма, можно мне хоть что-нибудь попробовать? – Даниэле успел поужинать и теперь жадно раздувал ноздри рядом со сладостями, как пес, почуявший добычу.

– Ни в коем случае. Сам ведь знаешь: если будешь есть сладости до праздника, наутро пятка прирастет к заднице.

Малена говорила строго, но Роза улыбнулась. Засыпая, мальчик все думал о том, как ужасно иметь приросшую к заднице пятку и, главное, как трудно с ней бегать и играть с друзьями. А потом провалился в сон.

На рассвете Малена и дети были уже на ногах.

– Вот видишь, мамай правильно вчера сделала, что не позволила тебе есть сладости, – сказала Роза с улыбкой, увидев, как брат вскакивает с кровати.

– Зато сегодня я съем сразу несколько, правда?

Быстро позавтракав кружкой молока и ломтем хлеба, Малена закончила прибирать немногочисленные комнаты своего скромного жилища.

– Это передал отец, чтобы угостить сегодня вечером гостей. – Мимина вошла в дом и поставила на кухонную полку бутыль сладкого вина.

Вместе они застелили постель, как в день свадьбы. Во дворе под навесом поставили две деревянные скамьи. Там норолянцы будут чествовать солдата Джованни, угощаясь миндальными сладостями. Женщинам их подадут с чашечкой настоящего кофе из свежемолотых ароматных зерен, а мужчинам – с рюмкой душистого москато или янтарной мальвазии.

– Выпьем сегодня за здоровье моего сына и всех земляков, что служат солдатами.

Отец Джованни в старом широком пиджаке с начищенными по такому случаю до блеска пуговицами потер руки.

– Учительница сказала нам, что эта война сделает Италию более могущественной и великой, – добавила Роза, заканчивая заплетать черные прямые волосы в косы. И, не удержавшись, добавила: – Хотя многие мои одноклассники даже не знают, где эта Италия начинается и где кончается.

– Стой смирно! Что ты вертишься, как карп? – прикрикнула тетка Дзицца, пытаясь на кухне причесать и одеть Даниэле.

– Интересно, в котором часу он приедет? – спросила Малена, заслышав звон церковного колокола.

Она старалась держаться степенно и сдержанно, но, вытирая вспотевшие руки об юбку, не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь так волновалась.

Роза была уже готова. Малена поспешила помыться в большом деревянном корыте, стоявшем в спальне. Вытершись, завернула горсть семян лаванды в платок и растерла им все тело и даже волосы, которые заплела в длинную косу, что покоилась теперь на плече со шрамом. С помощью Мимины она надела все лучшее, что у нее было: суконную юбку, всю заложенную в складки, кроме центральной части, дрожащими руками застегнула белую рубашку с буфами, поправив воротник и тонко вышитые манжеты. Потом надела корсаж из парчи с яркой цветочной вышивкой, попросив подругу затянуть его под грудью лентой крест-накрест: не хотела, чтобы та заметила дрожь в ее руках.

– Кажется, немного жмут, – сказала она, надевая туфли из тонкой коричневой кожи на невысоком каблуке.

– Ничего страшного, если натрешь пятки. Зато Джованни снова будет рядом.

– После беременности ноги выросли на размер.

– А может, это от того, сколько километров ты отмерила по этим дорогам. Стой – дай получше уложу тебе косу.

Мимина закончила застегивать серебряные пуговицы на воротнике и манжетах, которые теперь свободно свисали из петель, и оглядела Малену при свете из окна.

– Прекрасна, словно невеста.

– Хочу, чтобы Джованни увидел меня именно такой.

Малена старалась держаться уверенно, но Мимина видела, что плечи у нее напряжены. Она достала серьги из коробочки на прикроватной тумбочке и вдела их подруге в мочки. Вместе с пуговицами эти серебряные серьги с маленькой коралловой подвеской были единственными украшениями Малены. А то, что они достались ей от матери, делало их еще более ценными. Едва коснувшись их кончиками пальцев, она снова увидела мать перед собой: ее губы растягивались в улыбке, обнажая блестящие белые зубы.

После того как колокол на главной церкви пробил одиннадцать ударов, у въезда в деревню показалось большое облако пыли и ватага мальчишек помчалась возвестить о приезде солдата. Жители Норолани – старики, женщины и дети – высыпали по обе стороны улицы, на которую выходил дом Джованни. Мало кому из них прежде доводилось видеть автомобиль; многих напугал грохот мотора Fiat Zero, проезжавшего по деревне. Двое стариков, как всегда сидевшие на пороге одного из домов, по такому случаю даже надели чистые белые штаны, заправленные на середине голени в гетры из черного сукна; такого же цвета была и короткая складчатая юбка, спускавшаяся до середины бедра.