Позовите Малену. Ей доверяли жизнь

Биббиана Кау

Позовите Малену

Ей доверяли жизнь

© Гармашова Ю.В., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1

17 сентября 1917 года, понедельник

Время пришло – Малена поняла это по железистому запаху крови, стекающей по внутренней стороне широко раздвинутых бедер Лучии.

– Пора, – сказала она, не отрывая взгляда от молодой женщины на полу; та в исступлении стянула с себя длинную рубаху из грубого хлопка и теперь сидела на овчине нагая.

Малена пошевелила угли в очаге и раздула пламя мехами. Свет озарил лица женщин; капли пота заблестели на груди Лучии, на темных крупных сосках. По известковым стенам скользили и вытягивались тени – то озорные, то зловещие; они словно сменяли друг друга в причудливом танце.

Малена закатала рукава льняной рубашки выше локтей и смазала свои точеные руки маслом мастикового дерева.

– Ты приготовила пеленки, что я просила? – спросила она дочь Розу, которая, вцепившись в табурет обеими руками, жалась в стороне.

– Да, мамай, они на скамье.

– Положи поближе к огню, чтобы прогрелись.

Костлявая, узкоплечая, вся в черном, тетка Ноннора сидела на стуле в углу кухни и вполголоса читала непонятные молитвы, перебирая четки. Лишь время от времени она прерывалась, чтобы дать очередное наставление, смысл которого ускользал от Розы:

– Смотрите мне, ничего не трогайте. Оставьте все так, как я сказала. Ничто не должно оставаться запертым – ни сундук, ни дверь, ни ящик. Все должно быть открытым – в знак доброго предзнаменования.

Произнеся это, старуха вернулась к своим таинственным молитвам, которые, казалось, знала лишь она одна. Незадолго до этого она зажгла свечу в нише со святыми образами и положила образок святой Анны себе на юбку. Не переставая молиться, она подняла взгляд на Лучию, и Розе показалось, что в глазах старухи на мгновение мелькнула нежность: словно она вновь увидела перед собой маленькую девочку, а не взрослую внучку.

При каждой схватке Лучия издавала глухой животный стон, а потом обмякала на овчине, дрожа всем телом, несмотря на близость очага. Так продолжалось с самого полудня. Прикладывая руки к напряженному животу молодой женщины, Малена угадывала положение ребенка, различала движения его рук и ног.

В дальнем углу комнаты Роза в оцепенении наблюдала за происходящим. Она впервые сопровождала мать на родах и впервые видела рожающую женщину. Мать не раз описывала ей это волнительное событие в самых ярких красках, замечая, что рождение ребенка – всегда благо, и все же Роза никогда бы не подумала, что это занимает столько времени. Кровь стыла у нее в жилах от криков Лучии: та кричала и звала на помощь так, словно какой-то зверь разрывает ее изнутри.

Роза не могла понять, откуда взялся этот густо разлитый по комнате страх, который был и ее собственным. Она придвинулась ближе к тетке Нонноре; та не переставала молиться. Монотонный голос и близость этой старухи в черном успокаивали девочку.

В комнате было дымно и жарко натоплено. Мать сидела на корточках рядом с Лучией и время от времени оборачивалась, чтобы пошевелить поленья. Искры жалили ее обнаженные руки, но она словно не замечала этого.

Поймав взгляд Розы, Малена попросила ее проверить, все ли готово:

– Следи за водой в горшке, да смотри не урони его с треноги. И держи пеленки наготове. Больше повторять не стану.

Выполнив поручение матери, Роза снова села рядом с теткой Ноннорой, которая, стиснув четки в скрюченных артритом пальцах, хрипло шептала:

– Святая Анна, покровительница матерей и тяжелых родов, услышь мою смиренную молитву…

Тем временем тело роженицы сотряслось от нового спазма. Лучия раскрыла рот, и лицо ее исказилось гримасой боли. Она принялась тужиться и кричать с такой силой, будто больше не могла сдерживаться, и теперь все ее существо подчинялось одному лишь неудержимому порыву – отдаться потуге целиком. Когда она переводила дыхание, воздух, входивший в ее легкие, казался уже не кухонным: он был чище и невесомее, словно из другого мира.

Не сводя глаз с роженицы, Роза вздрагивала от каждого крика, который, казалось, пронзал ее насквозь. Она из последних сил заставляла себя сосредоточиться на голосе старухи. Тетка Ноннора молилась за Лучию и за всех других рожениц, за роды, что прошли благополучно, и за женщин, которые их не пережили, – как ее собственная дочь, мать Лучии, – за детей, которым не суждено было вырасти, и за все то, что могло произойти в эти таинственные мгновения.

– Тужься! Ну же, тужься изо всех сил! – подбадривала Малена, стараясь не выдать своего волнения.

Роза не чуяла рук и ног от усталости, и время, которое потребовалось, чтобы второй ребенок Лучии появился на свет, показалось ей бесконечным. Зато малыш тотчас закричал во все горло – Малене даже не пришлось переворачивать его вниз головой и шлепать по попке. Со знанием дела она перевязала пуповину нитью, а затем, под неотрывными взглядами дочери и тетки Нонноры, быстрым почти автоматическим движением перерезала ее леппой[1], которую вытащила из кармана юбки. Прежде чем пустить ее в ход, Малена несколько раз провела лезвием над огнем. Конец пуповины она присыпала остывшей золой.

– С ним все хорошо? – спросила Лучия таким голосом, что было понятно: больше всего на свете ей сейчас хочется закрыть глаза и забыться. Но прежде ей не терпелось увидеть ребенка и взять его на руки.

Малена не ответила. Она растирала новорожденного теплым маслом, осторожно потягивая за ручки и ножки, проверяя, не случилось ли вывихов при рождении. Затем вытерла розовое пухлое личико малыша, который все это время не переставал кричать, и завернула его в прогретые у огня пеленки.

– Скажи, Малена, он здоровенький?

– У тебя мальчик. Сама слышишь, как горланит. Здоров как бычок, – ответила она коротко.

Голос новорожденного, полный жажды жизни, был красноречивее любых слов.

Молодую мать знобило, несмотря на одеяла и тепло огня. Малена положила новорожденного ей на руки, с левой стороны, прямо к сердцу.

В полумраке Роза видела, как Лучия вглядывается в личико ребенка. Едва их трепещущие тела коснулись друг друга, оба словно успокоились, и Роза, вздохнув, тоже обмякла на табурете, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы.

– Ты погляди на него – не успел родиться, а уже такой вертлявый! Все-то он знает, все-то умеет. Чудо, да и только, – пробормотала тетка Ноннора, указывая на малыша, который сначала ткнулся губами в материнскую грудь, потом быстро отыскал сосок и принялся жадно причмокивать, пока не уснул.

Присев на корточки перед Лучией, Малена с покрасневшими от дыма и усталости глазами дожидалась, пока выйдет плацента. Роза наблюдала, как мать проверяет, вышла ли та целиком и не осталось ли чего внутри, и лишь убедившись, что все в порядке, положила плаценту у очага.

Тетка Ноннора молча вышла из комнаты и немного погодя вернулась в сопровождении своего мужа и первенца Лучии – те все это время ждали у соседей, в доме напротив.

– Ну же, подойди посмотреть на братика.

Мальчик остался стоять поодаль рядом с прабабушкой. Его смущали беспорядок в комнате и этот маленький незнакомец, которого мать прижимала к себе с завороженным взглядом. Старик в поношенной рабочей одежде подошел ближе и осторожно погладил Лучию и младенца своими большими мозолистыми руками. От этого легкого прикосновения новорожденный даже не проснулся и продолжал блаженно спать с умиротворенным личиком.

Роза с удивлением наблюдала за стариком, охваченным тихой благостью, и думала – смутно, не умея до конца осмыслить, – о том, как легко уживаются в мужчинах грубость и нежность. Глаза старика заблестели, и она догадалась: он думает о муже Лучии, который спит сейчас в обнимку со штыком где-то в холодных горах Трентино.

– Как только сможешь, выкопай во дворе яму, да поглубже, и зарой плаценту, чтобы животные до нее не добрались. Нельзя, чтобы они питались священной человеческой плотью.

Тетка Ноннора посмотрела мужу прямо в глаза – убедиться, что он все правильно понял. Проведя еще несколько минут в тихом созерцании, старик подошел к старшему внуку, который все так же молча и растерянно стоял у входа, взял его за руку и вывел наружу.

Малена и Роза смочили льняные полотенца в теплой воде с каплей вина и обтерли ими роженицу, подложив ей между ног мягкую тряпочку, сложенную вчетверо. Переодев Лучию в чистую ночную рубашку, они помогли ей перебраться в спальню, где постель по такому случаю была застелена лучшим бельем, какое только нашлось в доме. Матери с сыном предстояло провести в кровати несколько дней, принимая родственников и соседей: те будут угощаться ароматными амаретти и мягкими савоярди и пить сладкую мальвазию за здоровье новорожденного и всей семьи.

Собрав окровавленные полотенца, Малена на мгновение встретилась взглядом с дочерью, и та тотчас приготовила щелок, замочила и прополоскала их в остатках горячей воды. Несмотря на то что все тело у нее ломило от усталости, Роза молча развесила полотенца сушиться на стульях у огня, пока мать мыла руки в тазу с холодной водой. Они оставались в доме столько, сколько было нужно, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Пора вам идти, – сказала тетка Ноннора, доставая что-то из небольшого настенного шкафчика.

– Завтра зайду проверить, как они, – ответила Малена, глядя на старуху.

– Дай тебе Господь здоровья и удачи, милая.

Провожая их к двери, тетка Ноннора протянула Розе небольшой круг свежего пекорино, завернутый в грубую льняную тряпицу. Роза приняла дар, но лишь после того, как мать согласно кивнула.

2

На улице уже пару часов как стемнело. Ледяной мистраль заставил мать и дочь прибавить шагу, когда они шли по крутым узким улочкам с низкими домами из темного камня. Они зашли за Даниэле, которого еще в первой половине дня, перед тем как отправиться к Лучии, оставили у тетки Дзиццы, его бабушки, в нижней части Норолани.

Едва завидев их, мальчик юркнул под шаль матери; та легонько хлопнула его по щеке тыльной стороной ладони.

– Он почти все время провел на улице, землю мотыжил. Еле домой загнала. А как стемнело, притих, даже воды не просит. – Тетка Дзицца показала на белую эмалированную кружку с щербиной на ободке, стоявшую на столе нетронутой.

– Вы же знаете, бабушка: раньше он был прыткий и веселый, как козленок, а с тех пор как бабай ушел на войну, все молчит да грустит, – сказала Роза, пытаясь оправдать братика.

– Мой дорогой сыночек… Минуты не проходит, чтобы я о нем не думала, – вырвалось у старухи.

– Ах ты мой поросеночек, – улыбнулась Малена мальчику. Из-под бахромы шали торчал один только нос.

Роза смотрела на брата и теребила руки, не решаясь продолжить.

– В школе он тоже все время молчит, и учитель Мелони в понедельник надавал ему пощечин за то, что не отвечал на вопросы, – призналась она смущенно. Она обещала Даниэле не рассказывать об этом матери.

Малена посмотрела на мальчика.

– Это правда? – строго спросила она.

Тот потупил взгляд.

– Но я не проронил ни слезинки.

Малена молча прижала сына к себе.

– Ладно, уже совсем поздно, нам пора. Покойной ночи, тетя Дзицца.

Они зашагали вверх по улице в сторону дома. Луна освещала мощенную старинным камнем мостовую, и было слышно, как звонко стучат гвозди в каблуках туфель Малены.

Отперев замок большим ключом, Малена зажгла масляную лампу, висевшую на крюке за входной дверью. Шаль она бросила на один из стульев в маленькой прихожей, и все трое прошли на кухню: слева большой каменный очаг, напротив дверь во двор, а рядом – небольшое окошко с деревянными ставнями внутрь, такое же, как в двух других комнатах. Девочка положила на стол сыр от тетки Нонноры. Первым делом Малене предстояло развести огонь: несколько угольков, пролежавших под золой с самого утра, облегчили ей эту задачу.

– Роза, разогрей бульон.

Она сварила его еще утром, после того как дети ушли в школу. В глиняном горшке с подсоленной водой плавали картофелины и целые луковицы; в воздухе до сих пор стоял аромат сушеных помидоров и свежего базилика.

Малена выбежала наружу и устремилась в дальний угол двора – она терпела уже несколько часов. Подтершись влажной льняной тряпицей, она наконец почувствовала облегчение. В свете луны она придвинула мотыгой горстку земли и присыпала ямку и, перед тем как вернуться в дом, прополоскала тряпицу и расправила складки на юбке.

На кухне Даниэле наблюдал, как мать достает из небольшого шкафчика в нише коккой – темный круглый хлебец из ржаной муки.

– Можно, я порежу?

Малена молча вынула леппу из кармана юбки и протянула ему. Мальчик отрезал три толстых куска, а сестра разложила их по тарелкам. Малена добавила к каждому тонкий ломтик пекорино от тетки Нонноры и разбила всем в тарелку по яйцу. Сверху влила два половника горячего бульона. Хлеб и сыр размякли, яйцо схватилось. Ели молча.

Только после ужина, усевшись на деревянный сундук у стены рядом с очагом, они вытянули ноги к огню. Осень только начиналась, но в маленьком доме из базальтового камня было холоднее, чем на улице, и тепло очага приятно разливалось по телу.

– Как прошло утро в школе? Чему вы сегодня научились?

Роза побежала за тетрадкой и с гордостью показала все, что они написали на уроке. Малена внимательно разглядывала незнакомые ей знаки. Написанные на бумаге слова завораживали ее. Сама она никогда не училась, но надеялась узнать что-то новое благодаря детям.

– А ты, Даниэле, что делал в классе?

Мальчик сделал вид, что не расслышал, и принялся мехами раздувать огонь:

– А там, где сейчас бабай, у них есть очаг?

– Ну и глупый же ты! Откуда ему там взяться? У солдат нет дома, как у нас, – с постелью, очагом, припасами и всеми удобствами.

Роза раздраженно посмотрела на брата. Ее выводило из себя, когда он говорил что-то не к месту.

– Почитай последнее письмо от бабая, – попросил мальчик, вдруг посерьезнев. Сестра, заметив, как заблестели у него глаза, смягчившись, согласилась.

Монте-Дзебио, 12 июля 1917 года

«Малена, любовь моя!

С каждым восходом солнца я думаю о тебе и о наших детях. Я все еще здесь, под грохотом австрийских пушек, меня обжигает ледяное дыхание несправедливости, но вашими молитвами я надеюсь побороть смерть и растерянность. Каждый день я молюсь о том, чтобы выбраться живым из этого ада. Среди моих товарищей многие готовы погибнуть за Родину, но ни один из нас не понимает, за что мы воюем. Надеюсь выжить и верю, что скоро смогу обнять вас.

Ваш Манка Джованни».

– А тот, кто написал это письмо за бабая, красиво пишет, правда? Почти стихотворение вышло, только очень грустное. Интересно, что бедненький бабай сейчас делает.

Роза молча слушала Даниэле, аккуратно складывая листок и думая о том, как прекрасен будет миг, когда отец наконец вернется. Малена тоже молчала. Веки отяжелели после трудного дня. По вечерам, когда она думала о Джованни, тоска о нем сжимала сердце и перехватывала дыхание. Она вздохнула, встала и потянулась к деревянной полке: там стояла корбула, плетеная корзинка с сушеным инжиром. Малена взяла горсть и протянула детям, оставив одну себе.

– Мамай, вы же оставите немного для бабая, когда он вернется?

– Конечно! Мы оставим для него целое ожерелье из инжира.

Даниэле и Роза улыбались, смакуя сладкие плоды, собранные в конце лета, и с удовольствием давили зубами крошечные семечки, которые то и дело выскальзывали и застревали между резцами.

– А теперь умываться и в постель!

Малена подняла лампу и осветила рукомойник у двери, ведущей во двор. Пока Даниэле нехотя повиновался, она взяла медную жаровню, наполнила ее углями и поместила под высокую кровать из кованого железа в спальне. Больше некому было согреть для нее постель.

3

Утром, направляясь вместе с братом в школу, Роза зашла за своей подругой Ниной. Она взяла ее за руку, и они вместе зашагали вниз по улице.

– Как ты думаешь, что такое любовь?

Вопрос вырвался у нее неожиданно, но она успела произнести его вполголоса, чтобы не услышал Даниэле, шедший на несколько шагов впереди. Подруги часто ходили в школу вместе, но в последнее время Нина стала пропускать уроки и не проявляла усердия в учебе.

– Я думаю… любовь рождается из дружбы. Сначала вы видитесь на воскресной мессе, обмениваетесь улыбками, потом оказываете друг другу любезности, встречаясь на праздниках на площади и на танцах.

Роза крепко сжала руку подруги.

Та была лишь немногим старше нее, но Розе она казалась уже настоящей женщиной – вот почему она с нетерпением ждала встречи с ней, чтобы задать «тот самый вопрос». Увиденные впервые роды произвели на нее такое сильное впечатление, что она словно повзрослела за один день и стала ближе к тому миру обрядов и таинств, который рано или поздно, как она думала, станет и ее миром.

– А по-моему, это как молния – налетает внезапно, стремительно, оглушая светом и громом, от которых перехватывает дыхание. – Она говорила, мечтательно подняв глаза к небу, словно видела там эту картинку.

– Хватит! Не хочу больше об этом говорить! – Нина неожиданно возвысила голос – даже Даниэле обернулся.

Роза была в недоумении.

– Ты чего? Что я такого сказала?

– Хватит, и все, – отрезала Нина.

– Да что с тобой такое?

Роза изумленно смотрела на подругу, а та нервно прибавила шагу и ушла вперед.

Проводив детей в школу, Малена вышла во двор и направилась к углу, отведенному под курятник, огороженному воткнутыми в землю вязанками хвороста, чтобы не пролезли куницы и чтобы куры не разгуливали свободно и не клевали капусту, кабачки и другие овощи. Поставив на землю корзинку с яйцами, она подошла к Питиоле – та стояла у двери во двор, привязанная веревкой к кольцу, вбитому в каменную стену.

Малена подставила под нее деревянное ведро и начала доить.

Ослица, несколько месяцев назад потерявшая осленка, стояла смирно, пока ведро наполнялось теплым пенистым молоком. Малена знала: этот ежедневный ритуал не просто приносил ослице облегчение, но и успокаивал ее саму.

Вернувшись в дом, она налила себе миску молока и поджарила ломоть хлеба – его аромат перенес ее в другое время, когда они с Джованни, проснувшись в объятиях друг друга, завтракали вдвоем. Сидя перед очагом, она погрузилась в эти воспоминания. Красноватые отблески пламени играли на ее лице. Только он один по-настоящему знал, что она любит и чего боится. Только он умел разогнать призраки прошлого, обитающие в ее голове. Он обещал защищать ее вечно. Она любила его маленькие привычки: как он, умывшись холодной водой, приглаживал руками волосы; как выходил во двор с куском хлеба в руке, ел на ходу, заканчивая собирать ослицу; как растирал ноющую спину после того, как весь день вскапывал землю для посева. Глаза Малены покраснели – и не только от близости огня. Макая ломоть хлеба в миску с молоком, она пыталась унять тоску. Будь ее воля, она оставила бы ее на столе вместе с крошками.

Позже, собирая ослицу в дорогу, она заметила, что на седле из дерева дикой оливы от времени и долгого использования проступили прожилки, похожие на причудливый узор. Решительным движением она закинула седло на спину животного и тщательно затянула кожаную упряжь: стремена, подпругу и подхвостник она всегда подгоняла в зависимости от времени года – когда ослица худела или полнела. На круп она повесила прочную бертулу – переметную шерстяную суму, по бокам подшитую полосами более плотной ткани. Уходя в поле, Джованни обычно клал в нее еду, воду, мотыгу или какой-нибудь другой инструмент, а возвращаясь, нес в ее вместительных карманах то, чем в ту пору одаривала природа.

Думая о нем, Малена положила в боковые карманы две большие тыквы. Несколько лет назад Джованни выпотрошил и высушил их, чтобы использовать как сосуды; в другой карман положила тыкву поменьше – с водой – и ломоть хлеба в мешочке из грубого льна. Закрыла глаза, наклонилась к ткани бертулы и глубоко вдохнула этот запах, с каждым днем все слабее напоминавший ей о ее мужчине. Малена взяла ослицу за поводья и, пройдя через дом, вывела ее на улицу.

Заперла дверь на ключ, спрятала его над притолокой и взобралась на ослицу верхом. Ее манера сидеть верхом вызвала неодобрение у двух стариков, сидевших на пороге соседнего дома.

– Черт-те что! Весь мир перевернулся с ног на голову, – прокомментировал один из них, вынимая изо рта сигару, которую держал зажженным концом внутрь.

Потом старик покачал головой, снова вставил сигару в рот и задымил – огнем внутрь.

Через несколько минут, оставив поселок позади, Малена с Питиолой свернули на дорогу, что вела на северо-восток, в Теннаири. В прошлую субботу Малена принимала роды у Марии, жены Маттео Пикокку. Никто так и не успел подать заявление о рождении – мэрия была закрыта.

Примерно через полчаса они остановились у источника. Малена с наслаждением напилась холодной воды, умылась, вытерла лицо и руки подолом юбки. Утолив жажду, Питиола принялась пощипывать траву и нижние ветки деревьев. Женщина воспользовалась остановкой, чтобы понежиться в мягких лучах солнца. Слушая звуки леса и вдыхая его запахи, она думала о том, как не похожи здешние леса на те, что были в Барбадже. Она покинула родные края пятнадцать лет назад, но до сих пор помнила запах мха на стволах дубов. Ослица тоже раздувала ноздри, принюхиваясь, и взгляды их то и дело встречались.

Когда через полчаса они добрались до Теннаири, начался дождь. Малена нашла дом Марии и Маттео, привязала ослицу к железному кольцу в каменной стене и толкнула приоткрытую дверь.

– Можно? – спросила она, входя, не дожидаясь ответа.

На кухне соседка, стоя на коленях на земляном полу, укладывала дрова в очаг. Антония, молодая сестра роженицы, вошла с глиняным кувшином на голове и осторожно поставила его на полку у окна. Едва кивнув ей, Малена прошла в спальню – навестить мать и новорожденную.

– Молоко так и не пришло, а Анна все время плачет.

Мария сидела на большой кованой кровати и со слезами на глазах смотрела на дочь, которую держала на руках.

Свет просачивался сквозь белые занавески, подчеркивая бледность роженицы, усиленную тревогой и усталостью. Через несколько минут в комнату вошла Антония с подносом с двумя дымящимися чашками кофе и савоярди.

– Принеси мне небольшую миску, – велела Малена, наблюдая, как новорожденная широко раскрывает рот и с яростью присасывается к материнской груди – словно хочет проглотить ее целиком.

С миской в руках Малена вышла на улицу – надоить немного молока у Питиолы. На этот раз не набралось и четверти литра, а ослица недовольно ревела; она всегда так делала, если чего-то не понимала.

– Смочи краешек тряпицы в этом молоке и дай девочке пососать, но продолжай прикладывать ее к груди.

– Спасибо.

– На сегодня и завтра должно хватить, – сказала она, взглядом указав на миску с ослиным молоком.

Малена обмакнула савоярди в горячий кофе:

– А ты, Антония, каждый день заваривай две чайные ложки семян фенхеля и давай сестре по чашке утром и вечером.

Девушка кивнула и, закатав рукава рубашки до локтей, снова взялась за метлу из сорго.

Малена поставила чашку и посмотрела на роженицу.

– Твой муж скоро вернется?

– Обычно к этому времени он уже приходит с пастбища. Наверное, сегодня задержался из-за дождя – не успел подоить овец.

Мария медленно подносила смоченную молоком тряпочку ко рту новорожденной. Маленькая Анна жадно сосала, чуть высовывая язычок, пока наконец, утомленная и довольная, не уснула.

Малена ждала на кухне, сидя на низком стуле: ей не терпелось как можно скорее отправиться в мэрию оформить рождение. Из открытой двери, выходившей на задний двор, доносилось завывание мистраля и аромат дикого розмарина, куст которого нахально пробился среди огородных грядок.

Через несколько минут стук копыт возвестил о возвращении хозяина. Маттео вошел через прихожую, снял с седла два кувшина с молоком и оставил их на земляном полу кухни.

– Ну здравствуй, повелительница родов, – сказал он с улыбкой, едва завидев Малену.

Антония взяла поводья и, пока осел не успел испачкать пол, вывела его во двор.

– Послушай, Маттео. Если в ближайшие дни у Марии так и не появится молоко, раздобудь немного ослиного – девочка на нем окрепнет.

– Эя, будет сделано, – ответил муж Марии. – Даже лучше – приведу сюда ослицу Татано, будет и нашему ослу радость, – добавил он с лукавой улыбкой.

Он уже собирался снять промокший плащ, но остановился, заметив нетерпение Малены.