Контракт на послушание

— Сонечка.

— Здравствуйте, — сказала Соня и осталась стоять.

Он обнял её сам, присев, обхватив вместе с альбомом. Она не отстранилась и не обняла в ответ, только смотрела поверх его плеча на Веру. Левая рука, свободная, висела вдоль тела. Ухо она не трогала.

— Холодно, — сказал Глеб, поднимаясь. — Все в дом. Тамара пирогов напекла на роту.

В прихожей пахло антоновкой и воском. Вера отметила, что дом, в котором всё время кого-то ждут, пахнет иначе, чем дом, в котором живут. Марк, проходя мимо, чуть повернул голову, не к ней, а в её сторону, и сказал так тихо, что услышала только она:

— За столом я возьму вас за руку. Это четвёртое, не седьмое. Скажите, если нет.

Она могла бы промолчать. Могла бы съязвить. Она сняла шаль, повесила на крючок.

— Да, — сказала Вера. * * * Столовая была рассчитана человек на двадцать, накрыли на четверых, и от этого стол казался палубой. Горел камин. На блюде лежала утка с яблоками, рядом стояли пироги, солёные грузди в миске и графин с компотом для Сони.

Глеб рассадил всех сам. Марка — спиной к стене, будто знал. Веру — рядом с ним, Соню напротив, возле себя.

— Я за этим столом, Вера, сорок лет сижу, — говорил он, разливая. — Здесь Сашка с Леной сидели, вот на твоём месте. Брат мой старший. Марк, ты же помнишь, как отец ругался из-за скатерти?

— Помню.

— И мать твоя. Ох, красавица. — Глеб осёкся и махнул рукой. — Простите, старик, всё про прошлое, а нужно про будущее. Я только про будущее и хочу. Сонечка, возьми грибочек.

— Соня.

— Соня. Конечно. Прости, дядя Глеб старый.

Он положил ей грибов и сразу вернулся к Вере, будто ничего не произошло.

— Знаешь, о чём я думаю по ночам? Об этой девочке. Ей девять. Ольга ушла в июле, царствие небесное, и вот остался ребёнок. И вокруг ребёнка — башни, охрана, камеры. Я не про вас, мальчик мой, ты старался. Я в целом. Девочке нужен воздух.

— У неё есть воздух, — сказал Марк.

— Конечно, конечно. Я о том, что Ольга мечтала о школе в Швейцарии. Там горы, маленькие классы, рисование каждый день, она мне рассказывала. У них, понимаешь, природа за окном. А летом ко мне. У меня конюшня, Тамара печёт, дети соседские. Девочка должна бегать.

— Я не бегаю, — сказала Соня.

— Ещё побежишь!

— Я не хочу.

— Захочешь! — Он засмеялся. — Все дети сначала не хотят, а потом не вытащишь.

Вера наблюдала за его руками. Они ни на секунду не оставались без дела: подкладывали, наливали, поправляли салфетку, стряхивали крошку с рукава Марка. Руки человека, привыкшего, что ему отдают предметы. Ни одной угрозы в словах, и, слушая, Вера всё равно чувствовала, как комната медленно складывается в пакет, в который уже уложили нужного ребёнка.

Под столом что-то коснулось её пальцев.

Она не вздрогнула. Рука Марка, тёплая, сухая, легла поверх её руки, ладонью вниз, и остановилась, ожидая. Вера перевернула ладонь. Это вышло само, как переворачивают лист, чтобы лучше увидеть оборот. Его пальцы сомкнулись. На среднем был жёсткий бугорок от ручки, ровный, как плотная проклейка на краю листа. Вера «прочитала» его почти против воли: возраст, нажим, многолетняя привычка.

Над столом Марк резал утку левой рукой и не смотрел на неё. * * * — А ты, дорогая, — сказал Глеб, накладывая ей пирог, — чем занимаешься, кроме того, что делаешь моего племянника счастливым? Я знаю, что реставрируешь. Но что именно?

— Бумагу.

— Только бумагу?

— Документы. Книги. Письма.

— Письма! — Он поднял палец. — Это, наверное, страшно интересно. Человек пишет, думает, что никто не прочтёт, а через сто лет приходит такая вот, с лупой, и всё про него знает.

— Не всё. Только как давили на перо.

— Это не одно и то же?

— Нет.

Глеб рассмеялся. Он умел смеяться так, что хотелось засмеяться вместе, и Вера напомнила себе, что уже с первой минуты считает, сколько ему стоит это умение.

— А учиться где? Нет-нет, не бойся, я не экзаменатор. Просто у меня племянница двоюродная в Строгановке, всё твердит, что туда сложно.

— Там, где этому учат.

— Умно. Ответила и ничего не сказала. — Он подмигнул Марку. — Берегите её, молодой человек, такие на дороге не валяются. А практика? Нынче молодёжь без практики никуда. Говорят, по галереям берут стажёров.

— Берут.

— А я вот слышал, на Солянке была одна, прелестная такая, там брали умных девочек. — Он откусил пирога и прожевал не спеша. — Не ты, случайно?

Пальцы Марка под столом сжались. Не резко, но Вера почувствовала каждый сустав, и этот нажим был единственным, что связывало её в ту секунду с реальностью: тёплый, определённый, почти болезненный.

— На Солянке много галерей, — сказала она.

— Много, много, это верно. Я и забыл. — Глеб улыбнулся. — Всё путаю. Года.

Он повернулся к Соне, спросил про альбом, про карандаши, про то, какая в школе погода на душе. Вера смотрела в тарелку. Рука Марка не отпускала. Через минуту она поняла, что тоже держит его: пальцами, всей ладонью, как держатся за поручень. Она хотела разжать и не разжала.

Соня, отвечая, дважды обратилась к дяде на «вы», ни разу не сказала «спасибо» и в конце, когда Глеб потянулся погладить её по голове, откинулась так, будто искала спинку.

Левое ухо она не тронула. Вера всё равно встала.

— Глеб, где у вас можно помыть руки?

— Налево по коридору, дорогая. Тамара покажет.

— Соня, пойдём. Ты тоже, у тебя пальцы в масле.

Соня слезла со стула так быстро, что стул качнулся. * * * Прощались долго. Глеб вынес Соне пакет с пирогами, Вере сунул банку грибов, Марку предложил остаться на коньяк, получил отказ, всплеснул руками и обнял ещё раз. Вере он сказал на ухо, пока обнимал, тихо, ласково:

— Береги его, дорогая. Он не умеет, когда его берегут.

— Я учту, — ответила она очень вежливо.

Он отстранился, посмотрел на неё долгим тёплым взглядом и сказал уже вслух, для всех:

— Какая она у тебя. Просто золото.

Машина тронулась. Ворота за ними закрылись без звука. Соня заснула почти сразу, на заднем сиденье, под пальто Марка, которое он накинул на неё, не спросив. Она свернулась калачиком, альбом под щекой, как подушка.

Минут десять ехали молча. Рублёвка тянулась мокрой чёрной лентой, редкие фонари выхватывали сосны и тут же теряли. Водитель слушал радио так тихо, что оно, казалось, играло для самого себя.

— Благодарю за вечер, — сказала Вера.

— Не за что.

— Было познавательно. Утка очень хорошая. Грибы, я смотрю, домашние. — Она помолчала. — Вы могли предупредить.

— О чём.

— О том, что человек, который обнимает на пороге, смотрит на руки как на документы.

— Он обнимает всех.

— Я заметила. Мне показалось, что он сначала измеряет, а потом обнимает.

— Он так делает.

— Благодарю, это очень помогает.

Марк смотрел перед собой.

— Что вы хотите услышать.

— Что он опасен.

— Он мой родственник. Дядя. Он пёк мне блинчики в детстве. Вы этого хотите.

— Нет. — Голос у неё стал совсем тихим и совсем вежливым, и она знала, что это дурной признак. — Я хочу услышать, что в доме, куда мы едем, мне будут задавать вопросы про мою жизнь, и я должна знать зачем. Я хочу услышать, что он занимается опекой над девочкой не из любви к рисункам. Что у него есть люди, которые читают про меня «из интереса». Что вы знали это, когда подсовывали мне контракт.

— Это в контракте.

— Нет. В контракте есть правило четыре. Там нет ни слова о том, что меня на ужине будут ощупывать, как…

Она не договорила. Хотела сказать «как лот», но слово было слишком точным, слишком её, и она не отдала его.

— Ты не сказал, что он опасен, — сказала Вера.

Слово «ты» вышло само, ровно, как будто уже давно лежало в кармане. Марк не повернул головы, но его рука, лежавшая на колене, на секунду замерла.

— Ты не спрашивала, — сказал он.

Он не поправился и не сделал паузы. Просто ответил ей на «ты», как будто так было всегда.

— Я не знаю, когда ты врёшь.

— Я не вру. Я не договариваю.

— Это то же самое. Только удобнее.

— Нет.

— Чем отличается?

— Тем, что ложь можно проверить. Я даю проверить.

— Чем? Ты умеешь так говорить, что проверять нечем.

Он промолчал. Мимо проплыла заправка, огромная, как аэропорт, с пустыми колонками. Вера смотрела на её отражение в стекле и вдруг поняла, что руки у неё лежат на коленях и дрожат мелкой дрожью, которую она знала, но не часто видела: так бывает от обиды, когда не на кого злиться.

— Он спрашивал про практику, — сказал Марк. Голос был совершенно ровный. — У тебя есть что мне сказать.

Это был не вопрос. Вера повернулась.

Он смотрел на неё. Не как за столом, а прямо, в упор, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни просьбы. Только ожидание. И она, которая в жизни не умела просить, вдруг поняла, что он тоже не умеет и сейчас стоит перед дверью, с рукой на ручке.

— Нет, — сказала она.

— Хорошо.

Он отвернулся. Это «хорошо» прозвучало так, как говорят о документе, который уже прочли, но решили не предъявлять. Он не станет настаивать.

Они проехали остаток пути в молчании. На заднем сиденье что-то чуть шевельнулось и затихло. * * * Дома Марк сам вынул Соню из машины, перехватив под колени, и понёс вверх по лестнице, держа так аккуратно, будто в руках у него был лист, который нельзя согнуть. Вера шла сзади с пакетом пирогов и банкой грибов, не зная, куда их деть.

У двери Сониной комнаты он остановился.

— Спокойной ночи, — сказал он, не оборачиваясь.

— Спокойной.

Дверь закрылась. Вера постояла в пустом коридоре, потом пошла к себе. Банку поставила на подоконник. Пироги положила на стол и тут же отодвинула, чтобы не смотреть.

Она сняла платье, повесила на спинку стула, надела старую рубашку. Включила лампу. Достала из сумки сложенные в тряпицу инструменты: костяной нож, скальпель, кисти, маленький кусок японской бумаги. Раскатала тряпицу на столе. Нужна была работа без смысла, с одной только целью: чтобы пальцы знали, что делать.

Она резала бумагу по линейке полоской в два миллиметра. Потом ещё. Потом ещё. К часу ночи на столе лежала горка тонких, как нитки, лент, и Вера поймала себя на том, что считает: сколько ни режь, число складывается в одно и то же.

Вы читали про меня «из интереса».

Ты не спрашивала.

Она потушила лампу в начале третьего. Постояла в темноте. Хотелось пить, и она взялась за ручку, чтобы дойти до кухни, но дверь открылась только наполовину и мягко упёрлась во что-то живое.

Вера опустила глаза.

На полу, в узком коридоре, у самого порога, лежала Соня. Подложила под голову альбом, укрылась пледом с дивана в холле, подтянула колени. Босые ноги торчали из-под пледа. В кулаке был зажат карандаш, а другой рукой она держалась за плинтус.

Спала Соня крепко, по-настоящему. Левое ухо осталось открытым, и Вера долго стояла, не решаясь пошевелиться: знака никто не подавал, но уйти Соня хотела, и пришла именно сюда.

Глава 6. Почерк

В понедельник выпал первый настоящий снег. Не мокрая каша, как всю прошлую неделю, а сухой, крупный, он лёг за ночь на двор и придавил сад так, что ветки яблонь у ограды стали похожи на бумажные силуэты. Вера смотрела на него с кухни, обхватив ладонями чашку, и делала вид, что не замечает Нину Павловну, которая в третий раз за утро переставляла сковородку.

Соня пришла в начале девятого, одетая к школе, с альбомом и без единого слова. Села на своё место, придвинула тарелку с овсянкой и долго разглядывала ложку.

— Ты не спрашиваешь, — сказала она.

— О чём?

— Почему я спала у твоей двери.

— Ты хочешь, чтобы я спросила?

— Нет. — Соня зачерпнула кашу и не донесла до рта. — Я хочу, чтобы ты знала, что я не упала с кровати.

— Я и не думала, что упала.

— Нина думала.

— Я думала, что ты лунатичишь, — сказала Нина Павловна, не оборачиваясь. — Потому что нормальные дети в два часа ночи спят в кроватях, а не в коридорах, как собаки.

— У тебя в комнате слышно, как ты дышишь, — сказала Соня Вере, будто Нины здесь не было. — А у меня не слышно ничего.

Вера хотела ответить и поняла, что любой ответ будет либо слишком мягким, либо слишком взрослым. Она кивнула. Соня кивнула в ответ, и они обе занялись едой, как два человека, которые только что подписали бумагу и не хотят её перечитывать.

Телефон на стене зазвонил, когда Игорь уже прогревал машину. Нина вытерла руки о фартук, послушала, сказала «поняла» и «сейчас» и повесила трубку с таким лицом, будто ей предложили вынести рояль.

— Папку ему надо. Синюю, из кабинета, со стола. Игорь внизу, а у меня ноги не казённые. Сходи.

— В кабинет.

— В кабинет. — Нина вынула из кармана фартука ключ на выцветшей ленточке. — Он сам велел. Взять и выйти. Я двадцать пять лет туда с тряпкой хожу, и ничего, стены стоят.

— Правило пять.

— Правило пять — это когда без спросу. А тут спросили. Иди, пока он там сам не приехал, а то будет ещё хуже.

Соня подняла глаза от тарелки. Вера увидела, что девочка смотрит не на неё, а на ключ, и что эта мелочь почему-то важна.

— Я быстро, — сказала Вера.

— Ты не быстро, — ответила Соня. — Ты там будешь смотреть. * * * Кабинет был в конце второго этажа, и у двери Вера задержалась на секунду дольше, чем нужно, держа ленточку двумя пальцами, как держат пинцетом нить. Замок открылся без звука. Его смазывали.

Комната оказалась меньше, чем она представляла. Тёмное дерево, шторы цвета сухого кофе, ни одной картины. Книжные полки до потолка стояли с аптекарской аккуратностью, и корешки были выстроены по высоте, а не по смыслу. Письменный стол стоял так, что тот, кто сидит за ним, видит дверь и не видит окна. Вера отметила это и отложила, как откладывают лист на просушку.

Синяя папка лежала слева, на краю. Вера взяла её, взвесила в руке, повернулась к двери.

И увидела лампу.

Лампа стояла в центре стола, с зелёным абажуром, включённая. Светила не на столешницу, а на прозрачный файл, и в файле лежал один лист. Рядом, ровно под прямым углом к листу, лежали лупа в латунной оправе и перьевая ручка с надетым колпачком. Всё остальное на столе было убрано. Так выставляют на витрине единственный экспонат.

Вера собиралась только взглянуть. Она сказала это себе и сама не поверила.

Это была копия: серая, зернистая, с растёртым по краю тонером. В правом верхнем углу стоял штамп: «Копия верна», номер тома, номер листа, ниже круглая печать, которую уже не разобрать. Письмо занимало две трети страницы. Сверху: «14 марта 2012 г.»

Содержания она не читала. Она потом удивлялась этому: ни одного слова из текста не задержалось у неё в голове. Глаза пошли по тому, по чему они шли всегда, с шестнадцати лет, с первого дня в мастерской: по строке целиком, как по рельсу. Наклон. Высота букв. Просвет между словами. То, как заканчивается слово: рука либо отрывается чисто, либо тянет хвост.

Рука Александра Ветрова не тянула хвостов.

Вера взяла лупу, не заметив, что взяла, и наклонила лист к лампе. Копия, бумаги в ней нет, офисная, белая, ничего не скажет. Но и по копии видно, как рука ведёт линию, где замедляется, где разгоняется. Она повела лупой вдоль первой строки. Потом второй. Линия шла ровно. Очень ровно. На буквах «д» и «у» петли замыкались аккуратно, как в прописях, но для человека, пишущего письмо, которое решает чью-то судьбу, это было слишком спокойно. Или слишком внимательно. Она не могла выбрать слово.

Что-то было не так. Это чувство она знала: слово, которое повторяешь, пока оно не теряет смысл, и всё равно чувствуешь, что в нём лишняя буква. Вера поднесла лупу ближе, к подписи. «А. Ветров» шло одним махом, с разлётом, уверенно. Текст над ним такого разлёта не имел.

Она провела пальцем над строкой, не касаясь.

— Отойди от стола.

Голос был тихий. Вера не слышала шагов, не слышала двери: только свет в проёме изменился, и воздух стал плотнее. * * * Марк стоял на пороге в чёрном пальто с мокрыми от снега плечами. Руки в карманах. Он, видимо, не стал ждать, пока Игорь довезёт папку, и приехал сам.

Вера положила лупу. Ровно туда, где та лежала: латунью вдоль края файла, ручкой к себе. Миллиметр в миллиметр. Привычка, которая в ту секунду выглядела почти вызовом.

— Я пришла за папкой, — сказала она.

— Папка у тебя в руке. К столу я не звал.

— Да.

— Правило пять.

— Нина Павловна сказала, что ты разрешил войти. Взять и выйти. — Голос у неё стал ровным и очень вежливым, и она слышала это, как слышат собственный пульс. — Я вхожу в положение: формулировка допускала толкование. Я взяла. Выйти не успела. Приношу извинения, больше не повторится.

— Не надо.

— Чего не надо?

— Этого тона.

Он не двинулся с порога. Не повысил голоса. Наоборот: чем дальше, тем тише он говорил, так, что приходилось вслушиваться. Вера поняла, почему его боятся на переговорах.

— Что ты видела.

— Копию.

— Что ты в ней видела.

— Что-то не так.

Тишина стала такой, что слышно было, как тикает остывающая лампа.

— Это письмо моего отца, — сказал Марк. — Эксперты читали. Им платили.

— Платили — не значит читали.

— Суд принял его как доказательство.

— Суд принимает как доказательство и то, что дважды два пять, если на это есть печать. — Она шагнула к краю стола. — Я не говорю, что оно поддельное. Я не знаю. Я смотрела на него минуту. Мне нужно больше, мне нужен оригинал, нужен свет, нужна бумага. Но я знаю, как выглядит письмо, написанное в гневе, и как выглядит написанное в страхе. Это не похоже ни на то, ни на другое, и я не понимаю почему. А ты…

— Хватит.

— Ты ни разу не смотрел на этот документ как на документ, — сказала Вера. — Только как на приговор.

Он не изменился в лице. Ни тени, ни дрожи. Только пальцы в кармане, наверное, сжались, и это она угадала по тому, как чуть опустилось плечо.

— Выйди, — сказал Марк.

— Я…

— Выйди из кабинета.

Она прошла мимо него, держа папку перед собой, как щит. В дверном проёме им пришлось на секунду оказаться совсем рядом, она почувствовала запах снега и холодной шерсти, и он даже не посторонился. Вера остановилась на пороге и, не оборачиваясь, протянула ему папку.

Он не взял.

Она положила её на подставку для обуви у двери. Спустилась по лестнице, не касаясь перил. У входной двери Нина Павловна, стоявшая в холле с полотенцем, открыла рот и закрыла его.

— Он велел взять и выйти, — сказала Вера. — Я взяла. * * * Мастерская консервации находилась в подвале здания архива, в двух кварталах от Ильинки, и туда не доходили ни снег, ни время. Пахло клейстером из пшеничного крахмала, мокрой бумагой и старым дубом шкафов. Вера пришла к девяти во вторник, как будто в понедельник ничего не случилось, повесила пальто, проверила воду в ванне и разложила на столе то, что ждало её третью неделю: письма купца Лобанова, 1911 год, залитые чернилами, склеенные в один камень.

Она работала молча. Влажная салфетка, потом японская бумага, потом пинцет. Каждое письмо нужно было отделять от соседнего, как отдирают от стекла замёрзший лист, не оставив на нём ни следа. Руки делали это сами. Голова была в другом месте.

Платили — не значит читали.

Она поймала себя на том, что в третий раз за час проводит пальцем по краю письма и не чувствует его. Отложила пинцет. Взяла кальку, сняла со стойки перьевую ручку с тонким пером, макнула в тушь и стала писать.

Не слова. Она не помнила слов. Она помнила форму: как стояло «д», как шла нижняя петля «у», как каждая строка плавно уходила чуть вверх к правому полю. Вера писала по памяти, медленно, повторяя то, что видела, и через две строки заметила то, чего не должна была замечать.

Рука не хотела.

Не вообще: рука помнила наклон, высоту, расстояния, всё воспроизводилось легко. Но как только она пыталась писать слитно, быстро, так, как пишет человек, который думает о содержании, а не о буквах, получалось не то. Приходилось замедляться. Приходилось на секунду останавливаться перед «р» и перед «в», как перед ступенькой. Писать так, как рисуют: по частям, глядя на целое.

Вера положила ручку.

Ритм казался знакомым, но откуда, она вспомнить не могла. Как заноза: чувствуешь, а найти не можешь.

Но это были четыре минуты и одна копия на ксероксе, а не заключение. Она сказала себе это вслух, шёпотом, на пустую мастерскую.

— Ты фантазируешь, — сказала Вера. — Ты хочешь найти что-нибудь, чтобы он перестал смотреть на тебя как на мебель.

Она порвала кальку на узкие ленточки, высыпала в ведро с водой и смотрела, как чёрное расплывается тонкими облаками. В двенадцать позвонил отец: хотел узнать, не надо ли чего, и пожаловался на давление, и она слушала, кивала и говорила «да, пап» и «нет, пап», и ни разу не сказала ему, откуда звонит на самом деле, что ест и с кем живёт. * * * В одиннадцать вечера в дверь постучали. Не Нина: Нина стучала дважды и входила. Этот стук был одним, ровным, и после него наступала тишина.

— Войдите, — сказала Вера.

Он вошёл с подносом. Простым, деревянным, с вытертыми углами, какой стоял на кухне и которым Нина носила чай в гостиную. На подносе стояла чашка с блюдцем и больше ничего.

Марк пересёк комнату, поставил поднос на край стола, у стопки её инструментов, и выпрямился. Он снял пальто и пиджак, остался в рубашке с закатанными до локтя рукавами. Чернильное пятно на левой манжете она заметила сразу.

— Чай, — сказал он.

— Вижу.

— С бергамотом. Ты пьёшь такой.

— Откуда ты знаешь?

— Нина.

Вера посмотрела на чашку. Над ней поднимался пар, ровный, медленный: чай заварили не только что и не слишком давно, так, чтобы можно было пить и не обжечься. Сахара не было. Лимона не было. Она всегда пила так.

Марк не смотрел на неё. Он смотрел на стол, где лежала горка тонких бумажных лент, оставшихся с воскресной ночи. Она не успела их убрать, и они лежали стопкой, как нарезанная лапша.

— Это что.

— Полоски.

— Зачем.

— Нервы.

Он кивнул, как кивают, получив ответ, который ожидал. Взял одну ленту двумя пальцами, повертел, положил назад. Лента легла чуть криво. Вера хотела поправить и не поправила.

Он подошёл к двери. Остановился, положив руку на косяк.

— Кабинет будет закрыт.

— Я поняла.

— Я не про это, — сказал Марк.

Он не продолжил. Постоял секунду, потом ещё одну: ровно столько, сколько стоят у двери люди, которые собираются что-то добавить. Вера ждала. Она готова была слушать что угодно: оправдание, приказ, даже холодное «спокойной ночи». Он вышел и закрыл дверь так тихо, что щёлкнул только язычок.

Она осталась с чашкой.

Это был чай. Всего лишь чай. Он не сказал «прости», не сказал «не должен был», ничего не объяснил. Она ждала, что в нём появится жалость, и не нашла, и отчего-то это было спокойнее. Вера обхватила чашку ладонями. Фарфор был горячий ровно настолько, чтобы согревать, а не жечь.

Она выпила его до дна, не вставая с места. * * * В два часа ночи она открыла ноутбук. Рассудок говорил: не надо. Пальцы, привыкшие делать дело, пока голова спорит, уже набирали в строке поиска: дело Ветрова 2015.

Нашлось сразу и много. Слишком много для истории, о которой в доме не говорили. Вера открывала вкладки одну за другой, как открывают ящики в чужом комоде: осторожно, с оглядкой на дверь.

Деловая пресса писала сухо: «Александр Ветров, основатель холдинга “Ветров Групп”, обвиняется в мошенничестве в особо крупном размере». Даты, суммы, фамилии потерпевших. В одной из заметок мелькало: «Ключевым свидетелем обвинения выступил сын подсудимого». В другой: «Показания наследника, по словам прокурора, сыграли решающую роль».