Контракт на послушание

Дверь комнаты она оставила приоткрытой, по привычке: в типографии двери не закрывали, чтобы слышать станок.

— Это для чего?

Соня стояла в проёме. В пижаме с мелкими звёздами, в шерстяных носках, с карандашом за ухом. Альбом она оставила, руки были пусты, и от этого девочка выглядела младше.

Вера не вздрогнула. Она продолжала раскладывать, чтобы дать ей время.

— Какое «это»?

— Белая палка.

— Это фальцбейн. Костяной нож. Им разглаживают сгибы, чтобы бумага не ломалась.

— Из кости?

— Из кости. Он папин. Старый.

Соня вошла. Не спеша, как заходят туда, где не уверены, что оставят. Остановилась у стола, не касаясь.

— А это?

— Лупа. Мамина.

— Ты на что смотришь?

— На то, чего не видно.

— Например?

— Например, когда человек врёт на бумаге. Нажим другой.

— Бумага врёт?

— Бумага — нет. Люди на ней.

Девочка обдумывала это серьёзно, как обдумывают таблицу умножения. Потом она подняла глаза, и в них не было ни одного вопроса, который можно было бы перепутать с детским.

— Ты его любишь?

Пинцет в руке Веры лёг на стол сам, тихо, параллельно краю. Шестой пункт стоял в памяти тем же шрифтом, каким была набрана вся остальная жизнь: «Соне не врать». Вера подумала о тех словах, которые подошли бы взрослому, о тех, которые подошли бы ребёнку, и о том, что ни те ни другие не годятся.

Сказать «да» было бы легко. Сказать «это сложно» было бы ещё легче. Она не сказала ни того ни другого.

— Пока нет.

Соня смотрела на неё. Вера ждала чего угодно: что девочка уйдёт, что заплачет, что скажет что-нибудь страшное, как умеют дети.

Соня кивнула. Один раз, коротко, как кивают, когда ответ сошёлся.

Потом протянула руку и осторожно, двумя пальцами, тронула костяной нож. Провела по гладкой кромке сверху вниз.

— Тёплый, — сказала она.

— Он от руки.

— Ага.

Она убрала ладонь и пошла к двери. В проёме остановилась, не оборачиваясь.

— Мне говорили «да» про многое.

И ушла. Носки не издали ни звука. Вера осталась сидеть, глядя на костяной нож, и поняла, что только что сдала экзамен, о существовании которого узнала пять минут назад. * * * В третьем часу ночи она всё ещё не спала.

Где-то остывали трубы, на чердаке перекатывался ветер. В Лефортове по ночам ездили трамваи, и она засыпала под их гул. Здесь тишина стояла плотная, и в ней отчётливо слышалось собственное тело.

Первую ноту она приняла за скрип. Низкую, глухую, будто кто-то тронул струну в самом нижнем регистре и тут же прижал. Потом вторую. Потом фраза пошла.

Вера села на кровати.

Мелодия была простая. Это оказалось хуже, чем если бы сложная: простое запоминается. Восемь тактов, ровных, как шаги по знакомой лестнице, и повтор. Те же восемь. На девятом такте игравший останавливался. Не сбивался, а именно останавливался, как человек перед ступенькой, которой нет. Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы поверить, что всё кончено. Потом всё начиналось сначала.

Она накинула кофту и вышла в коридор в одних носках. Ночник у лестницы горел жёлтым пятном, дальше коридор проваливался в темноту, но она шла по памяти: тринадцать шагов до поворота, ещё девять до двери. Доски в одном месте проскрипели, и она замерла. Музыка не прервалась. Тот, кто играл, не слышал. Или не хотел слышать.

Дверь стояла в конце, высокая и светлая в полумраке. Из-под нижней кромки шла тонкая полоска света, чуть дрожавшая, как от свечи. Вера не стала подходить к ручке. Правило пятое она помнила. Она подошла только к косяку и положила ладонь на дерево, на то самое место, где стёрт воск.

Дуб слегка вибрировал. Мелодия шла через него, как через струну.

Рояль, подумала она. Откуда в закрытом крыле, в доме, где никто не живёт, рояль.

Восемь тактов. Повтор. На девятом снова тишина, на этот раз длиннее. Вера слушала, затаив дыхание, и поняла, что ждёт десятой ноты так же, как, наверное, ждёт тот, кто сидит по ту сторону.

Нота не пришла.

Вместо неё за дверью скрипнул пол. Один шаг, тяжёлый, мужской. Потом второй. Они приближались к двери с той стороны, медленно, как будто человек не был уверен, что хочет дойти.

Вера не отняла руки.

Шаги остановились прямо напротив неё, на расстоянии толщины дуба. Свет из-под двери перекрыла тень. Ручка не повернулась. Никто не произнёс ни слова. Они оба стояли и слушали друг друга сквозь дерево, и она не знала, кто из них отступит первым.

Глава 4. Идеальная пара

Первым ушёл он.

Эту подробность Марк потом перебирал, как мелочь в кармане: сумма не менялась, сколько ни считай. Он простоял у двери минуты три. Доска за ней просела ещё на его подходе, а потом больше ничего. Нина в такое время спала, Соня ходила так, что дом её не замечал. Оставался один вариант, и он не стал им заниматься.

Рука лежала на ручке и не нажимала. На рояле мигала лампа: проводка в крыле старая, он давно собирался её сменить и давно знал, что не сменит.

Потом он отступил. Не потому, что за дверью стояла Соколова. Потому, что на девятом такте ему, как всегда, нечем было продолжать, а продолжать при свидетеле, пусть и через дуб, он не умел.

Он погасил лампу, вышел за шкаф, в узкую дверь, которую не видно из коридора, и спустился по служебной лестнице. Ею не пользовались с тех пор, как в доме перестали держать прислугу. На площадке пахло яблоками: Нина хранила там антоновку в ящиках. Вторая лестница, короткая, выводила на второй этаж в обход коридора, в трёх шагах от кабинета.

Кабинет был таким, каким должен быть кабинет человека, у которого нечего искать: стол, два кресла, стеллаж с папками без надписей, окно на сосны. Марк сел так, чтобы за спиной была стена. Достал жёлтый блокнот и перьевую ручку, единственную, с золотым пером, стёртым до тусклого.

Три строки, как всегда, когда не спалось. Что есть. Чего нет. Что делать.

Слушание о постоянной опеке — через год. Глеб: совет директоров, голоса, обаяние. Довод Глеба: одинок, восемнадцать часов в сутки, нестабилен.

Первый пункт, брак, закрыли в субботу за двадцать две минуты. Второй он сократит до шестнадцати. Третий закрывался только сном, и этим он собирался заняться завтра.

Ниже, отдельно, он написал: Соня. Тридцать процентов «Ветров Групп», которыми до её восемнадцати голосует опекун. Для Глеба они были приложением к девочке. Для Марка наоборот, и эта разница была единственной причиной, по которой он вообще согласился на всё это. Отца он когда-то не защитил; сестру не отдаст.

Он перечитал. Зачеркнул слово «согласился» и написал «решил». Потом зачеркнул и это, оставил как было.

За окном стояла чернота, только фонарь у ворот выхватывал ближние сосны. Дом внизу скрипнул, остывая, и Марк прислушался, но ни шагов, ни досок не услышал. Дверь в конце левого коридора была в двадцати двух шагах отсюда, и он знал, что смотреть на неё не будет.

Он посмотрел на часы. Без четверти пять. Он не ложился. * * * Без одной минуты восемь он спустился в столовую и остановился в дверях.

За столом, на том месте, где вчера стоял нетронутый прибор, сидела Соня. Перед ней дымилась овсянка с маслом, рядом лежал альбом, раскрытый на чистой странице. Карандаш она держала не за ухом, а в кулаке, как нож.

Нина Павловна стояла у плиты спиной к комнате. Спина говорила, что она ничего не видела и сейчас тоже ничего не видит.

— Доброе утро, — сказал Марк.

Соня подняла глаза. Подождала, пока он сядет, пока устроит спиной к стене и лицом к двери, пока положит ручку параллельно краю тарелки.

— Я спросила у Веры, любит ли она тебя.

Половник звякнул о кастрюлю и замер.

— Когда, — сказал Марк.

— Вчера. Вечером.

— Что она ответила.

— «Пока нет».

Он обнаружил, что снова держит ручку, и не помнил, когда взял. Положил обратно. Параллельно.

— Тебя это не удивило.

— Нет.

— Почему.

— Она не соврала. — Соня покрутила карандаш. — Все говорят: «это сложно». Или «ты поймёшь, когда вырастешь». А она сказала, как есть.

— Это могло быть неправдой в обратную сторону.

— Нет. Про «да» я бы поняла.

Он помолчал. Нина Павловна отвернулась к окну и стала сосредоточенно вытирать подоконник, до которого от плиты было пять шагов.

— Ты бы сказал «да», — добавила Соня.

— Я бы сказал правду.

— Ты бы сказал: «Это не имеет отношения к делу».

Нина Павловна кашлянула в кулак. Марк подумал, что сухость ему досталась по наследству и что девятилетний ребёнок только что воспроизвёл её с точностью до паузы. Он не знал, чего в нём больше: раздражения или чего-то другого, у чего названия не было.

С июля Соня не сказала ему подряд больше трёх слов. «Да», «нет», «не хочу». Сегодня в её речи было пятьдесят. Он посчитал, пока она говорила, и ненавидел себя за то, что считает.

Часы в холле начали бить восемь. На последнем ударе в дверях появилась Вера. Джинсы, тёмный свитер, волосы собраны небрежно, на запястье красный след от резинки. Без перчаток. Он отметил это, хотя не хотел.

Она увидела Соню. Остановилась на полшага.

— Доброе утро, — сказала Вера. Всем сразу и никому.

— Доброе, — ответила Соня.

Нина Павловна повернулась к плите так резко, будто там что-то убегало.

Вера села напротив, на то место, где вчера стоял её прибор, и взяла хлеб. Если она и поняла, что произошло, виду не подала. Марк смотрел на неё поверх чашки и в первый раз за двое суток не мог определить, что у неё на уме. Это было неприятно. Он не любил документов без даты.

— В девять водитель, — сказал он.

— Я помню.

— Будете готовы.

— Я всегда готова. Это скучная сторона моего характера. * * * Дорога от Серебряного Бора до Сити в воскресенье заняла двадцать пять минут. Шёл мокрый снег пополам с дождём, дворники скребли по стеклу, на Хорошёвке у остановки стоял одинокий человек с огромной шарлоткой в пакете. Водитель смотрел вперёд с видом человека, оглохшего по должности.

Марк дождался Звенигородского шоссе.

— Вы сказали Соне, что не любите меня.

— Я сказала «пока нет». — Вера смотрела в окно. — Вам донесли, или она сама?

— Она сама.

— Значит, заговорила. — Она повернулась. — Это ведь хорошо?

— Это опасно.

— Одно другому не мешает.

— Она повторит это любому, кто спросит. Опека. Психолог. Глеб.

— Правило шесть.

— Правило шесть требует не лгать. Оно не требует отвечать.

— Девятилетняя девочка спросила меня в лоб в моей комнате. — Голос у неё стал очень вежливым. — Что мне оставалось? Промолчать? Она понимает молчание лучше слов. Отшутиться? Так мне пойти и купить ей конфет, чтобы отвлечь?

— Вы могли сначала сказать мне.

— Что? Что ваша сестра задаст вопрос, на который вы сами не ответили бы?

Марк не ответил. Злость стояла в горле ровным комом: она решила за него, и решила так, как решил бы он сам. Именно это бесило. Мимо проплыла высотка Сити: сверху её срезало облаком, как будто кто-то подчистил по краю. Он помнил каждый этаж.

— Благодарю за уточнение, — сказала Вера. — В следующий раз буду согласовывать с вами ответы. Письменно, с печатью.

— Вы рискуете делом.

— Дело — это она?

Она спросила негромко, без нажима. Марк открыл рот и закрыл. Он ждал чего угодно: оправданий, слёз, упрёка, торга. Он не ждал, что она задаст вопрос, на который у него есть только неудобный ответ.

— Дело — это опека, — сказал он наконец. — И переходи на «ты». Глеб «вы» не поверит.

— Хорошо. Только не путай её с делом, когда говоришь с ней. Она заметит.

Машина свернула на Краснопресненскую набережную. Вера отвернулась обратно к стеклу. Ему показалось, что в отражении она всё ещё смотрит на него.

Он мог бы заметить, что она не отпиралась. Что на любой его вопрос она отвечала сразу и не просила времени подумать. Он заметил. И сложил в ту часть головы, где хранил то, чего не собирался использовать. * * * На шестьдесят первом этаже в воскресенье было тихо. Только охранник у лифтов, да ровный гул вентиляции, да Кира в переговорной, в белых кроссовках, с телефоном под подбородком и стопкой договоров.

Вера сидела напротив неё, за стеклянной стеной, и подписывала. Марк видел, как она берёт каждую страницу, не читая вслух и не торопясь, как переворачивает к свету и проводит пальцами по краю, а потом уже читает. Все пятьдесят страниц приложений к соглашению о конфиденциальности.

— Она читает, — сказала Кира, вернувшись в кабинет и прикрыв за собой дверь.

— Я вижу.

— Никто не читает. Юристы не читают. Ты не читал.

— Я его писал.

— Писала я. — Она села на подлокотник кресла. От неё пахло мятой и, под мятой, табаком. — Я юрист, а не твоя совесть, но предупреждаю: ты бросил её сразу в самое тёмное, а она не моргнула.

Марк не стал комментировать запах.

— Слушание, — сказал он.

— Слушание. — Кира перебросила ногу на ногу. — Ровно через год. Глеб подал иск, что ты одинок, перегружен и нестабилен. Суд любит три вещи: брак, прописку и отсутствие статей в прессе. Первое мы купили.

— Второе есть.

— А третьего у тебя нет с двух тысяч пятнадцатого года. «Сын, который продал отца». Эти статьи поднимут за три дня, у Глеба есть кому. — Она загнула палец. — Теперь ставка. Опека — это не Соня. Это тридцать процентов и голос. Если опекуном станет Глеб, у него на руках совет и ещё треть голосов. Дальше он делает с холдингом что хочет.

— Соня — это Соня.

— Я знаю. Я говорю тебе то, что скажет судья.

Он промолчал. За стеклом Вера дошла до последней страницы и отложила ручку. Не подписала сразу: поднесла лист к лампе, проверила что-то по краю. Подписала.

— Она сказала Соне, что не любит меня.

Кира подняла глаза.

— Прямо так?

— «Пока нет».

— Господи. — Она потёрла переносицу. — И Соня?

— Заговорила со мной. Пятьдесят слов.

— Считал?

— Да.

— Для суда это плюс.

— Это опасно.

— Плюс не отменяет риска. — Кира встала, прошлась до окна, посмотрела вниз, где Москва лежала под дождём, как мокрый лист на стекле. — Марк. Ты выбрал её из-за компромата. Когда она узнает, ты её потеряешь.

— Нельзя потерять то, чего нет.

Он сказал это ровно, как говорил всё. Кира не обернулась. Минуту она рассматривала башню напротив, потом достала из кармана жвачку, развернула, сунула в рот.

— Запишу в протокол как красивое, — сказала она. — И отдельно как глупое.

— Записывай.

— Я с ней пока на «вы». — Кира кивнула на стекло. — Пока не пойму, на чьей она стороне. Но если она читает мои договоры от и до, то, чёрт возьми, я начинаю к ней присматриваться.

Она вышла. Через стекло Марк видел, как она садится напротив Веры и протягивает ей следующую стопку. Вера взяла верхний лист, не глядя на Киру, и поднесла к свету. * * * Домой он вернулся в восемь. Нина Павловна встретила его на пороге с тряпкой в руках, что бывало редко и всегда не к добру.

— Марик. Она сказала Вере «передай соль».

— Кто.

— Соня. За ужином. Целую фразу: «Вера, передай, пожалуйста, соль». — Нина шмыгнула носом. — Пожалуйста, слышишь? Я уж думала, у них в школе забыли это слово.

— Они не забыли.

— Забыли, забыли. Ты вон тоже забыл. — Она махнула тряпкой. — Иди ешь, холодное, но съедобное.

Он не стал есть. Поднялся в кабинет, сел, открыл ноутбук. В углу экрана жила привычная картинка: восемь окошек с камер. Холл, лестница, ворота, кухня, коридор второго этажа. Он сам расставлял их после июля, когда в дом мог прийти кто угодно.

Коридор. Дверь Веры приоткрыта. В щель падал жёлтый свет.

Он нажал на окошко, чтобы увеличить, и увидел: Вера сидит за столом с лупой, Соня стоит рядом, на цыпочках, держа в руках лист бумаги. Говорили, но на записи не было слышно.

Он смотрел сорок секунд. Потом закрыл крышку ноутбука.

Вины он не почувствовал. Он понял: если продолжит смотреть, будет проверять. А проверять человека, который сказал девочке «пока нет», значило признать, что она может соврать. Она не могла. Он знал это про неё уже двое суток и только сейчас допустил, что знание не обязательно требует подтверждения.

Он вышел в коридор. Прошёл ровно до того места, откуда был слышен её голос. Ближе не подошёл.

— Вот это хлопок, — говорила Вера. — Видишь волокна? Длинные. Они держат бумагу, как арматура. А это древесная масса. Короткая, ломкая, с кислотой. От неё бумага желтеет.

— А это? — Голос Сони. Тихий, без нажима.

— Это пятно. Сорок лет назад кто-то пролил чай.

— Чая жалко?

— Чая нет. Бумагу да.

— Почему?

— Потому что она ничего не может сказать в своё оправдание.

Он стоял в полутьме, и впервые за много лет ему захотелось, чтобы кто-то рядом спросил, о чём он думает. Никого не было. Он развернулся и пошёл обратно, и доски под его ногами не скрипнули, потому что он знал, на какие наступать.

В кабинете он сел и написал на жёлтом листе слово «Вера». Посмотрел на него. Зачеркнул и вывел сверху «Соколова». Так было привычнее. Так было безопаснее.

Он знал, что вторая запись неправда. * * * Телефон зазвонил в начале одиннадцатого. На экране: «Глеб».

Марк дал ему прозвониться три гудка. Это было правило: не отвечать на первом, потому что на первом отвечают те, кто ждёт.

— Мальчик мой! — Голос в трубке был тёплым, широким, как шерстяное одеяло. — Я узнаю последним! Из совета, Марк, от постороннего человека! Что мой единственный племянник женился, а я, старый дурак, сижу и не знаю, что поздравлять!

— Здравствуй, Глеб.

— Здравствуй, дорогой, здравствуй. Нет, ты скажи мне, разве так можно? Я ведь тебя вот таким помню, с коленками. Ты у меня в Барвихе на яблоне сидел. А тут свадьба, и ни слова.

— Всё случилось быстро.

— Быстро! Любовь быстро и случается, я-то знаю. — Он засмеялся, будто разглядывал хорошую шутку и не хотел спешить её закончить. — Я не в обиде. Ни капельки. Только знаешь что? Мне нужно её увидеть. Я должен её обнять. Это не просьба, мальчик мой, это возраст.

— Мы заняты.

— В субботу. У меня дома. Только семья: ты, она, Сонечка.

— Её зовут Соня.

— Прости, прости, привычка старика. Соня. — Пауза, в которой слышалось, как Глеб улыбается. — Ты всегда был таким самостоятельным, Марк. Отец бы гордился. Ах, прости, что я это говорю.

Рука Марка с ручкой лежала на столе неподвижно. Он смотрел на неё как на чужую.

— Мы будем, — сказал он.

— Вот и славно. Знаешь, я тут почитал немного про твою избранницу. Ничего такого, просто из интереса. Соколова. Типография в Лефортове, да? Какая прелесть: настоящее ремесло, династия. Я обожаю хорошую печать.

Перо в пальцах дрогнуло и оставило на листе чернильную точку, маленькую, ровную, как укол.

— Передай ей, что я жду, — сказал Глеб. — И не забудь её обнять от меня.

Короткие гудки.

Марк положил телефон экраном вниз. Потом, подумав, перевернул обратно. Открыл календарь, нашёл субботу, вписал одно слово: «Ужин». Ровными буквами, без нажима.

Чернильная точка на жёлтом листе медленно впитывалась в бумагу, расплываясь в стороны тонкими волокнами. Он смотрел на неё долго. Потом закрыл блокнот.

Глава 5. Семейный ужин

Платье привезли в пятницу, вместе с запиской Киры: «Тёмно-зелёное, шерсть, закрытое. Глеб любит смотреть и не любит, когда видно, что смотрят». Вера положила записку в карман и целый день проходила с ощущением, что носит в нём чужую руку.

В субботу, в половине седьмого, она стояла перед зеркалом и не могла застегнуть крючок между лопаток.

— Дай сюда, — сказала Нина Павловна, не спрашивая, и вошла без стука. Пальцы у неё были толстые, горячие, пахли укропом. — Дышать-то можно? Не надо, не отвечай, вижу, что нельзя. Выдохни, не то порвём.

— Я дышу.

— Ты стоишь по стойке «смирно». Вот так. — Крючок поддался. Нина оправила ей плечи, как поправляют скатерть. — Накинь платок. В Барвихе дует, у них там сосны голые, ветер гуляет, как в трубе.

— Вы там бывали?

— Один раз. На похоронах. — Она подобрала с кресла серую шаль и сунула Вере в руки. — Не кормись там всем подряд. Руки не мой в чужой ванной, а то полотенца у них с монограммами, потом неудобно.

— Это совет или предостережение?

— Это Нина Павловна. — И вышла, не оглянувшись.

В дверях, прислонившись плечом к косяку, стояла Соня. Тёмное платье с белым воротником, чёрные колготки, альбом под мышкой. Вера не слышала, как она подошла: эта девочка двигалась по дому, как сквозняк.

— Ты возьмёшь альбом?

— Он всегда со мной.

— У дяди Глеба будут вопросы про рисунки.

— Он всегда спрашивает. — Соня постучала карандашом по обложке. — Что я хочу. Потом решает сам.

Вера обернулась от зеркала.

— Тебя это раздражает?

— Он говорит «Сонечка».

— А ты?

— Я говорю «Соня». Он говорит: «Конечно». И снова «Сонечка».

— Можно попробовать не отвечать.

— Я пробовала. Он тогда начинает гладить по голове. — Соня подняла глаза. Взгляд у неё был не детский, оценивающий, какой бывает у человека, разглядывающего чужую подпись на просвет. — Ты с ним тоже будешь так, как со мной?

— Как?

— Не так, как со взрослыми.

— Буду стараться.

— Не старайся. Он замечает, когда стараются.

Внизу пробили часы. Вера взяла шаль, повернулась к двери, и Соня посторонилась, пропуская её, но в последнюю секунду схватила за рукав двумя пальцами. Тут же отпустила, будто обожглась.

— Мне будет нужен знак, — сказала она тихо. — Если захочу уйти.

— Какой?

— Придумай ты. Ты лучше придумываешь.

Вера подумала.

— Тронешь ухо. Левое.

Соня кивнула и первой пошла вниз, ровно, не касаясь перил. * * * Дом Глеба стоял в Барвихе за двумя рядами сосен, и в окнах горел свет во всех комнатах, как будто хозяин ждал не гостей, а целый полк. Дождь со снегом прекратился, мокрая гравийная дорожка блестела под фонарями. На крыльце, под козырьком, в вязаной жилетке поверх рубашки, с раскинутыми руками, стоял крупный седой человек. От машины Вера увидела его улыбку раньше лица.

— Приехали! — Он сбежал по ступенькам с проворством, которого от такой фигуры не ждёшь. — Лёша, дорогой, как мама, выписали? Выписали, вот и славно, передай ей от меня… Марк!

Он обнял племянника. Марк позволил, как позволяют надеть на себя пальто: поднял руки, опустил, на лице ничего не дрогнуло. Глеб похлопал его по спине, отстранился, держа за плечи, и заглянул в глаза.

— Худой. Ты опять не ешь. Нина тебя не кормит?

— Нина меня кормит.

— Значит, ты не ешь. — Глеб повернулся к Вере и замер, будто увидел картину, которую давно мечтал повесить над камином. — Так вот ты какая.

И обнял её. Крепко, тепло, с запахом сдобы, табака и дорогого одеколона, с широкой ладонью между лопаток, ровно там, где Нина застёгивала крючок. Вера простояла в этом объятии три секунды, считая. На четвёртой он отпустил.

— Дорогая. Дорогая моя. Дай посмотрю. Ну, Марк, ну, ты и скрытник. Руки покажи.

Она показала. Глеб взял обе в свои, перевернул и долго разглядывал ладони, пальцы, короткие ногти без лака.

— Рабочие руки. Сейчас это редкость, у всех маникюр. Мама моя такие же имела. Мне всё казалось: если эти руки что-нибудь тронут, оно станет лучше. — Он улыбнулся. — Ты ведь чинишь, да? Я читал.

— Читали.

— Из интереса! Только из интереса, не сердись. — И, не меняя тона: — А это кто у нас прячется?

Соня стояла на ступеньку выше и дальше, чем следовало. Глеб протянул руки.