Контракт на послушание

В четверг вечером она принесла его домой.

Квартира в Лефортове пахла лекарствами и луком: Тёма жарил картошку и забыл выключить вытяжку. Сам он сидел за столом с учебником физики и не читал. Когда она вошла, он закрыл учебник.

— Что это?

— Заказ.

— Это не заказ, это бумага для банкнот. Дай посмотреть.

Он потянулся. Вера отвела конверт.

— Нет.

— Ты мне ни о чём не говоришь!

— Ты в десятом классе, а я твоя сестра. Мы сейчас играем в «не говори», Тём. Ешь картошку.

— Я её уже пережарил.

— Значит, ешь пережаренную.

Тёма ушёл в комнату, и дверь хлопнула ровно настолько громко, чтобы это было заявлением.

Вера села на кухне, под жёлтой лампой, и вынула листы. Проект договора на шести страницах. Бумага та же: хлопок, сто двадцать грамм, мягкий верже с едва заметными линиями. Она подняла лист на просвет. Водяной знак: две буквы, «В» и «К», вписанные в круг. Аккуратная работа, не дешёвая. Человек, который заказывал такую бумагу, хотел, чтобы документы жили дольше него.

Она стала читать. Читала так, как привыкла читать чужие письма: сначала как бумагу, потом как текст.

Первое: год брака, затем развод без имущественных претензий. Долг списывается в день развода. Не раньше. Она подчеркнула «не раньше» ногтем.

Второе: никакой личной жизни на стороне. Третье: она живёт в его доме, у неё отдельная комната. Четвёртое: на людях идеальная пара, наедине посторонние. Пятое: восточное крыло дома и кабинет закрыты. Шестое было короче остальных и набрано точно тем же шрифтом, но почему-то читалось иначе:

«Соне не врать».

Кто такая Соня, в договоре не говорилось.

Вера дочитала до конца. На последней странице стояли две пустые строки для подписи: его, уже напечатанная фамилия, и её. Про то, что можно и чего нельзя, было шесть пунктов. Про то, чего она не хочет, не было ни слова.

Она достала из сумки обычную синюю ручку, которую давно не меняла. На обороте проекта, на чистом поле, написала черновик. Зачеркнула. Написала снова, короче. Её мать говорила, что хорошее правило не нуждается в объяснениях.

Потом долго сидела над строчкой и смотрела на свой почерк: ровный, мелкий, архивный. Почерк человека, который привык делать так, чтобы потом никто не пришёл с лупой.

Лампа над столом тихо гудела. В комнате за стеной Тёма делал вид, что спит. * * * В четыре утра она поняла, что не уснёт, и поехала в типографию.

Город был пустой и мокрый. В цеху пахло машинным маслом и холодной бумагой, и от этого запаха, привычного с детства, как запах маминых рук, стало на минуту легче дышать. Вера включила свет только над «Хайделбергом», надела отцовский фартук, длинный, до колен, и достала из стопки первый лист для Жуковки.

Кремовый картон, триста грамм. Она провела по нему ладонью, потом пальцами по кромке: плотный, живой, чуть тёплый от батареи. Хорошая бумага. Люди в Жуковке будут держать её в руках пять минут, а потом уберут в ящик, к другим открыткам. Но отец сказал бы, что работа не знает, кто на неё смотрит.

Она выставила температуру штампа. Сто тридцать пять. Фольга легла ровно, как золотая нитка, и первый оттиск вышел чистым.

Дверь скрипнула примерно на сороковом листе.

— Я знал, что ты здесь, — сказал Тёма. Он стоял в проёме в куртке поверх пижамных штанов, с красными глазами и пластиковым пакетом. — Принёс бутерброды.

— Ты же спал.

— Я лежал. Это разное.

Он подошёл к станку и заглянул через её плечо в лоток с готовыми листами.

— Ровно. У меня всегда вылезает по краю.

— Потому что ты ставишь сто пятьдесят.

— Мне казалось, так блестит ярче.

— Так оно блестит ярче, а потом идёт пузырями. Папа это тебе говорил раз двадцать.

— Двадцать один. — Он сел на перевёрнутый ящик и развернул бутерброд. — Ты ходила по банкам.

— Ходила.

— И?

— И нигде нет.

— Я могу бросить школу. Пойти на склад, мне Лёха говорил, там берут с шестнадцати. Или курьером.

— Ты можешь сдать физику.

— Вер.

— Тём, — она не обернулась, нажала педаль, и штамп тяжело опустился. — Если ты бросишь школу, отец меня убьёт. А потом выздоровеет и убьёт тебя. Лучше не начинать.

— Это не смешно.

— Я и не шучу.

Он жевал и смотрел, как она вынимает лист, проверяет на свет, кладёт в стопку.

— Ты что-то придумала, — повторил он тихо, но уже не как обвинение. — Скажи хотя бы, это не опасно.

Вера взяла следующий лист и долго держала его в руках. Фольга на оттиске смотрелась как тонкий расплавленный край.

— Это не опасно для тебя, — сказала она.

— Это не ответ.

— Это самое честное, что у меня есть. Подай мне пластину справа.

Он подал. К шести утра приглашения лежали аккуратной стопкой, перевязанные бечёвкой, и никто из них не сказал больше ни слова. Только на выходе Тёма вдруг обнял её сзади, неловко, как обнимают подросшие младшие братья, и тут же отпустил, будто ничего не было. * * * В пятницу она пришла на шестьдесят первый этаж в восемь пятьдесят. Девушка за стойкой не спросила ни о записи, ни о пальто.

— Вас ждут. Пройдёмте.

Её ждала не та комната. Переговорная была стеклянной, с длинным столом и шестью креслами. В ближайшем кресле сидела женщина в тёмном костюме и белых кроссовках. Тёмные волосы собраны наспех, под ногтями ни следа маникюра. От неё едва заметно пахло табаком, как от человека, который вчера бросил курить, а сегодня передумал.

— Кира Лаврова, — сказала она, не вставая. — Юрист. Я составила это. — Она кивнула на экземпляр договора перед собой. — Присаживайтесь, Вера Андреевна. У нас десять минут. Потом он придёт.

— Он придёт ровно в девять.

— Он всегда приходит ровно. Это его способ не ждать.

Вера села напротив, положила на стол конверт и свою папку с ходатайством Славы. Кира посмотрела на папку, потом на неё.

— Предупреждаю сразу. Я была против.

— Против чего?

— Против вас. — Кира сказала это без злости, как называют диагноз. — Против любого человека, который будет жить в его доме на этих условиях. Но против вас особенно.

— Почему особенно?

— Потому что вы подходите. Это всегда плохой признак.

Вера выдержала паузу.

— Мне ответить на это вопросом или промолчать?

— Лучше вопросом. Ему понравится.

— Тогда: кто такая Соня?

Что-то в лице Киры изменилось: чуть дрогнули губы, как у человека, который собирался сказать «ничего особенного» и передумал.

— Он расскажет сам. И расскажет иначе, чем я. — Она придвинула к ней договор. — У вас есть вопросы по тексту? Предупреждаю: я не буду объяснять, что значит слово «супруга». Вы взрослый человек.

— Один вопрос. — Вера положила ладонь на лист. — Где в вашем документе написано, что я могу выйти раньше срока?

— Нигде. Это не договор об аренде.

— То есть это ловушка.

— Нет, — сказала Кира. — Ловушка прячет выход. Здесь он на последней странице, через год, и вы его видите с первой минуты. Разница в честности.

— Вы всегда так утешаете клиентов?

— Вы не клиент. Клиент у меня он. — Кира достала из кармана пачку, посмотрела на неё и убрала обратно. — Я читаю такие договоры пятнадцать лет. Обычно человек торгуется за деньги. Вы пришли торговаться за формулировки. Это тоже плохой признак.

— Для кого?

— Для всех нас.

В девять ноль ноль дверь открылась. * * * Он вошёл без приветствия и сел во главе стола. Кресло стояло так, что стеклянная стена оказалась позади, но дверь он видел. Вера заметила это и запомнила. Тёмный костюм, белая рубашка без галстука. Перьевую ручку он положил рядом с папкой, параллельно краю стола.

— Вера Андреевна. Кира вас предупредила.

— О чём именно?

— О том, что здесь не торгуются.

— Она сказала: «Лучше вопросом».

Кира тихо хмыкнула. Ветров не обернулся.

— Тогда вопрос, — сказал он.

— Суд в два часа. Вы отзовёте иск до этого времени?

— В одиннадцать, если подпись будет стоять до десяти сорока. Заявление готово.

— И обращение взыскания приостанавливается сразу, а не в день развода.

— Да.

— Это есть в тексте?

— Будет. — Он посмотрел на Киру. Та молча сделала пометку.

Вера открыла свой экземпляр.

— Второе. Мой отец не должен знать. Ни про договор, ни про то, откуда взялись деньги. Он в больнице, у него сердце.

— Я знаю, где он.

— Тогда вы знаете, что с ним нельзя разговаривать так, как вы разговариваете со мной.

— Я не собираюсь с ним разговаривать.

— Это входит в мои условия?

— Это входит в мои планы. — Он чуть склонил голову. — Совпадает.

— Вы будете вести себя прилично, если мы встретимся.

— Я всегда веду себя прилично.

— Вы ведёте себя безупречно. Это не то же самое.

Один уголок его рта едва заметно сдвинулся. Могло показаться, а могло быть шуткой, такой сухой, что её сразу не поймёшь.

— Принято. Что ещё.

— Пятый пункт. Что в восточном крыле?

— Закрыто.

— Это не ответ.

— Это правило.

— Правила, которые не объясняют, обычно кто-то нарушает первым.

— Вы собираетесь нарушить.

— Я собираюсь знать, что нарушаю, — сказала Вера. — Это разные вещи.

Он помолчал дольше, чем раньше.

— В восточном крыле жила моя семья, — сказал он. — Теперь там никто не живёт. Этого достаточно.

Вера не поверила, что достаточно, но кивнула. Она читала людей так же, как бумагу: по нажиму, по тому, где перо задерживается. Здесь перо задержалось.

— Шестой пункт. — Она положила палец на строчку. — «Соне не врать». Кто такая Соня?

Он ответил не сразу, и Вера увидела, как меняется его лицо. Не мимика, а что-то под ней: так меняется бумага, когда на неё падает свет под другим углом.

— Моя сестра. Ей девять. Через год суд решит, с кем она будет жить. Мне нужна семья, которую суд сможет увидеть.

— А я — семья.

— Вы — жена.

— И что мне говорить ребёнку?

— Правду. Всё, что она спросит. — Это была первая фраза за всё утро, в которой он не звучал как человек, диктующий условия. — Она сразу слышит, когда врут. И не прощает. Единственное правило в этом документе, которое я не обсуждаю.

— Остальные обсуждаете.

— Остальные я бы нарушил сам.

В стеклянной комнате стало тихо. За окном по Москве-реке шёл буксир, медленно, как стрелка часов.

Вера кивнула.

— Тогда у меня есть своё.

Она достала из сумки ручку и придвинула проект к себе. Пока писала, никто не двигался. Только Кира чуть подалась вперёд, чтобы видеть.

Свободное поле между шестым пунктом и подписями. Она писала не торопясь, как умеют только те, кто привык писать на документах, которые нельзя исправить. Один раз, почти машинально, провела пальцем над буквой, не касаясь, проверить, высохла ли паста.

Потом повернула лист к нему.

Ветров взял его двумя руками.

«7. Не прикасаться ко мне без моего согласия, когда нет камер. В. Соколова».

Он читал. Вера знала, что прочесть это можно за три секунды, но он читал дольше. Свет из окна лежал на листе, и она видела, как его глаза возвращаются к началу строки. Один раз, ещё раз. Потом он положил лист на стол и просто смотрел на него. Минуту. Может, две.

— Вера Андреевна, — сказала Кира осторожно, — это не стандартная формулировка. «Когда нет камер» оставляет юридически…

— Кира, — сказал Ветров.

Она замолчала.

— «Когда нет камер», — произнёс он, не поднимая глаз. — Значит, при камерах вы позволите.

— При камерах я буду играть. Это вы мне платите за игру.

— А без камер.

— Без камер я решаю сама. Каждый раз.

— Каждый раз, — повторил он. — Даже если я спрошу.

— Особенно если спросите.

Он снял колпачок с перьевой ручки и, не меняя выражения лица, расписался под её строчкой. Рядом с её подписью. Острая «М» похожа на скол стекла. Потом он подписал и последнюю страницу.

— Экземпляр Веры Андреевны, — сказал он.

Кира, не отрывая от него взгляда, сняла копию с исправленной страницы и вложила её во второй комплект. Вера подписала свой, на последней странице, под его фамилией. Ровно, мелко, без нажима, по старой привычке: если когда-нибудь придётся смотреть на это глазами эксперта, ничего не должно торчать. Откуда он знает про Дениса и заключение с её подписью, она так и не спросила: пока он молчит об этом, лучше не напоминать.

Кира взяла листы, проверила, сложила и вдруг, уже не как юрист, спросила:

— Ты уверен?

Вопрос был не Вере. Ветров, не повернув головы, ответил так же ровно, как отвечал на всё утро:

— Это единственный пункт, который она будет соблюдать.

Вера не поняла, был ли это комплимент или приговор. Решила, что, скорее всего, и то, и другое.

Девушка из приёмной вошла с папкой, забрала экземпляр фонда и скрылась; второй остался у Веры. Ветров взглянул на часы: девять тридцать восемь.

— Заявление уйдёт в суд в одиннадцать. Вам нужно в больницу.

Он знал и про больницу. Вера даже не стала спрашивать, откуда.

— Да.

— Водитель отвезёт.

— Я поеду на метро.

— Как хотите. — Он поднялся и в первый раз за всё утро оказался на её уровне глаз: чуть выше, но не настолько, чтобы ей пришлось запрокидывать голову. — Вера Андреевна.

Она остановилась у двери, уже с ладонью на холодной ручке. Того же металла, что и во вторник.

— Свадьба в субботу. Платье вам привезут.

Глава 3. Дом с закрытым крылом

Вещей оказалось мало. Две сумки, коробка с инструментами и папка Славы с ходатайством, которое уже никому не было нужно. Вера смотрела, как всё это помещается в багажник такси, и думала, что двадцать четыре года жизни можно перевезти за один рейс, если не брать книги.

Регистрация в субботу заняла двадцать две минуты. Была женщина с лентой через плечо, была Кира в белых кроссовках в роли свидетеля, было кольцо, холодное и чуть великоватое. Теперь оно сидело на пальце, непривычно тяжёлое.

Тёма ждал у подъезда, в куртке нараспашку, и смотрел на коробку, как на чужой чемодан в аэропорту.

— Частная коллекция, — сказала Вера. — Переписка начала прошлого века. Работа с проживанием, три месяца.

— Ты ненавидишь частные заказы.

— Я их ненавидела, пока не узнала расценки.

— Я приеду, помогу разобрать.

— Не надо.

— Почему?

— Хозяин нервный. Гостей не любит.

— Ты говоришь «хозяин», как про собаку.

— Про собаку я бы говорила теплее.

Он подхватил коробку, крякнул и перехватил поудобнее.

— Что у тебя там, кирпичи?

— Пинцеты.

— Пинцеты не бывают такими тяжёлыми.

— Мои бывают.

Он донёс коробку до машины, уложил, захлопнул крышку и не отошёл. Носком ботинка ковырял мокрый асфальт, где в луже плавал жёлтый лист.

— Папе что говорить?

— Что я работаю. Это даже правда.

— Вер. Если тебе плохо, ты скажешь?

— Если мне будет плохо, ты узнаешь первым. Сразу после того, как узнаю я.

Это было не обещание, но он кивнул так, будто принял его под расписку.

Таксист довёз её до Хорошёвского шоссе молча, а потом спросил, не к тем ли она, что в Серебряном Бору, ну, к этим. Вера сказала, что не знает, к каким «этим». Он понимающе хмыкнул и больше не заговаривал.

Дорога свернула в сосны. Асфальт стал чёрным и мокрым, заборы тянулись высокие, глухие, и за каждым угадывалась жизнь, которой не видно. Ворота в конце улицы открылись сами, раньше, чем машина затормозила. Дом стоял за ними в глубине участка: первый этаж из тёмного кирпича, второй деревянный, под крутой крышей. Два крыла расходились от центра, как руки, но не раскрытые, а сложенные. В правом горел свет. В левом окна закрывали ставни.

На крыльце, в вязаной кофте и домашних тапках, хотя было ноль градусов, стояла женщина лет шестидесяти с лишним. Руки скрещены на груди, в одной из них связка ключей. Она осмотрела Веру с ног до головы, потом коробку, потом такси.

— Это всё?

— Это всё.

— Худая-то какая, — сказала женщина. — Ветер подует, улетишь. Нина Павловна. Нинпална, если по-домашнему, но это ещё заслужить надо.

— Вера.

— Знаю, что Вера. Марик в городе, велел не встречать. — Она взяла у шофёра сумку, не спросив разрешения. — А я встретила. Он у меня много чего велит. * * * Внутри пахло воском, яблоками и печным теплом, хотя печи Вера не увидела. Холл с лестницей на второй этаж, дубовые перила, вытертые тысячами ладоней. Паркет скрипел так, как скрипит только настоящий, старый, на который полвека никто не клал ламинат.

— Обувь в шкаф, не на коврик, — говорила Нина Павловна, идя впереди. — Завтрак в восемь. Не в восемь пятнадцать, а в восемь, он не любит. Кофе в этом доме пьют, чай тоже пьют, но не из пакетиков, пакетиков не держим. Мусор не в раковину. Кошки нет, не ищи. И не курят здесь. Ты не куришь?

— Нет.

— Хоть что-то. Кира курит, так я ей на крыльцо пепельницу выставила. Говорит, бросила. Бросила она, как же.

Комната Веры оказалась на втором этаже, в правом крыле, ближе к лестнице. Большая, светлая, с окном на сосны и узкой кроватью, на которой лежало вафельное полотенце, свёрнутое в трубку. На столе у окна стояла лампа с гибким плечом.

Вера подошла к столу и провела ладонью по поверхности. Ровная, матовая, без лака. Тот, кто выбирал мебель, знал, что она работает руками. Или знал Нину Павловну.

— Стол заказали под твою работу, — сказала Нина, глядя на неё. — Марик велел. Я сказала: зачем ей, у неё свой. Он сказал: пусть будет. Лампу сама купила. Эта хоть светит, а то у него все как в морге.

— Спасибо.

— Не мне. Ему скажешь, если захочешь. Он не услышит, но ты скажи.

Они пошли по коридору обратно, и Нина показывала: ванная, бельевая, кабинет на втором этаже («это его, туда не заходи, он не любит»), лестница на мансарду. Коридор шёл дальше и упирался в двустворчатую дверь, высокую, светлую, с латунными ручками, потемневшими от времени.

— А это?

— Восточное крыло, — сказала Нина Павловна ровно. — Закрыто.

— Я читала правила.

— Читала, да. Вот и хорошо, что читала.

Вера подошла к двери, но не к ручке. Косяк был недавно перекрашен. Замок, наоборот, был старый, врезной, с большой замочной скважиной, в которую не заглянешь: изнутри её, похоже, закрывала накладка.

— Что там?

— Дом там стоит, — сказала Нина. — Остальное не мне рассказывать.

Вера протянула руку и коснулась дерева кончиками пальцев. Дуб, покрытый воском, тёплый только на вид. Под воском чувствовались мелкие царапины, вытертая полоса на уровне плеча, там, где десятилетиями прислонялись, открывая.

— Не гладь, — сказала Нина Павловна. — Не кошка. * * * Соня стояла на лестничной площадке между этажами. Вера увидела её, когда уже спускалась, и остановилась на две ступеньки выше, потому что у девочки был вид человека, который стоит тут давно и никуда не торопится.

Девять лет. Тоненькая, в сером свитере с растянутыми рукавами, в тёмных колготках. Светлые волосы до плеч, заколка сбоку, из-за уха торчал карандаш. К груди она прижимала альбом в твёрдой обложке, как прижимают щит.

— Соня, — позвала Нина Павловна. — Познакомься. Это Вера. Жена Марика.

Слова «жена Марика» никому из них не были впору. Вера подумала, что надо подойти, присесть, сказать что-нибудь тёплое. Она знала, как это делается: у всех знакомых матерей это получалось само. Но из того, что она успела выучить о людях и бумаге, следовало, что подделку чувствуют раньше, чем видят.

— Здравствуй, Соня, — сказала она и осталась на месте.

Девочка не ответила. Она смотрела. Сначала в лицо, спокойно и без любопытства, как смотрят на часы, чтобы узнать время. Потом на руки. На пальце у Веры было новое кольцо, и она вдруг поняла, что девочка видит именно его. Потом взгляд перешёл на папку Славы, которую Вера несла под мышкой, и задержался. Потом вернулся к лицу.

Внизу тикали часы. Никто не двигался.

Соня развернулась и пошла вверх по лестнице. Ни слова. Ни шороха, она ходила по этим ступеням так, что дерево под ней не отзывалось. Хлопнула дверь где-то наверху, негромко, аккуратно, как закрывают книгу.

— Не обижайся, — сказала Нина Павловна, и в голосе её впервые за день не было ворчания. — Она с июля так со всеми. Врачи говорят, пройдёт. Врачи много чего говорят.

— Я не обижаюсь.

— Не обижаешься?

— Она проверяла.

— Что проверяла?

Вера посмотрела на пустой пролёт.

— Не знаю. Но не сдала, кажется. Или сдала. Это пока не видно.

Нина Павловна долго смотрела на неё. Потом хмыкнула, с одобрением или с сомнением, и пошла вниз, шаркая тапками.

— Борщ будет к восьми. Если Марик не опоздает.

— Он же не опаздывает.

— Вот и посмотрим, — сказала Нина, — как он сегодня домой явится. * * * Он не опоздал. Вера слышала, как в девятнадцать пятьдесят девять хлопнула входная дверь, и подумала, что человек, способный так рассчитать дорогу домой, наверняка рассчитывает и остальное.

Столовая оказалась длинной, с тяжёлым столом на двенадцать человек. Накрыто было на троих: два прибора рядом, на углу, и один напротив, у окна. Третий стул остался пустым.

— Не придёт, — сказала Нина Павловна, расставляя тарелки. — Я ей наверх понесу. Ты не жди.

Ветров вошёл с мокрыми плечами. Пальто он повесил сам, молча, и сел так, чтобы дверь оставалась в поле зрения, а стена за спиной. Вера отметила это второй раз и записала: привычка, не поза.

— Вы устроились, — сказал он.

— Это вопрос?

— Нет.

— Тогда да.

Нина Павловна поставила перед ним тарелку с борщом, потом перед Верой. От тарелок шёл густой свекольный пар.

— Марик, ешь нормально, не как на совещании.

— Марик? — переспросила Вера.

— Для всех он Марк Александрович, — сказала Нина, не смутившись. — Для меня Марик. Привыкай.

— Не привыкайте, — сказал Ветров.

Он взял ложку. Вера отломила хлеб. Некоторое время слышалось только, как ложки касаются фарфора, и это молчание было странно удобным: никому из них не нужно было его заполнять. Это настораживало.

— Соня не спустилась, — сказал он.

— Мы виделись.

— Она что-то сказала.

— Нет.

— Она с июля почти не говорит. Но вас она увидела.

— На меня посмотрели, как смотрят на документ, прежде чем решить, подлинный он или нет.

— И каков вердикт.

— Пока не вынесен.

Он кивнул. Помолчал, доедая хлеб.

— Не называйте её Сонечкой. Не гладьте по голове. Не обещайте того, чего не сделаете.

— Это три правила или одно?

— Одно.

— Вы составили мне инструкцию к ребёнку.

— К этому ребёнку.

— Она вам спасибо за это скажет?

— Она вам скажет, если вы нарушите. Она скажет это молча.

Нина Павловна, стоявшая в дверях с кастрюлей, сделала вид, что у неё что-то на плите.

— Нина Павловна показала вам дом, — сказал Ветров.

— Всё, кроме одной двери.

— Вы помните.

— Вы спрашиваете или проверяете?

— Проверяю.

— Помню.

Он поднял на неё глаза. Серые, как стальная проволока под лампой. Вера выдержала взгляд и подумала, что это самая странная проверка в её жизни: не на ложь, а на память. Как будто он хотел убедиться, что вещь работает.

— Хорошо, — сказал он и встал. — Завтра в девять водитель. Фонд, пропуск и знакомство с людьми. Спокойной ночи.

Слова «спокойной ночи» прозвучали ровно, как строка в протоколе. Но он задержался на секунду, у спинки стула, с рукой на дереве, и Вере показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Не сказал. * * * К десяти вечера она разобрала сумки. Одежды оказалось на одну полку шкафа. Инструменты заняли стол: пинцеты, шпатели, кисть из беличьего хвоста, скальпель в чехле, лупа с латунной оправой, мамина, ещё с её стажировки в Историческом. Фальцбейн лежал отдельно, на сложенном вдвое полотенце. Вера поставила лампу под углом, чтобы свет шёл вдоль стола, и стала раскладывать всё по порядку, от крупного к мелкому. Руки занимались сами. Голова продолжала думать о двери в конце коридора.