17-я бригада или боевые пловцы КЧФ СССР

— Слушайте сюда, юноши. Повторять не буду: с этого момента все мои команды и команды других командиров выполняются только бегом. За любой проёб буду карать нещадно. Наиболее медленные будут выебаны не только отжиманиями, но и приборками в гальюне, — чётко, с нажимом проговорил старшина. — Запомните: вы сейчас никто. Вы ещё даже не духи — вы пустое место. А появится ли на этом месте что-либо достойное — зависит от каждого из вас. Разойдись!

На этот раз взвод среагировал быстрее: бойцы сорвались с места и в считанные секунды начали исчезать за дверью своего нового дома. За их движением внимательно наблюдал старшина. Когда дверь уже почти закрылась за последними двумя, снова прозвучал его голос:

— Вы двое! Стоять! Кругом! Ко мне!

Двое «торопыг» поспешили выполнить команду и замерли перед старшиной по стойке смирно. Повисла короткая, тяжёлая пауза.

— Военнослужащий, услышав обращение старшего по званию, немедленно подходит и представляется.

— Так точно, товарищ командир! — вразнобой ответили новобранцы.

— Матрос Васильев, — первым представился высокий юноша с крупной головой и несколько нескладной фигурой.

— Матрос Никифоров, — следом пробормотал его товарищ.

— Какие, в женскую писю, матросы? — резко оборвал их старшина. — Гордое звание матроса вам ещё предстоит заслужить. Душары недоделанные! До присяги — новобранцы. Команда была «бегом», а вы свои жопы еле волочите.

Хотя придирка была, по сути, формальной, Васильев набрался смелости и, заметно дрожа, попытался оправдаться:

— Там очередь была, товарищ Николай…

— Какой я тебе, нахуй, Николай? — вспыхнул старшина. — Ко мне обращаться только по званию: товарищ старшина первой статьи. Понятно?

— Так точно, товарищ старшина первой статьи!

— За то, что вы медленнее всех выполнили команду «бегом», объявляю вам по одному наряду вне очереди на пост дневального учебного взвода. В наряд заступить немедленно. Приказ понятен?

— А… делать-то что? — тем же дрожащим голосом спросил Никифоров.

— Наряд — это дежурство. Ваша задача — посменно находиться на тумбочке в предбаннике. Если в расположение кто-либо заходит, громко подаёте команду: «Товарищ старшина первой статьи, на выход!» Пока обойдёмся этим. Оставление тумбочки без присмотра — это невъебенный залёт, который будет караться жёстко. Поэтому спать можно. Но по очереди. Всё понятно? Выполнять. Бегом.

Никифоров и Васильев наконец скрылись за дверью — чтобы с первых же минут начать знакомство с реальным распорядком военно-морской службы.

Уже через 15–20 минут взвод распределил между собой коечки, разобрался, где находится гальюн и умывальник. Новоиспечённые моряки заняли свои места, и усталость быстро взяла своё: сон накрыл их почти мгновенно.

Спите, сынки. Спите крепко, пока есть возможность хоть немного отдохнуть. Потому что уже через несколько часов начнётся непрерывный процесс «перековки» — превращения гражданских пацанов в выносливых, жёстких исполнителей приказа. В тех, кто способен работать сутками, неделями и месяцами — и, если потребуется, без раздумий довести задачу до конца любой ценой.

Глава 4

Даже не духи

Как ни странно, хотя срок службы начинается со дня призыва, полноценными военнослужащими призывники становятся только после принятия Присяги на верность Родине — Союзу Советских Социалистических Республик. Именно после этого у них появляется первое статусное, пусть и неформальное, прозвище — «дух».

Флот сам по себе соткан из традиций. Моряки — люди суеверные. Трудно сказать, когда и какие из этих традиций возникли первыми, однако с уверенностью можно утверждать: как и любой устав, написанный кровью, традиции имеют под собой вполне конкретные основания. За каждой из них стоят реальные события, случаи и ситуации, которые в своё время стали отправной точкой для их закрепления во флотской среде.

Если провести аналогию, то традиции флота — это своего рода прецедентное право в военном исполнении. На первый взгляд многое в них кажется непонятным. Возникают закономерные вопросы: почему именно так, а не иначе? Зачем это вообще нужно? Не является ли это пережитком прошлого? Однако такое восприятие характерно лишь для начального этапа.

Со временем становится ясно, что именно традиции превращают флот в единый организм, способный действовать по общим принципам — особенно в критических ситуациях, где счёт идёт на секунды. Они упрощают взаимодействие между подразделениями, кораблями и частями, позволяя избежать лишних уточнений и согласований, тем самым сокращая время на принятие решений.

Помимо этого, традиции выступают своеобразным цементирующим элементом морского братства, которым каждый моряк дорожит до конца жизни. Наконец, именно они формируют единый подход к оценке происходящего, снимая необходимость каждый раз заново определять: правильно это или нет.

Избавление от иллюзий

Здравствуй, первое утро.

— Взвод, подъём! — в каждую голову спящего, ещё вчерашнего «мамкиного сынка», ворвался зычный бас Гайдаржи.

Раздался глухой шлепок тела о палубу. Источником шума оказался Орех — крупный липованин, который спросонья забыл, что находится не дома в мягкой кровати, а на втором ярусе железной койки казённого заведения.

Остальная братия среагировала вяло: за исключением двух-трёх человек, спрыгнувших с коек, большинство осталось лежать, словно ожидая более мягкого обращения со стороны старшины.

— Я не понял, что за хуйня происходит? — взревел Гайдаржи. — А ну, подъём! Быстро всем! Возле коек становись!

После такой интонации остатки сна улетучились даже у самых стойких любителей поспать. Взвод новобранцев в полном составе, в одних трусах, выстроился перед своими койками.

— Внимание, товарищи матросы, вы свой день начинаете с моего огорчения. Мало того — службу начинаете с залёта. А залёты будут караться без промедления, на месте. Поэтому всем принять упор лёжа. Выполнять!

Молодняк неуверенно распределился между коечками и в центральном проходе. Ещё не привыкшие к нагрузкам пацаны встали в упор на ладони; у многих тела сразу «поплыли», прогнувшись в пояснице. Зрелище было жалким — но, как понимал старшина, вполне исправимым.

— Взвод, отставить упор лёжа. Смирно!

Команда прозвучала резко. По строю прокатилось облегчение: наказание казалось суровым, но пока ещё терпимым.

— Внимание. Сейчас один раз показываю, как нужно отжиматься. Запоминайте. Про ладони забыли — отжимаемся только на кулаках. В зачёт идут только правильные отжимания: без прогибов, без «жоп кверху».

С этими словами Гайдаржи ловко принял упор лёжа. Его тяжёлые кулаки упёрлись костяшками в палубу. Через секунду тело старшины заработало, как механизм: чёткие, ровные движения, без сбоя, без лишнего усилия.

— Десять… двадцать… тридцать… сорок… пятьдесят… — послышался чей-то негромкий счёт.

Казалось, что внутри у него спрятан мотор: движения не замедлялись, дыхание не сбивалось. После пятидесятого отжимания он так же легко, одним рывком, поднялся на ноги.

— Всем всё понятно?

— Так точно, товарищ старшина! — единым хором ответили тридцать голосов.

Взгляд Гайдаржи остановился на невысоком, коренастом матросе —Давиде.

— Давид считает. Все остальные работают под его счёт. Ошибка одного — наказание для всех. Упор лёжа принять. Давид, считаешь до ста.

Шишечки на костях

Отжимания — самый распространённый и, по сути, универсальный вид наказания на острове. Одновременно — одно из основных физических упражнений, наряду с бегом. Можно с уверенностью сказать, что все без исключения — от матросов до офицеров — были в этом деле большими специалистами.

Если не считать призывников, для остального личного состава сто отжиманий считались базовой нормой. Всё, что меньше, воспринималось скорее, как поблажка и применялось лишь в тех случаях, когда начальство было в относительно благодушном настроении и не стремилось жёстко отчитать провинившегося.

Как правило, уже через полгода службы любой матрос мог без остановки выполнить сто и более отжиманий за один подход. Встречались и отдельные «экземпляры», способные делать по двести и даже по триста раз, однако это уже выходило за рамки общей практики.

При этом, когда силы у наказанного заканчивались и он больше не мог выполнять движение, наказание не прекращалось: стояние в упоре лёжа могло продолжаться ещё долго. Час и более — обычная история. И здесь уже работала не столько физика, сколько упорство и способность терпеть.

Допускался только один вариант выполнения — на костяшках кулаков. Первые попытки отжиматься таким способом сопровождались резкой болью, которую трудно передать словами. Практически все в первые минуты сдавались и пытались перейти на ладони. Однако никакие гримасы, стоны и попытки «соскочить» не вызывали сочувствия у отдающих команды. Тем более что каждый из них в своё время прошёл через этот же этап.

В целом рукоприкладство на острове применялось редко. В отдельных случаях могла «пробиваться душа», ещё реже в ход шли «баночки» — в просторечии табуретка. Но это уже относилось к исключениям и отдельным ситуациям.

Отжимания же применялись повсеместно: в любое время суток, в любую погоду, в любом состоянии. Единственное, где их не выполняли караси, — под водой и во время прыжков с парашютом.

Нередко день начинался отжиманиями и ими же заканчивался. Со временем организм адаптировался к такому режиму: постоянная беготня, нагрузка и усталость приводили к парадоксальному эффекту — короткое наказание в упоре лёжа воспринималось как возможность перевести дух, пусть и через боль.

Только костяшки — без перчаток и без поблажек. Особенно тяжело приходилось на начальном этапе: асфальт с крупной крошкой, шероховатый бетон, поверхности с вкраплениями гравия. Всё это буквально вдавливалось в кости. Руки не выдерживали, люди срывались.

Но день за днём ситуация менялась. Длительные стояния в упоре и постоянная нагрузка давали результат: приходила сила, мышцы крепли, а костяшки постепенно грубели. Сначала появлялись небольшие мозоли, затем — плотные наросты.

Уже к началу «карасёвки» у духов формировались характерные уплотнения на кулаках, а к полутора годам службы они превращались в заметные, твёрдые «блямбы». Именно по этим признакам жители Очакова нередко отличали «островских» от других моряков, наивно полагая, что такие руки — результат усиленных занятий рукопашным боем.

Исправлять это заблуждение никто не спешил. Пусть думают, что с такими лучше не спорить.

Утренний моцион

Первое коллективное отжимание прошло предсказуемо плохо. Тела извивались в причудливых формах, задницы то оттопыривались, то вдруг проваливались вниз, гримасы напряжения и боли были на всех без исключения лицах. Шлифовальный станок душ и тел включился и начал набирать обороты…

После окончания отжиманий обессиленные тела были подняты старшиной из упора лёжа и тут же подвергнуты другой тренировке — выполнению команды «Отбой!» и «Подъём!». Может, пятьдесят, а может, и все сто раз взвод раз за разом отбивался в свои коечки, а затем через мгновение вновь выстраивался по стойке смирно между кроватями. Как говорят спортсмены — с количеством приходит и качество. В нашем случае эта теория полностью подтверждалась. Наконец Гайдаржи удовлетворился более-менее дружным и быстрым выполнением его команд.

— Внимание, пятнадцать минут на гальюн, умывание и бритьё, десять минут на заправку коек. После этого все собираются в учебном классе. Разойдись! — дал команду старшина.

Распаренные тела довольно прытко разбежались к своим тумбочкам, схватили мыльно-пенные принадлежности и стремглав унеслись в гальюн. Который, кстати сказать, находился за казематами, и, чтобы к нему попасть, нужно было пробежаться по Первой линии, пройти через проходной каземат и через небольшую дверь выйти на противоположную часть острова. В проходном каземате к стене было прикручено восемь или десять умывальников с холодной водой. А так как проход не отапливался вообще, то в особенно холодные зимние дни в задачу дневального входило оттаивание этих кранов: вода в них замерзала напрочь, и умыться не представлялось возможным. Поэтому дневальный брал газетку, поджигал её и открытым пламенем отогревал краны. Можно себе представить, что вода из них лилась, близкая к нулю градусов. При этом матросу нужно было почистить зубы, умыться и побриться, плюс протереть свой торс после зарядки. Несколько раз, в сильную минусовую температуру, «отогревание» не помогало, так как вода замерзала не только в кранах, но и в трубах, в связи с чем старшина снисходительно разрешал протереться снегом и им же почистить зубы…

Возле умывальников образовалась очередь, кое-где в одной раковине удавалось мыться по двое. Моряки перебрасывались короткими фразами. Продолжалось знакомство со своими сослуживцами, подавляющее большинство которых увидели друг друга в первый раз всего лишь три дня назад. И как бы в дальнейшем у каждого моряка этого учебного взвода ни сложилась служба, в какой бы отряд он ни попал, но именно с новобранцами одного призыва складываются наиболее тесные и дружеские отношения, которые зачастую поддерживаются всю оставшуюся жизнь. И тому есть свои причины, на которых также необходимо остановиться отдельно.

Нарезка военно-морских каст

Срок службы — основной критерий оценки опытности моряка. Он ценится и уважается гораздо выше, чем звание или должность. На флоте нередки случаи, когда молодому лейтенанту после прибытия в часть приходится на деле доказывать какому-нибудь зарвавшемуся «годку», кто в доме хозяин. И не всегда лейтенанту удаётся выйти из этой схватки победителем.

К счастью, на острове действовали другие правила. Отношения между офицерским и матросским составом существенно отличались от принятых на военно-морских кораблях: они были более неформальными, где-то даже дружескими, но при этом не переходили в панибратство. По всей видимости, это объяснялось тем, что офицеры, особенно командиры групп и отрядов, работали наравне с личным составом: спали в тех же палатках, ели из одного котелка, прыгали с парашютом, спускались под воду и вместе с матросами переносили все тяготы, лишения и запредельные физические нагрузки, связанные со службой в спецназе.

Приходя на службу в военно-морской флот, новобранец автоматически попадает в самую низшую группу «пищевой» цепочки. Если условно разделить три года службы на шесть призывов, получится шесть таких групп.

«Дух» — моряк со сроком службы от 0 до 6 месяцев, самая бесправная категория. Духа может «выдрать» каждый: сделать замечание по форме одежды, указать на неправильное передвижение (шагом вместо бега), заставить выполнить какую-нибудь работу вместо себя и прочее. Представители следующих двух групп — «Карась» и «Борзый карась» — нередко пользуются тем, что духи ещё плохо ориентируются в службе, и отрабатывают на них свои будущие командирские навыки. Например, могут заставить их отжиматься, хотя формально такого права у них нет. Как правило, этот период начинается в учебном взводе и там же заканчивается: через шесть месяцев обучения дух распределяется в боевой отряд и переходит в категорию «Карась».

«Карась» — моряк со сроком службы от 0,5 до 1 года, самая низшая категория в боевом отряде. Пережить карасёвку — значит пройти самый сложный этап службы. Без преувеличения можно сказать, что на карасях держатся все бытовые вопросы и значительная часть повседневных задач. Именно они выполняют самую непрестижную работу.

Карася можно распознать за версту: это забитое, уставшее существо, единственное желание которого — спрятаться в какую-нибудь шхеру и посидеть там спокойно несколько минут. У карася практически нет свободного времени, его мнение никого не интересует, а наказывают его постоянно — независимо от расторопности и даже от реальной виновности.

«Борзый карась» — моряк со сроком службы от 1 до 1,5 лет. По сути, такое же бесправное существо, как и «карась», но уже с определёнными полномочиями. Он может руководить карасями в тех случаях, когда более старшим категориям некогда этим заниматься. При этом наказывают «борзого карася» не менее жёстко, чем «карася». Весь этот период, по сути, можно обозначить одним словом — карасёвка. Заканчивается он ровно на середине срока службы, то есть через полтора года после призыва.

Духам, карасям и борзым карасям запрещено очень многое. Например, им нельзя курить. Если кто-то из этой категории будет застигнут с сигаретой — неважно кем, главное, чтобы у «застигшего» был больший срок службы, — как минимум сотня отжиманий виновнику гарантирована. Курение — табу. Разумеется, караси пытались обходить запрет: шкерились, выставляли «шухер», чтобы тайком, украдкой, урвать за день несколько затяжек. Получалось, но полноценным курением это назвать было сложно.

Представителям этой категории запрещалось передвигаться шагом в одиночку — только бегом. Нельзя было держать руки в карманах. Нельзя было ложиться на кровать в течение дня, в том числе перед заступлением на круглосуточное дежурство. И это лишь часть ограничений.

Духи, караси и борзые караси практически никогда не отпускались в увольнение на берег. Исключения были редкими и, как правило, связаны с приездом родственников. Поэтому одно-два увольнения за первые полтора года службы считались обычным явлением.

«Полторашник» — моряк со сроком службы от 1,5 до 2 лет. Его основная задача — постоянный контроль карасей. Ему уже не положено заниматься «мокрыми» приборками и выполнять другую непрестижную работу. «Полторашник» сопровождает карасей повсюду — как на службе, так и в учебном процессе. Именно он отвечает за качество выполнения задач и применяет меры воздействия в отношении младших.

При этом «полторашник» беспрекословно подчиняется представителям двух более старших категорий: получает от них указания и отчитывается за выполненную работу. Его уже нельзя бить или откровенно унижать, однако словесное давление со стороны старших сохраняется. Вместе с этим ему разрешаются определённые послабления: он может открыто курить и допускать некоторые вольности в ношении формы — например, носить шапку или бескозырку на макушке, загибать бляху и т. п.

Именно эта категория становится камнем преткновения в отношениях между призывами. Причина проста: переход из одной группы в другую происходит буквально за один день. Ещё вчера — братья по несчастью, вместе драящие палубу, а уже сегодня — по разные стороны баррикад. «Полторашник» начинает жёстко давить карасей, загружать их приборками и физическими нагрузками.

Кто-то может спросить: неужели нельзя иначе? Взять и в один момент всё это прекратить? Ответ простой — конечно, можно. Но тогда нужно быть готовым к тому, что вся система начнёт разваливаться. Корабли и подводные лодки не пойдут в море, кубрики и палубы перестанут содержаться в порядке. Флот будет функционировать, но с перебоями — и о каком-либо серьёзном результате говорить уже не придётся.

Есть и ещё один характерный момент. Проходя через бесконечные будни карасёвки, измученный человек постоянно думает о том, как станет «полторашником». Он говорит окружающим, что нынешние старшие перегибают, действуют несправедливо, и обещает, что сам будет поступать иначе — «по уму», даже с пониманием относиться к карасям. Как правило, именно здесь и кроется парадокс: из таких обещаний чаще всего ничего не выходит. Более того, именно из тех, кто больше всех говорит о справедливости нередко формируются самые жёсткие «исполнители», которые затем давят младших ещё сильнее.

«Подгодок» — моряк со сроком службы от 2 до 2,5 лет. Категория более спокойная, уважаемая. Как правило, к этому моменту к человеку уже не возникает серьёзных претензий: он многое знает, умеет и пользуется авторитетом. Всё, что не связано напрямую с боевой подготовкой или обязательными мероприятиями, его практически не касается.

«Подгодки» активно занимаются физической подготовкой, зачастую по индивидуальным программам. Им уже разрешается играть в бильярд, который находится на центральной палубе казармы. Допускаются определённые послабления во внешнем виде — например, ношение неуставного белья. Появляются и преференции в увольнениях: фактически они могут выходить на берег почти каждые выходные. С этого же периода разрешается ношение усов.

«Годок» — моряк со сроком службы от 2,5 до 3 лет. Ключевая фигура в иерархии военно-морского коллектива. Именно «годок» во многом определяет внутреннюю «политику» отдельно взятого подразделения, формирует в нём здоровый (или, наоборот, проблемный) микроклимат. Он несёт ответственность за подготовку личного состава, выполнение распорядка дня и учебного расписания, следит за чистотой в расположении и на закреплённых участках.

«Годок» занимается воспитанием молодёжи и отдаёт указания всем нижестоящим категориям. Командир отряда или группы, как правило, не ставит задачи напрямую карасю или другому младшему — задачи доводятся до «годка», и уже через него обеспечивается их выполнение. Фактически именно «годок» выступает гарантом исполнения любого указания. Командир не тратит силы на непосредственное «воспитание» младших: он лишь указывает «годку» на недостатки, после чего следует неизбежная реакция — дополнительные нагрузки, приборки, отжимания.

«Годку» прощаются многие вольности. Он может позволить себе, например, пропустить зарядку и после подъёма незаметно уйти в баталерку, где есть возможность ещё около часа досмотреть прерванный сон о гражданской жизни.

На этом этапе начинается активная подготовка к демобилизации. Кто-то занимается дембельским альбомом, кто-то приводит в порядок форму, в которой предстоит возвращаться домой.

«Профсоюз» — своеобразная «вишенка на торте». Более распространённое название — «дембель». Это моряк, полностью отслуживший свой срок и ожидающий увольнения. Приказ о его увольнении уже подписан Министром обороны.

Однако и здесь есть свои особенности. Например, наиболее отличившихся и дисциплинированных могли увольнять в первую очередь, тогда как «залётчиков» или проблемных военнослужащих задерживали до последнего. В отдельных случаях такие люди увольнялись позже установленного срока — на месяц, а иногда и дольше.

Таким образом, подводя итог этой краткой ремарке, можно сделать вывод: прочные дружеские отношения между матросами разных сроков службы в период самой службы складывались редко. Исключения, безусловно, встречались — например, когда «годок» брал под своё «крыло» земляка-карася, — но такая защита, как правило, была временной и относительной.

Вся эта система, на первый взгляд грубая и излишне жёсткая, на деле представляла собой отлаженный механизм внутренней организации. Она формировала дисциплину, распределяла ответственность и позволяла поддерживать порядок без постоянного прямого вмешательства командного состава. Каждый проходил через все ступени — от полной бесправности до безграничной неформальной власти, и именно этот путь во многом определял отношение человека к службе и окружающим.

Адаптация одногодок

— Вова, а шо эти приезжие каждое утро будут нам тут портить почистить зубы? — с нарочито одесским говорком обратился Бобёр к своему корешу, с которым умывался в одной раковине.

— Та я думаю, шо у них в следующий раз хватит ума подождать, пока не умоются наиболее ценные члены корабля, — подыграл ему невысокого роста, слегка сутулящийся земляк по кличке Бык.

В соседнем умывальнике тщательно брился здоровый детина деревенской наружности. Это был Орех — родом из большого села под Измаилом, Некрасовки. Как деревенский парень, да ещё и с богатырской фигурой, Орех был из тех, кто сначала даёт в морду, а уже потом разбирается, за что именно. В этот раз ему показалось, что лёгкий ветер «наезда», выпускаемый какой-то городской гопотой, дует как раз в его сторону.

— Слышьте вы, «члены», кто вам тут мешает? — сразу с напором обратился к ним Орех, даже не оборачиваясь в поисках поддержки: она ему была не особо нужна.

— Юноша, та шо вы так нервничаете, — невозмутимо парировал Бобёр. — Мой дальний родственник просто хотел сказать, шо ваши ноги пятьдесят пятого размера уже несколько раз наступили ему на любимый мозоль. А так — таки мойтесь себе спокойно и не делайте нам нервы. А то после вас старшине уже будет неинтересно.

Орех на секунду замер, оценивая ситуацию, после чего хмыкнул:

— В следующий раз базар фильтруй, — уже без прежнего запала произнёс он, понимая, что драка как-то сама собой отменяется.

— Пацаны, хорош ругаться, — вмешался Митиш, среднего роста парень с лицом то ли турка, то ли грека. — Тут ещё желающие есть, а времени уже в обрез.

— Вова, таки мы специально ради вас быстро умывались, — не унимался Бобёр, но уже с дружеской интонацией. — Даже не успели высморкаться как следует. И всё это — чтобы уступить вам почётное место.

В той или иной степени, притирка между одногодками происходила всегда, но до серьёзных конфликтов дело, как правило, не доходило. Да, пацаны по старой дворовой привычке «прощупывали» друг друга, мерялись характером, пытались занять своё место и заработать авторитет. Но очень быстро слова становились лишними: жизнь сама расставляла всё по местам.