17-я бригада или боевые пловцы КЧФ СССР

Евлан же решил доверить свою шевелюру штатному парикмахеру Экипажа — по факту такому же салабону.

Решение оказалось так себе: во время стрижки он безбожно орал от боли — тупая машинка выдирала волосы целыми клоками.

Потом долго ржали уже над ним — островки пропущенных волос делали его похожим на карту неизвестного архипелага. В итоге Евлан пошёл в туалет и собственноручно довёл дело до ума.

Финальный медосмотр — мало ли, вдруг военкоматы что-то напутали, недосмотрели или, не дай бог, кто-то где-то схитрил. Всех — галопом по врачам.

Казалось бы, чего бояться… но у Бахыча всё-таки немного сжались булки, и вот почему…

Молниеносное решение

Всё, бурса закончена. Начало лета, заводская общага и полноценная работа на заводе. Осталось каких-то четыре–пять месяцев — и вперёд, на службу.

Бахыч устало развалился на скрипучей металлической кровати после ночной смены, прикурил папироску и, выпуская ровные кольца дыма, упёрся взглядом в потолок.

По коридору послышался топот ног, дверь распахнулась, и в комнату ввалились его закадычные дружбаны — Боуш, Лёлик и Евлан.

— Вставай быстрее! Сейчас пиздуем в поликлинику, медкомиссию проходить. Мы договорились с Лариской из военкомата — нас посылают на полтора месяца в Одессу, на курсы легководолазов. Будем водолазами служить! — выпалил Лёлик.

— Виталь, ну ты дебил совсем конченный, что ли? — вяло отреагировал Бахыч, не меняя позы. — Это же прямая дорога в ВМФ и три года вместо двух. Надо же иногда и в свой котелок думать.

— Да похую! — бодро вклинился Евлан. — Смотри: служить будем на море, а не где-то в степях Чурбостана. Форма — красивая. Кормят — на убой. В Одессу на полтора месяца — со всеми вытекающими: пляжи, чувихи… отдохнём хоть немного. Плюс на завод уже не пойдём — после учёбы отпуск, а там сразу на службу.

Наступил черёд Бахыча шевелить извилинами.

Перед глазами всплыла картина задымлённого цеха: постоянный шум, грохот, тяжёлая, выматывающая работа, выжимающая все соки из молодого организма.

«А ведь правы пацаны… Какая, к чёрту, разница — два года или три», — подумал он.

— Пацаны, посмотрите на моё ебало, — произнёс Бахыч. — Чё вы там видите?

— Морду, не въезжающую в ситуацию. Больше ничего, — отреагировал Боуш.

— А носопырку кривую не видишь? Я только одной ноздрёй дышать могу. Вторая уже много лет не работает. Комиссию не пройду — у водолазов всё дышать должно, даже жопа, — пояснил Бахыч.

Когда и как это произошло, он не помнил. Скорее всего, по причине своей залупастости когда-то хорошо схлопотал по носу — с тех пор шнобель уверенно косил вправо.

— Да, это проблема… — вздохнул Боуш. — Там реально рентген пазух носа делают.

Пацаны призадумались.

— А давай так: я за тебя сфотографируюсь, а ты себе нос подправишь в больничке, — предложил Боуш.

Авантюра — чистой воды. Но, как ни странно, сработала. Боуш дважды сходил на рентген — за себя и за Бахыча. Подмена снимков прошла без эксцессов, и вся четвёрка благополучно прошла медкомиссию на курсы водолазов.

Через неделю Бахычу каким-то чудом удалось найти в Измаиле старого, заслуженного лекаря, который, со скрипом, согласился выпрямить ему носовую перегородку…

Сверхсложный нос

Операция проходила под местным наркозом. Врач уложил Бахыча на стол, набросил на лицо белую накидку с отверстием для носа. Теперь пациент мог наблюдать за происходящим только через узкую щёлочку.

На всю жизнь ему запомнился звук — глухой стук молотка и удары долота. Каждый удар отдавался по всей голове, и она дёргалась в такт инструменту. Хруст хрящей, которые выправляли чем-то вроде кусачек или плоскогубцев, звучал особенно отчётливо.

В носоглотку полилась кровь, мешая дышать.

— Не шевелись. И не фыркай! — приказал врач.

Не фыркать, когда в горло льётся кровь? Легко сказать. Бахыч попытался сдержаться — хватило на пару минут.

— Я тебе ясно сказал, блядское отродье, не фыркай! — заорал врач.

Бахыч притих… ненадолго. И тут — глухой удар кулаком по лицу.

С переменным успехом это противостояние продолжалось всю операцию. Несчастному пациенту досталась щедрая порция оплеух. Вместо сорока минут операция длилась больше трёх часов — искривление оказалось сложнее, чем предполагал доктор.

Когда всё закончилось, Бахыч сел на кушетке и только сейчас почувствовал, что вся его пижама насквозь мокрая. Он поднял мутный взгляд: с врача лился пот — лицо, маска, шапочка были мокрыми, а под ногами хлюпала приличная лужа.

Спустя два дня медсестра сняла повязку. Бахыч подошёл к зеркалу… и остолбенел. На него смотрела распухшая морда — что-то среднее между зомби и хроническим бомжом-алкоголиком. Глаза — узкие щёлки. Нос — огромный, такой, что любой грузин заплакал бы от зависти.

Но, как ни крути, доктор сделал своё дело отлично. В дальнейшей жизни нос больше не подводил Бахыча — служил верой и правдой во всех передрягах, в которые его заносило вместе с хозяином.

По дороге к мечте

Флотская медкомиссия пройдена — без претензий.

Остался последний рубеж — председатель комиссии. Именно он ставит финальную точку.

Лёлик, Боуш и Евлан уже получили свои заключения и довольные ушли переодеваться.

Бахыч — следующий. За столом сидит статный офицер в морской форме. Он неспешно листает медицинскую книжку, затем поднимает взгляд:

— А почему худой такой?

— В бурсе, в общаге жил. Кормили так себе, вот и худой, товарищ капитан третьего ранга, — бодро ответил Бахыч.

— А ты с чего решил, что я третьего ранга?

— Три большие звезды на погонах…

Офицер открыл дело, пролистал документы.

— Учился неплохо. Десять прыжков с парашютом. Водолазную школу на Бебеля закончил с отличием… — он сделал паузу. — А так и не выучил, что три звезды — это первый ранг.

— Виноват, товарищ капитан первого ранга. Исправлюсь, ещё не привык, — неожиданно чётко отрапортовал Бахыч.

— Веса у тебя не хватает… — офицер задумался. — Не знаю, что с тобой делать. Служить хочешь?

И тут сработало чутьё. Именно сейчас решалась его судьба.

— Товарищ командир, отъемся! Я сам на флот просился. Я водолазом хочу быть! — быстро заговорил Бахыч. — Я вообще хочу год отслужить и рапорт в военно-морское училище подать, - бросил в топку последний козырь обосравшийся от страха морячок.

Офицер посмотрел в окно. Несколько секунд тишины показались вечностью. Он встрепенулся, взял ручку, быстро вывел в графе: «1А», расписался, закрыл дело и бросил его на стопку.

— Служи честно, не жалея живота своего, во благо Родины и Военно-морского флота. Следующий!

— Так точно, товарищ капитан первого ранга, не подведу! — донеслось уже из-за двери.

Поскольку вся наша четвёрка получила наивысшую оценку по здоровью, путь в подводный мир им был открыт — за исключением маленького нюансика: необходимости на практике проверить проходимость ушных и носовых пазух. То есть — обжать всех в барокамере, выражаясь гражданским языком, симулировать погружение на глубину в камере высокого давления.

Такой огромной барокамеры никто из наших героев не видел ни до, ни после этого испытания. Громадная герметичная цилиндрическая ёмкость, внутри — металлические лавки, холодные и беспристрастные, как и сам способ проверки на годность.

По команде через круглый люк внутрь забралось не менее двадцати испытуемых душ. Все расселись, притихли. Даже самые говорливые вдруг притихли, испуганно ожидая развития событий.

Обеспечивающий водолаз изнутри показал знак готовности оператору. Люк захлопнулся. Послышался металлический скрежет завинчивающейся задвижки — звук, от которого внутри у каждого что-то неприятно ёкнуло. Через пару минут в камеру с шипением начал поступать воздух, создавая повышенное давление.

В водолазном деле принято: десять метров глубины (или водяного столба) равны одной атмосфере. Прикреплённый к переборке манометр показал три метра — у всех сразу заложило уши. Кто-то зажал нос, кто-то сглатывал слюну, кто-то водил челюстью, будто пытался пережевать само давление.

Вдруг один из новобранцев поднял руку и, скривившись от боли, начал показывать на уши. За ним — второй, с той же проблемой. Обеспечивающий дал знак оператору. Давление спало. Люк с металлическим лязгом открылся — и двое с радостными, почти счастливыми мордами спасённых тюленей выскочили наружу.

Процедура повторилась. На семи метрах ещё двое салабонов жалобно запросились на выход. Снова всплытие. Снова эвакуация.

Третий спуск прошёл уже без происшествий. Стрелка манометра застыла на двенадцати метрах. Считается: если человек прошёл эту отметку и чувствует себя нормально — дальше он сможет продуваться без проблем. Ещё несколько минут — и начался подъём. Казалось бы, всё, тест пройден. Но не тут-то было.

На выходе каждого призывника ждал седой старичок в белом халате. С помощью какой-то хитрой трубки он внимательно рассматривал барабанные перепонки и молча делал пометки в медицинских книжках. Любое покраснение, растяжение — или, не дай бог, кровь — и всё: прощай подводный флот, здравствуй надводный.

Судьба вновь оказалась благосклонна к нашим героям. Проходимость пазух — отличная. Радостные рожи уже мысленно ныряли в самые глубокие впадины мирового океана.

История с тружениками тыла

Как говорил легендарный Суворов: «Куда у русского солдата ни загляни — везде чисто». В полной мере — и даже вдвойне — это касается и русских моряков. Следующий пункт — баня. А точнее — помывочная.

Именно здесь приблатнённая команда матросов, все три года «рискующая» своими жизнями в Экипаже, делала себе маленькие состояния — по меркам развитого социализма, конечно. В те времена, когда импортные джинсы, цветной телевизор или ковёр на стене автоматически переводили тебя в другую лигу. Здесь нещадно и безжалостно изымалось всё ценное.

— Слушай мою команду, душары желтопузые! Раздеваемся догола и все вещи — в эту кучу! — пропищал противным фальцетом прыщавый старший матрос интеллигентного вида, указывая на внушительную гору чужого имущества.

Призывники начали раздеваться. Бахыч аккуратно сложил тельняшку и засунул её в рюкзак. Евлан снял джинсы — предмет роскоши по тем временам — и тоже бережно уложил их. Лёлик с Боушем не захотели расставаться с труселями, платочками и бабушкиными носками.

— Так, по одному сюда. Вываливаем всё на стол, — продолжил тот же голос.

Первым пошёл Евлан. Вывернул сумку. Замер. Смотрит. Очкарик, увидев джинсы, сразу оживился. В глазах появился алчный блеск. Он деловито вытащил джинсы, расправил их и приложил к своей талии, оценивая подойдут ли они ему.

— Васёк, как считаешь, нормальные или фуфлятские? — спросил он, не глядя на Евлана.

Здоровенный детина в тельняшке лениво оторвался от сортировки чужого добра, подошёл, глянул:

— Не, велики. Для меня — самое то.

Евлан, большой дока неформальных дворовых отношений, без какой-либо агрессии решил напомнить о своём присутствии:

— Уважаемые, довожу до вашего сведения: джинсы мне дороги как память о юности. Кроме того, я планирую передать их потом в музей школы, где я учился.

Очкарик встрепенулся, как будто бы услышал страшную и богохульную крамолу.

— Бля, нихуя себе залупастая молодь пошла! – обратился он за сочувствием к верзиле. – Вася, ну почему одно и то же, хоть бы один гондон раскрыл сумку, достал оттуда свои часы с кошельком и благодарственно всё это подарил мне. И сопроводил бы это всё словами: «Товарищ дембель нате вам от души, мне всё равно, карасине поганому, это не пригодится в ближайшие три года!».

Он упёрся руками в стол и уставился на Евлана:

— А может, тебе вообще это не пригодится. До дембеля, перхоть подзалупная, не доживёшь.

Евлан понял, что дальнейшая культурная беседа с нежелающим внять его словам поцом приведёт к фиаско, поэтому вынужден был перенять тональность своего собеседника.

- Послушай, гнида складская, я же с тобой ласково общаюсь, могу тебе твои мелкоскопы и в жопу запихать, может тогда увидишь, кто с тобой разговаривает! – вежливо, но с интонацией человека готового идти до конца, произнёс Евлан.

Здоровая детина среагировала довольно прытко, она подскочила к Евлану, обхватила его голую шею двумя руками и начала валить на пол. Кореша Евлана немедленно принялись помогать своему товарищу и через миг образовалась куча тел, которая в конечном итоге потеряла равновесие и завалилась на пол. Очкарик, быстро смекнув, что перевес может оказаться на стороне новобранцев с воплями выскочил в открытую дверь:

— Товарищ мичман! Караси взбунтовались!

На полу четверо молодых сопляков тщетно пытались справиться с откормленным за три года на казённых харчах здоровенным дармоедом. Клубок тел тяжело дышал, скользил по мокрому кафелю, сопел, матерился и упрямо не хотел распадаться.

В этот момент дверь распахнулась так, что ударилась о стену. В помещение ввалился маленький, толстый мичман с багровым лицом. За его спиной, как за щитом, прятался очкарик.

— Смирно! Отставить неуставные взаимоотношения!!! — заорал мичман таким голосом, что даже стены, казалось, вздрогнули.

Куча замерла на долю секунды — и начала нехотя распадаться на отдельные фракции. Кто-то отполз, кто-то оттолкнулся, кто-то просто разжал руки. Через несколько мгновений запыхавшиеся, всклокоченные, с налитыми кровью глазами, они уже стояли перед мичманом. Голые. Потные. С опущенными руками.

— Я вас всех в дисциплинарный батальон упеку, щенки поганые… — медленно, почти шёпотом начал он.

И этот шёпот оказался страшнее крика. Он прошёлся взглядом по каждому — задерживаясь, как будто запоминая.

— Нихуя себе… Цусимское сражение устроили… на первом дне службы…

Тишина. Только тяжёлое дыхание и капли пота, падающие с тел на кафель.

— Старший матрос Приходько! — резко бросил мичман.

— Я! — шагнул вперёд здоровяк, уже выровняв дыхание.

— Доложить.

Приходько вытянулся, голос уверенный, почти довольный:

— Товарищ мичман, данные призывники отказались выполнять приказ по сдаче вещей. Проявили неповиновение и применили физическое воздействие к старшему по званию. Прошу разрешения оформить рапорт о привлечении их к ответственности.

Мичман медленно кивнул. Пауза. Он снова перевёл взгляд на четвёрку. Дольше всего — на Евлана.

— Ну… — тихо произнёс он. — Герои.

Шаг вперёд. Ещё шаг. Теперь он стоял почти вплотную.

— Что скажешь, обречённый на дисбат? — негромко, но с нажимом.

Евлан не отвёл взгляда.

— Не хорошо на чужие вещи рот открывать, товарищ мичман. Мне мои штаны самому пригодятся.

На секунду повисла глухая, тяжёлая тишина. Очкарик за спиной мичмана нервно хмыкнул. Мичман медленно повернул голову в его сторону.

— Закрой пасть.

Очкарик тут же сдулся. Мичман снова посмотрел на Евлана. Прищурился.

— Смелый… — протянул он. — Или тупой. Пока не понял.

Он резко развернулся и прошёлся вдоль строя, сцепив руки за спиной.

— Слушайте сюда, орлы… — голос снова стал жёстким, металлическим. — Здесь не гражданка. Здесь вам не мама с папой и не дворовые разборки.

Он резко остановился.

— Здесь — система. И система вас или перемелет… или сделает людьми.

Он ткнул пальцем в сторону кучи вещей.

— Согласно приказу, призывник имеет право отправить домой ценности заранее. Не сделали?

Молчание.

— Значит, сейчас всё сдаётся.

Резко, почти выкрик:

— На утилизацию!

Слово прозвучало так, будто речь шла не о вещах. Он снова приблизился к Евлану почти вплотную.

— Ты… — короткая пауза. — Сильно любишь свои штаны? Проверим, что ты любишь больше: их… или Родину.

Он отступил на шаг.

— Последний раз спрашиваю.

Тишина стала осязаемой.

— Вопросы… есть?

Никто не шевельнулся. Даже дыхание будто стало тише.

— Я не слышу! — рявкнул мичман.

— Никак нет, товарищ мичман! — рвануло сразу из четырёх глоток, уже без запинки.

Мичман кивнул.

— Вот так-то лучше.

И только сейчас, почти незаметно, уголок его губ дёрнулся — то ли от удовлетворения, то ли от мысли, что машина по ломке молодых душ только набирает свои обороты.

— Товарищ мичман, я хочу, чтобы им по десять суток губы впаяли, — вставил свои пять копеек Приходько, явно наслаждаясь моментом победы.

Мичман резко повернул голову, словно его дёрнули за невидимую нитку.

— Какая нахуй губа, дубина?! — вспыхнул он, и голос его сорвался на резкий, почти визгливый окрик. — Они ещё не военнослужащие! Иди в милицию заявление пиши, умник!

Он шагнул вперёд, нависая, насколько позволял его рост, но давил он не габаритами — давил интонацией.

— Приказываю всем: прекратить препинания со старшим по званию и продолжить необходимые процедуры! Всем ясно?!

Ответа он не ждал. Да и не нужен он был.

Под конец этой моральной экзекуции очкарик покопался в куче старого тряпья, что-то поискал, порылся, словно на помойке, и, наконец, выудил откуда-то кусок хозяйственного мыла. Покрутил его в пальцах, усмехнулся и протянул Евлану.

— На, возьми, — протянул он, криво улыбаясь. — Помыль свою жопу. Скоро её будут драть в три шкуры… мягче входить будет.

Евлан не сразу ответил. Секунду просто смотрел на него — спокойно, без суеты, как будто примерял слова.

— Свою намыль, — наконец сказал он, негромко, но чётко. — На гражданке с таким отношением к людям дупло тебе каждый день разминать будут. И без мыла.

Кто-то рядом тихо прыснул. Кто-то резко отвёл взгляд. Очкарик дёрнул щекой, но промолчал. Мичман, стоявший неподалёку, лишь бросил короткий взгляд — тяжёлый, недобрый.

В помывочную, после «санитарного» контроля и досконального осмотра личных вещей — к несчастью, сопровождавшегося небольшим скандалом и нещадной экспроприацией всего, что только можно было изъять, — будущие моряки входили уже притихшими.

В руках у каждого — кулёчек. В кулёчке — зубная щётка да паста, болтающиеся, как две сироты. Кому повезло — отстоял мелкую наличность. У кого-то остались часы. Всё остальное было нещадно, демонстративно свалено в огромную кучу прямо на глазах молодых бунтарей. И в ней уже не было «чужого» и «своего» — всё перемешалось, как будто прошлую жизнь просто сгребли лопатой и выбросили.

В конечном итоге пацаны довольно быстро «переварили» это досадное происшествие. Не потому что забыли — просто времени на переживания не было. Слишком быстро новые правила входили в их жизнь.

Румб на бригаду

Через пару минут они с явным удовольствием отправились развозить грязь на своих телах под душем с еле тёплой водой общественной помывочной Экипажа. После мытья четвёрка направилась на выход, где начиналась бесконечная череда комнат, стеллажей и каптёрок, и где другие, не менее деловитые моряки тыла выдавали форменное обмундирование.

Процесс шёл чётко, без лишних разговоров. Здесь каждым новобранцем было получено всё, что ему нужно будет для службы первые полтора-два года, а некоторые вещи — такие как шинель, шапка, бушлат, ремень — и вовсе полагались на все три года службы. На выходе из этих бездонных закромов Родины новобранец словно «выплёвывался» уже другим человеком — одетым в чёрную военно-морскую робу, с уставным нижним бельём и прочими атрибутами моряка. И только на месте погон оставались пустые места.

— Ни хрена себе навыдавали сколько вещичек… — протянул Боуш, перехватывая мешок поудобнее. — Носить не переносить всего.

— Да приличная куча получилась, — поддержал Лёлик, укладывая свои вещмешки рядом с остальными. — Прямо как на склад устроились.

Бахыч оглядел свою новую амуницию, потом перевёл взгляд в сторону склада, и ухмыльнулся.

— А чё… не плохо махнулись, — сказал он. — Полюбасу эти гондоны в прогаре остались. У нас — целая куча новых вещей, которым сносу нет… а им — джинсы драные достались.

Компания дружно засмеялась — коротко, но от души.

— Отставить ржать, жеребцы необъезженные! — тут же разрезал воздух зычный бас Гайдаржи. — Команда 255! Выходи строиться в колонну по трое, с вещами!

Смех оборвался мгновенно. Нагрузившись каждый своей поклажей, взвод двинулся к неприметному серому домику, где уже мирно перекуривали две или три точно таких же группы новобранцев — в новой, ещё пахнущей фабрикой форме.

— Складываем вещевые мешки — вот здесь, под деревом, — чётко отдавал команды старшина. — Предварительно помечаем каждый свой, чтобы потом не перепутать. Дальше ждём команды. Услышав свою фамилию — призывник заходит в помещение и делает то, что ему скажут. Всем всё ясно?

— Так точно, товарищ командир! — слаженнее прежнего, прогорлопанил строй.

Финальная, и самая важная часть миссии Экипажа — распределение. Именно здесь решалось, кто куда попадёт. В какую часть. К какому «хозяину». С кем служить. А с кем — больше никогда не пересечься. Здесь находились «покупатели» — представители частей и кораблей, которые лично беседовали с призывниками и выбирали себе людей.

Здесь же проходило дополнительное тестирование на способность к радиоделу. Однако вся наша четвёрка с успехом его завалила — никто толком так и не понял, чего от них вообще хотели.

Островской киборг

Рядом с их кучкой расположилась другая группа таких же свежих морячков. Оттуда доносился разговор с чисто одесским, слегка приблатнённым колоритом.

— Мамзели, я имею кое-что вам сказать… — начал один, с хитрым лицом прожжённого пройдохи, обращаясь к своим спутникам. — Вы хорошо хотите на остров с рэксами? Или с вас станет три года горобцам дули давать?

— Не дави понты, Бобёр, — тут же осадил его другой, такой же ухарь из подворотни. — Лучше баклань по делу.

— Короче, — не обиделся тот, — мне один хороший человек напел, шо там есть кент знатный — маленький майор-крепыш. Это он на остров набирает, шо возле Очакова дрейфует. Нужно к нему подкатить, шобы взял нас к себе на борт.

Боуш услышал разговор и сразу напрягся. Переглянулся со своими.

— Чё делать будем, братва? — тихо, но жёстко спросил он. — Сейчас запиздюрят по разным местам — потом жалеть будем. Нужно и нам шевелиться.

— Предлагай, — коротко бросил Евлан.

Именно в это мгновение из домика вышел он. Маленький. Коренастый. Плотный. Майор. Он даже не торопился — просто шёл куда-то по своим делам степенной походкой.

Но шустрый одесский проныра уже мчался к нему на всех парах, размахивая рукой и подзывая своих.

— Товарищ майор, разрешите обратиться, как племянник к дяде! — налетел он, почти перегородив дорогу. — Возьмите нас, пожалуйста, на остров! Век благодарны будем! Клянусь, я вашу фотографию у бабушки на комоде поставлю — шоб она за вас каждый вечер молилась!

Майор остановился. Медленно поднял голову. Сначала посмотрел на него. Потом — на остальных. Та же шпана. Те же глаза. Та же наглость… и надежда.

— Хорошо. Возьму, — спокойно сказал он.

Искра радости вспыхнула на лице Бобра. Он уже начал было тараторить фамилии, но майор медленно поднял руку. Тишина.

— Возьму без собеседования только тех, — произнёс он, — кто повторит то, что я сделаю. Подходим сюда. Он указал на турник. Толпа оживилась мгновенно.

Уже само то, что майор решил лично показать упражнение, заводило. Турник был высокий — даже рослым приходилось подпрыгивать, чтобы зацепиться. А тут — коротышка.

Майор подошёл к перекладине. Чётко. Уверенно. Встал под ней ровно по центру. Толпа сомкнулась. Шум стих. И повисла тишина. Такая, в которой уже чувствовалось: сейчас что-то будет.

Майор чуть присел, будто собираясь с мыслями, и выставил обе руки перед собой. На мгновение всё замерло. И вдруг — взрыв. Колени резко выпрямились, раздался сухой щелчок, и тельце майора взмыло вверх, как сжатая до предела пружина, сорвавшаяся с фиксатора. Скорость была такой, что у некоторых наблюдающих мелькнула дурацкая мысль: если он сейчас не схватится — улетит к чёртовой матери в небо. Но он схватился. И не просто схватился — он уже стоял на руках. Безупречно. Чётко. На перекладине, которая находилась у него на уровне пояса. Как будто так и должно быть. Он на секунду застыл, осмотрел сверху притихшие, ошарашенные лица салаг — и в этом взгляде не было ни бахвальства, ни понтов. Просто констатация. Потом легко, почти лениво, опустился вниз и повис на вытянутых руках. Уже этого было бы достаточно, чтобы половина желающих «на остров» тихо слилась в сторону и больше не отсвечивала.

Но это было только начало. Повисев пару секунд, майор поднял ноги и застыл в идеальном «уголке» — носки оттянуты, туфли блестят, корпус каменный. Тишина. Ни кашля. Ни шороха. И вдруг — он отпускает одну руку. Просто берёт… и убирает её. Прижимает к телу — как по стойке «смирно». Ещё пару секунд виса. У кого-то в толпе нервно дёрнулся кадык. Казалось бы — всё. Достаточно. Хватит. Молодая самонадеянность уже лежала где-то под турником, размазанная тонким слоем униженной самонадеянности.

Но майор даже не думал заканчивать. Он ещё раз окинул взглядом толпу — медленно, спокойно, будто проверяя, все ли видят. И начал подтягиваться. Медленно. Чисто. До подбородка. Опустился. Снова вверх. Снова вниз.