17-я бригада или боевые пловцы КЧФ СССР

Три подтягивания на одной руке. С вытянутыми вперёд ногами. Без рывков. Без дрожи. Без единого лишнего движения. Как будто он попирал все законы природы.

Крепыш-коротыш выпрямил ноги, мягко спрыгнул с турника и, едва коснувшись земли, мгновенно встал по стойке «смирно». Застыл на несколько секунд. Потом, как ни в чём не бывало, поправил волосы двумя руками и повернулся к сотне бритых голов, стоящих с открытыми ртами.

— Товарищи новобранцы, — спокойно, без повышения голоса произнёс он, — занимаемся своим делом, ждём команды… и не мешаем руководству выполнять свои задачи.

Он уже развернулся, собираясь уйти. И в этот момент — как ножом по тишине:

— Товарищ майор… разрешите я попробую.

Голос был неуверенный. Но прозвучал очень отчётливо. Толпа медленно расступилась. Без слов. Как вода. В центре осталась стоять одинокая фигура.

Майор остановился. Не спеша повернулся обратно. Взгляд стал внимательнее. Перед ним стоял пацан. Такой же невысокий. Такой же плотный. Почти зеркальное отражение его самого.

— Давай… коли не шутишь, — произнёс майор, и в голосе его впервые проскользнул интерес.

Пацан не стал тянуть. Встал под перекладиной. Согнул ноги. Резко выпрыгнул. Но получилось не так красиво, как у майора. Прыжок был слабее. Пальцы лишь краем зацепили металл. На долю секунды показалось — сорвётся. Уже почти сорвался. Но каким-то упрямым, звериным усилием он зацепился… двумя средними пальцами. И этого хватило. Через миг он уже висел уверенно, обеими руками. Выход на две — чисто. Безупречно. Дальше — вис. Идеальный «уголок». В толпе кто-то тихо выдохнул. Челюсти отвисли абсолютно у всех. И в этих взглядах уже появилась новая мысль — крамольная, опасная: «А вдруг… сможет?». Крепыш-претендент медленно оторвал левую руку и прижал её к телу. Осталось чуть-чуть. Всего три раза подтянуться. Три. И у тебя в кармане пропуск в закрытый мир военной элиты.

Он начал подтягиваться. Сначала легко. Половина движения — уверенно. И тут пошла дрожь. Мелкая. Злая. Сначала в руке. Потом по плечу. Потом по всему телу. Он не был машиной, как майор. Он был живым. И это было видно. Он дожал. Медленно, сквозь напряжение, с тряской — но дотянулся. Подбородок коснулся перекладины.

Первый есть. Внизу кто-то сжал кулаки. Но дальше — разворот фортуны. Сил не осталось. Ни на второй. Ни на третий. Он понял это сам. И, с достоинством, аккуратно опустился и спрыгнул вниз.

Условия упражнения не выполнены, это очевидно. В то же самое время была продемонстрирована незаурядная атлетическая подготовка и сила каким-то призывником-молокососом. Каков же будет вердикт? Все молча уставились на майора.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Давид… — ответил пацан и тут же спохватился. — Юра… — ещё пауза. — Давиденко Юрий, товарищ майор!

В толпе кто-то тихо усмехнулся. Майор выдержал паузу. Секунда. Две. И вдруг — отрезал:

— Занимаемся по плану, товарищи призывники.

И всё. Развернулся и ушёл. Без вердикта. Без объяснений. Без эмоций. Толпа ещё стояла какое-то время, не двигаясь. Потом шум медленно вернулся. Но уже какой-то другой.

Ещё долго после этого моряки будут вспоминать этот случай. Пересказывать его, приукрашивать, спорить. И искренне удивляться физической подготовке обыкновенного строевого офицера и молодого салаги, посмевшего бросить ему вызов.

Судьбина друга

Призывники понемногу пришли в себя. Шум вернулся — сначала редкими смешками, потом глухим гулом разговоров. Но повторить финт майора больше никто не решился: желание выделиться резко уступило здравому инстинкту самосохранения. Дураков стать посмешищем перед сотней свидетелей не нашлось.

Одесская шпана, переглянувшись, потихоньку отвалила в свой угол, бурча что-то себе под нос. Наши герои, с тем самым видом «а мы и не собирались», не торопясь двинулись к своим вещам.

— Видал фильдеперца? — хмыкнул Бахыч, закидывая вещмешок на плечо. — Если у них так майор подтягивается, то что полковники могут делать, а?

— Слышал, — тут же подхватил Евлан, — что ихние полковники по десять раз на хую отжимаются.

Секунда — и вся четвёрка, сбросив напряжение, взорвалась смехом. Смех был нервный, но настоящий — как выдох после удара.

Собеседование с «покупателями» прошло быстро и почти безлико. Вопросы — как под копирку: спорт, учёба, прыжки, водолазка, драки… Ответы — такие же стандартные, но с попыткой приукрасить, где можно, и не провалиться там, где нельзя.

Когда всё закончилось, четвёрка снова собралась вместе. Только теперь в их круге что-то уже было не так.

Евлан стоял чуть в стороне, ссутулившись, и смотрел куда-то под ноги.

— Чё нос повесил, Виталь? — первым не выдержал Лёлик.

Евлан медленно поднял глаза.

— Да… этому хрену всё понравилось, — протянул он. — А потом комсомольский билет открыл…

Он усмехнулся, но как-то криво.

— Увидел выговор. Спрашивает — за что. Ну я ему и выдал… бабка, мол, билет за икону спрятала, забыла. Взносы платить надо — билета нет. Пришлось сказать, что потерял. Ну и… влепили.

Он пожал плечами.

— Потом бабка нашла. Только толку… выговор-то остался.

Боуш тихо присвистнул.

— Да… напиздохвостила бабуля. И что теперь?

— Хуй его знает, — коротко ответил Евлан. — Рожа у «покупателя» была такая… будто я ему лично зарплату не выдал.

Повисла пауза. Никто не шутил. Никто не спорил. Каждый уже понимал — решается не просто распределение. Решается, кто с кем дальше пойдёт по этой жизни… хотя бы на ближайшие три года. Именно в этот момент дверь серого домика скрипнула и распахнулась. На пороге появился Гайдаржи. В руках его был список. Гул разговоров стих сам собой.

— Товарищи новобранцы! — рявкнул он. — Сейчас зачитаю фамилии. Кого назову — берёт вещи и выходит строиться в колонну по трое.

Голос у него был тот же — металлический, без права на возражение. Он начал читать. Фамилии сыпались одна за другой — быстро, чётко, без пауз.

Сердце у Бахыча вдруг неприятно дёрнулось. Он сам не понял почему — вроде всё уже позади: медкомиссия, барокамера, собеседования… А сейчас стало тревожно, как перед прыжком в неизвестность.

«Только бы вместе…» — мелькнуло у него.

— …Боуш…

— …Лёлик…

— …Бахыч…

Каждое знакомое имя звучало как короткий выстрел — и одновременно как облегчение. Но… Евлана не было. Список закончился. Гайдаржи сложил бумагу. И в этот момент всё стало ясно. Без слов и объяснений.

Радость от того, что они попали в бригаду, тут же угасла, будто костёр накрыли мокрым брезентом. Внутри стало пусто и тяжело. Пацаны переглянулись. Никто ничего не сказал. Они просто подошли к Евлану. Обняли его — крепко, по-мужски, без лишних слов. Бахыч поймал себя на странной мысли: хочется что-то сказать — важное, правильное… но в голове пусто. И всё, что есть — это злость на какую-то сраную бумажку с выговором, которая так жестоко обошлась с его другом.

Евлан держался спокойно, без истерик, без жалоб. Только взгляд стал чуть тяжелее. Он по очереди посмотрел на каждого. И кивнул. Мол, всё нормально. Идите у нас теперь разные дороги. Пацаны развернулись и молча пошли за вещами.

Евлан остался стоять. Один. Он не окликнул их. Не сделал ни шага вслед. Только смотрел — долго, пока их спины не растворились в общей массе новобранцев.

Путь Евлана

Спустя некоторое время друзья узнали, что Евлан попал в отряд боевых пловцов особого назначения, основной задачей у отряда была защита стратегических и важных объектов от водолазов диверсантов. Стал он действительно хорошим специалистом, даже немножко прикоснулся к большой политике. Когда в декабре 1989 года на Мальте проходили переговоры Горбачёва и Буша старшего, Евлан и его отряд обеспечивали противодиверсионную защиту наших кораблей. Переговоры прошли «успешно» - в скором времени огромная империя приказала долго жить тому, что от неё останется, а сама тихо, во сне, отошла в иной мир. Но и по сей день изрядное количество людей искренне сожалеют о её кончине.

Основной базой отряда Евлана был Севастополь, где он честно отслужил положенные три года, после чего вернулся домой и скорее всего зажил счастливой жизнью на гражданке. Боуш и Бахыч больше никогда не встречались с Евланом, так уж сложилось – жизнь разметала по разным уголкам. Лёлик, возможно и встречался с ним, но нам об этом доподлинно не известно.

Ещё по дороге к новому дому

Дальше всё произошло быстро и как-то буднично, будто речь шла не о начале новой жизни, а о банальной пересадке с маршрута на маршрут. Тридцать новоиспечённых моряков, нагруженных вещмешками, шинелями и ещё не обношенной формой, под неусыпным взглядом Гайдаржи были организованно загружены в автобус. Никто уже не задавал вопросов — их просто вели, и они шли.

Автобус дёрнулся, заурчал и повёз их через ночной город к железнодорожному вокзалу. За окнами мелькали редкие огни, тёмные силуэты домов, какие-то поздние прохожие. Внутри же было тихо — усталость брала своё.

На вокзале всё прошло без суеты: выгрузка, короткая команда, и уже через несколько минут они сидели в обыкновенной электричке, следующей в сторону Очакова.

— Погоны пришить. Всем, — коротко бросил Гайдаржи, проходя вдоль лавок.

И вагон ожил. Откуда-то появились иголки с нитками, кто-то ругался, не попадая в плотную ткань, кто-то уже ловко стягивал стежки, словно занимался этим всю жизнь. Сквозь усталость прорезалась странная сосредоточенность: каждый понимал — время пацанов закончилось, началось время мужчин.

— Смотри, криво пришьёшь — выебут по помидоры, — буркнул Боуш, глядя на косо пришитый погон на шинели Бахыча.

— Скажу, что ты меня так научил… — тихо огрызнулся тот, стараясь не уколоть палец.

Гражданские попутчики изредка поглядывали на них — кто с интересом, кто с лёгкой усмешкой, кто с каким-то непонятным уважением. В вагоне пахло железной дорогой, новой военной формой и ещё чем-то — едва уловимым, наверное это были остатки запаха гражданской жизни.

Электричка мерно стучала колёсами, убаюкивая. Кто-то задремал прямо с иголкой в руках. Кто-то просто уставился в тёмное окно, где отражалось его же, ещё непривычное новое лицо.

Уже глубокой ночью, когда время перестало ощущаться, взвод спешился на какой-то безлюдной станции. Ни вывесок, ни голосов — только редкие фонари и тишина, в которой звуки шагов казались громче обычного.

Там их уже ждали. Два крытых грузовика, чёрные, глухие, с плотно натянутыми тентами, стояли, словно безмолвные пасти, готовые проглотить очередную партию.

— По машинам! — прозвучала команда.

Залезали молча. Металл под ногами глухо звенел, брезент скрипел, чьи-то плечи упирались в чьи-то спины. Через минуту в кузове стало тесно, тепло и душно. Тент захлопнули. Свет исчез. Двигатели взревели. И колонна тронулась.

Ехали в полной темноте, в плотном, вязком молчании. Только гул мотора, редкие толчки на кочках и дыхание десятков людей рядом.

Кто-то на ощупь нашёл щель в брезенте и приник к ней глазом.

— Нихуяшеньки не видно… — тихо прошептал он. — Темнота одна…

Бахыч сидел, уткнувшись лбом в холодную металлическую дугу, и слушал. Слушал мотор. Слушал, как кто-то рядом посапывает. Слушал собственные мысли, которые впервые за всё это время начали складываться во что-то внятное: назад дороги уже нет.

Прошло, наверное, не более получаса. Вдруг что-то изменилось. Сначала — запах. Свежий, влажный, солёный.

— Море… — кто-то тихо выдохнул.

Потом — остановка. Глухой удар тормозов.

Снаружи послышался скрежет металла, короткие команды, чьи-то шаги по железу. И ещё один звук — новый, незнакомый: низкое урчание, будто где-то рядом дышал большой железный зверь.

Грузовик снова тронулся. Но уже иначе. Медленно. Очень медленно. Передняя часть вдруг накренилась вниз, и все в кузове непроизвольно подались вперёд.

— Опа… — прошептал кто-то.

Машина ползла, словно по наклонной плоскости, и под колёсами уже чувствовался не грунт и не асфальт, а что-то другое — гулкое, металлическое, отдающееся в ноги. Потом — лёгкое покачивание. Едва заметное. Но его невозможно было спутать ни с чем.

— На воду заехали… — тихо сказал Боуш.

— Паром, что ли… — ответил Лёлик.

И в этот момент почти все поняли: их грузовик въехал на судно.

Аппарель за спиной с тяжёлым лязгом поднялась и захлопнулась. Звук был такой, будто отрезали последний путь назад.

Снаружи раздались короткие, отрывистые окрики.

— Швартовы!

— Давай!

— Есть!

Где-то рядом послышался плеск воды. И ещё раз — глубоко, глухо. Судно дрогнуло. И медленно, почти незаметно, начало движение. В темноте кузова никто уже не говорил. Каждый слушал. Как работает двигатель. Как где-то рядом дышит море. Как тихо покачивается железо под ногами. И как вместе с этим покачиванием что-то внутри окончательно отрывается от прежней жизни.

Глава 3

Родной остров

Тот же тяжёлый, режущий ухо скрежет — аппарель медленно опустилась, ударилась о причал, и грузовик с будущими рэксами, будто нехотя, выкарабкался наружу из металлического чрева. Колёса глухо прокатились по настилу, машина ещё пару минут лениво выруливала в темноте, словно на ощупь, и наконец замерла.

Мотор захрипел и заглох. Тишина — короткая, густая.

И сразу же, как выстрел, в неё врезался уже до боли знакомый голос Гайдаржи:

— К машине, бегом! В шеренгу по двое становись!

Кто-то сдёрнул тент. В кузов ворвался холодный морской воздух — сырой, солёный, с привкусом ночи и бездонных глубин. Прыжок. И первый шаг по земле, которая ещё чужая, но уже каким-то странным, необъяснимым образом начинает становиться своей. Клочок суши, которому суждено вписаться в память ярче, чем многие другие годы жизни. Маленький остров, затерянный в чёрной воде родного моря, словно оторванный от всего остального мира. В темноте он казался живым. Смотрящим. Ждущим.

Остров «Первомайский» - немного истории

История этого острова началась не случайно — как, впрочем, и у большинства подобных мест.

В 1873 году, готовясь к очередной войне с Османской империей, Александр II высочайшим повелением приказал возвести в районе Очакова укрепление — «для преграждения доступа неприятельскому флоту в Днепро-Бугский лиман». Задача была проста по формулировке, но сложна по исполнению: закрыть врагу путь к внутренним водам любой ценой.

Реализацию поручили выдающемуся военному инженеру — Эдуарду Тотлебену. Именно он предложил решение, одновременно дерзкое и эффективное: построить артиллерийский форт… на искусственном острове.

Проект разрабатывался под руководством Дмитрия Милютина, а местом для строительства выбрали так называемую «блуждающую» песчаную банку у оконечности Кинбурнской отмели — место капризное, нестабильное, но стратегически идеальное.

Осенью 1874 года начались работы. В трёх с половиной километрах от Очакова из воды поднялся насыпной остров. На нём возвели блок-форт с артиллерийской батареей, получившей название «Приморская». Сам остров назвали просто и по-военному точно — «Батарейный». Около тысячи рабочих, день за днём, вбивали в море камень, землю, металл — создавая не просто укрепление, а новый клочок суши.

Война 1877–1878 годов закончилась, но судьба острова только начиналась.

9 августа 1878 года император повелел не разбирать временные укрепления, а наоборот — сохранить их навсегда, постепенно превращая в долговременную оборонительную систему.

Остров начали перестраивать. К 1881 году здесь уже были: причал, склады, около сорока казематов, пороховые погреба и даже железнодорожная ветка. Работы продолжались почти два десятилетия и завершились к 1891 году. Тогда же остров получил новое имя — «Николаевский». Он стал полноценной морской крепостью.

Но парадокс в том, что за всё время своего существования в имперский период остров так ни разу и не вступил в настоящий бой. Ни в русско-турецкую войну, ни позже, в годы Первой мировой, ни германские, ни турецкие корабли не рискнули испытать на себе его огневую мощь. Иногда сама возможность удара оказывается сильнее самого удара.

Новая эпоха принесла новые имена. 1 мая 1920 года остров переименовали в «Остров 1 мая», а позже закрепилось название «Первомайский». В обиходе же его называли проще — «Майский». Так же стали называть и тех, кто здесь служил — «майские».

В 1930-е годы остров вновь усилили: береговую линию залили бетоном, нарастили земляные валы, укрепили казематы — толщина стен достигла двух с половиной метров. Пробурили артезианскую скважину — теперь гарнизон мог существовать автономно.

Остров готовили к войне. И она пришла. В августе 1941 года, после оставления Очакова, часть советских войск отступила на остров. Он оказался под постоянным огнём. Вермахт ежедневно обстреливал и бомбил его — до сотни снарядов в сутки.

К концу сентября остров оказался в глубоком тылу противника. Ситуация стала безвыходной. 22 сентября 1941 года гарнизон был эвакуирован. Остров вновь остался один — израненный, но не сломленный.

Настоящая новая жизнь пришла сюда уже в послевоенное время. В июне 1953 года руководство ГРУ приняло решение создать сеть морских разведывательных пунктов специального назначения.

Один из первых таких пунктов — Шестой морской разведывательный пункт — в марте 1961 года был перебазирован из Севастополя на остров Первомайский. С этого момента остров перестал быть просто крепостью. Он стал оплотом черноморского флота, его хирургическим инструментом, позволяющим решать специфические задачи с задействованием ничтожно малого количества сил и средств.

В августе 1968 года подразделение преобразовали в 17-ю отдельную бригаду разведки Черноморского флота.

По мобилизационному плану бригада считалась приоритетной. До девяноста процентов призывников набирались из Одесской и Николаевской областей. Это позволяло в случае войны быстро развернуть соединение до значительно больших масштабов. По сути, многие служили рядом с домом. Здесь «земляком» считался не просто человек из того же города — а тот, с кем ты ходил в одну школу, бегал по одним дворам, дрался на одних улицах. Хотя были и исключения. Как, например, уже знакомый нам Давид — парень из Новосибирской области, оказавшийся здесь по воле счастливого случая.

В боевых подразделениях служили в основном русские и украинцы. Редко — гагаузы, которых ценили за знание турецкого языка: именно Турция рассматривалась как основная цель в случае большой войны.

В остальных десяти процентах от общей численности бригады были представители многих национальностей и республик, тогда ещё великого и могучего СССР. Но все они служили в подразделениях обеспечения и тыла, и к специальной боевой подготовке никакого отношения не имели.

Кто знает, может быть уже тогда умные головы задумались о том, что не следует учить серьёзным наукам тех, кто может сбежать с «корабля» при первой опасности или удобном случае!?

В апреле 1992 года, уже в новой реальности, на базе бригады была создана украинская часть — Седьмая отдельная бригада специальных операций. Часть офицеров и мичманов отказалась принимать новую присягу и покинула подразделение.

История снова сделала поворот. В декабре 2005 года воинскую часть расформировали. Имущество распродали. Остров остался без людей. С этого момента его история словно встала на паузу.

Сегодня это место — тень былого величия и военной славы. Разрушенные здания, выбитые окна, пустые казематы. Всё, что имело хоть какую-то ценность, вывезено или уничтожено. Артезианская скважина мертва.

И лишь тоскливое завывание морского ветра в казематах плачет в поисках родственных душ, с которыми было пережито когда-то столько ярких и незабываемых моментов.

Первый шаг

Осенний призыв, в сущности, ничем не отличается от весеннего — с одной, но существенной разницей: помимо всех трудностей, связанных с полным изменением образа жизни, новобранцам приходится противостоять холоду надвигающейся зимы, что ставит их в более жёсткие условия по сравнению с весенним призывом.

Полусонные пассажиры грузовика вывалились из тёмного кузова в такую же тёмную ночь. Первая линия — вылизанная бесконечными приборками дорога, тянущаяся вдоль казематов. Казематы представляют собой мощные сооружения со стенами огромной толщины. Вход в казематы Первой линии осуществляется снаружи: каждое помещение имеет отдельный вход. За Первой линией следует Вторая линия, расположенная внутри казематов и соединённая с Первой тремя проходами.

Казематы сверху полностью засыпаны слоем земли, что обеспечивает дополнительную защиту от возможного артиллерийского обстрела. Основная часть теоретической подготовки проходила именно здесь. Помимо учебных классов, в казематах расположены вспомогательные помещения: склады, караул, баня, спортзал и другие.

Внутренние казематы Второй линии закреплены за отдельными отрядами и используются преимущественно для хранения специального снаряжения, прежде всего водолазного. Здесь же находится небольшая галерея тира — узкий коридор длиной 25 метров, предназначенный для отработки упражнений из короткоствольного оружия и специального вооружения.

Для вновь прибывших новобранцев Первая линия становится местом постоянного размещения на ближайшие полгода. Здесь, в одном из казематов, расположено помещение учебного взвода. Оно включает два больших каземата с арочными потолками, небольшой предбанник (пост дневального), следующую за ним комнату для верхней одежды (гладильное помещение), а также кладовую, которая одновременно используется как кабинет мичмана — старшины учебного взвода.

В одном кубрике размещена казарма с койками, в другом — учебный класс.

Особенности морской лексики

И снова вынужденная «лирическая» пауза. Уже чувствую на себе критические взгляды прожжённых мореманов, которые непременно скажут: «Как это сухопутное чучело посмело назвать кубрик комнатой?» Да, они совершенно правы. Морской сленг, несмотря на то что обитателей Острова с большой натяжкой можно было бы назвать моряками, присутствовал в бригаде в полной мере.

Назвать, например, пол в помещении «полом», а не «палубой», считалось грубым нарушением и немедленно наказывалось — как правило, бесконечными отжиманиями, о чём будет сказано позже. Это правило распространялось и на множество других предметов и понятий.

Стул — «баночка», кровать — «шконка», платок — «марочка», туалет — «гальюн», столовая — «камбуз», носки — «караси», кладовая — «баталерка», укромное место — «шхера», веник – «голяк», швабра – «машка». И это лишь часть слов, которые будут регулярно встречаться далее.

Концепция учебного взвода

Учебный взвод в боевой части — мера вынужденная. Она продиктована спецификой будущей профессии моряков: сложной, насыщенной по количеству дисциплин и требующей учёта множества практических нюансов. Подготовка в отдельной учебной части («Учебке») в данном случае была признана нецелесообразной — и, на мой взгляд, вполне обоснованно.

Здесь новобранцев обучали только тому, что действительно требовалось в боевых подразделениях — без лишней теории и отвлечённых предметов. Ниже приведён перечень основных дисциплин, которые необходимо было освоить на базовом уровне, с последующей «шлифовкой» уже в ходе службы:

Водолазная подготовка.

Воздушно-десантная подготовка.

Огневая подготовка.

Медицинская подготовка.

Инженерная подготовка (минно-подрывное дело).

Топография.

Тактико-специальная подготовка.

Горная подготовка.

Иностранные армии и вооружение.

Специальная физическая подготовка.

Политическая подготовка.

Наряду с этим обязательными оставались и общевойсковые дисциплины: строевая подготовка, а также изучение основных уставов — Дисциплинарного, гарнизонной и караульной службы, строевого и внутренней службы.

Объём подготовки был значительным и требовал постоянного напряжения. При этом в советский период все вопросы обеспечения повседневной жизнедеятельности части или корабля возлагались на личный состав. Это означало, что помимо учебных занятий и службы новобранцы постоянно были задействованы в хозяйственных работах.

В результате режим дня фактически не предусматривал свободного времени. Даже отведённые часы самоподготовки редко использовались по прямому назначению: как правило, они заполнялись выполнением текущих задач, требующих немедленного исполнения.

Азбука первых дней

— Внимание, бойцы! Разбираем свои вещи, заходим в помещение учебного взвода. Вещмешки складываем в баталерке, там же оставляем верхнюю одежду. В кубрике каждый занимает по коечке. Пять минут на гальюн — и всем отбой, — скомандовал Гайдаржи. — Всем всё понятно?

— Так точно, товарищ командир! — браво откликнулся строй.

— Разойдись! — подвёл черту старшина.

Строй медленно начал расползаться.

— Отставить! — резко выпалил Гайдаржи. — В шеренгу по двое становись!

Молодняк в замешательстве снова собрался в строй.