Легенда о Меже

По толпе прошёл гул какого-то тревожного ожидания, будто все чувствовали, к чему идёт речь, но не хотели произносить это раньше времени.

— Мы не хотим, чтобы наш город расплачивался за чужую беду всем миром, как того требуют законы в Мирополе. Мы верим в справедливость и закон Едиполя — в то, что отвечать должен тот, кто виновен, а не невинные вместе с ним. И потому совет постановил…

Матвей почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него внутри, ещё до того, как прозвучало его имя.

— …что единственным установленным лицом, находившимся в непосредственной близости к месту аварии в момент её возникновения, является Матвей Игнатьевич Кроев, водитель-экспедитор элеватора. Согласно показаниям очевидцев и данным комиссии, его действия — либо преступная небрежность, либо намеренное вмешательство — требуют дальнейшего разбирательства на межгородском сходе.

Толпа повернулась к нему — не вся сразу, а будто волной, один за другим, лица, которые он знал всю жизнь, оборачивались и смотрели на него с тем самым выражением, какое бывает у людей, увидевших что-то, чего они не ожидали увидеть так близко. Он стоял, не двигаясь, чувствуя, как земля под ногами будто становится чуть менее твёрдой, чем секунду назад, и не мог найти в себе ни голоса, ни движения, чтобы как-то ответить на эти взгляды.

Рядом с ним стояла соседка, тётка Клавдия, у которой он покупал молоко все эти годы, — она смотрела на него сейчас так, будто видела впервые, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни сочувствия, а было то, чему Матвей не сразу подобрал название: узнавание. Она смотрела на него так, будто он вдруг стал персонажем истории, которую ей давно рассказывали, и теперь эта история наконец обрела лицо.

— Это неправда, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, но, кажется, никто и не услышал — голос его потерялся в общем гуле, который поднялся над площадью, как только Судаков закончил говорить.

Он развернулся и пошёл прочь, сквозь толпу, которая расступалась перед ним неохотно, будто нехотя признавая за ним право пройти, и спиной чувствовал десятки взглядов, среди которых, он знал это точно, были и такие, что смотрели с сомнением, с недоверием к сказанному, — но эти взгляды молчали так же, как молчал весь совет минуту назад, прежде чем произнести его имя.

Глава 6. Разговор

Дом Судакова стоял на отшибе, за старым садом, который по осени сбрасывал листья прямо на дорогу, так что идти к калитке приходилось будто по мягкому рыжему ковру, мокрому и скользкому после вчерашнего дождя. Матвей шёл туда с самого утра, не позвонив, не предупредив — понимал, что если позвонит, ему просто откажут, а если придёт сам, застанет врасплох, может, добьётся хоть какого-то разговора по существу.

Судаков вышел на крыльцо не сразу — минуты через три после стука, в накинутом на плечи пиджаке, с недовольным, но не удивлённым лицом, будто ждал этого визита с того самого дня, как выступил на площади.

— Матвей Игнатьевич. — Он произнёс имя-отчество с той нарочитой вежливостью, за которой обычно прячется нежелание разговаривать. — Проходи, раз пришёл.

В доме пахло табаком и мастикой для мебели — тяжёлый, застоявшийся, почти старческий запах, какой бывает в жилищах, где годами ничего не меняют, не переставляют, не проветривают. Прихожая была тёмной, тесной, с массивной вешалкой из тёмного дерева, на которой висело единственное пальто, да с зеркалом в потускневшей латунной раме, отразившее на секунду бледное, напряжённое лицо Матвея, прежде чем он прошёл дальше.

Гостиная, куда его провели, оказалась просторнее, чем можно было ожидать снаружи, — но обставлена была плотно и основательно: массивный резной буфет с рядами хрустальных рюмок за стеклом, ни разу, судя по слою пыли на верхней полке, не использованных; тяжёлый ковёр на полу, вытертый посередине до основы, но по краям сохранивший густой, тёмно-бордовый узор; на стенах — несколько картин в позолоченных, потрескавшихся рамах, изображавших какие-то нейтральные, пасторальные пейзажи, явно выбранные не за художественную ценность, а за подобающую помещению солидность.

Стол, за который усадили Матвея, был застелен плотной, тёмной скатертью с бахромой, а посередине стояла тяжёлая бронзовая пепельница, полная окурков, — судя по всему, Судаков курил здесь много и часто. Свет из единственной лампы под тканевым, потемневшим от времени абажуром падал неровным кругом, оставляя углы комнаты в густой тени, а тиканье старинных напольных часов в углу — тяжёлое, размеренное, тревожно-медленное — заполняло собой все паузы в разговоре, будто отсчитывало тягостное ожидание.

Судаков усадил его за стол, сам опустился в кресло напротив — старое, кожаное, скрипнувшее под его весом протяжно, устало, — сложил руки на животе, откинулся на спинку и посмотрел на Матвея с тем терпеливым, чуть снисходительным выражением, с каким смотрят на человека, чью истерику уже заранее решили просто переждать, не вступая всерьёз в спор.

— Объясните мне, — начал Матвей, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрожал, — как я мог что-то подстроить, если я весь день стоял за решёткой оцепления, на площадке, в очереди на весы? Как физически я мог оказаться в цеху, если меня туда даже не пускали?

— Никто не говорит, что вы были в цеху, — спокойно ответил Судаков. — Комиссия рассматривает версию, что взрыв мог быть спровоцирован извне — например, через систему вентиляции, к которой есть доступ и с внешней стороны здания, недалеко как раз от того места, где вы стояли.