Легенда о Меже

Легенда о Меже

Пролог. Легенда о Меже

Говорят, будто раньше не было ни Едиполя, ни Мирополя — была одна земля вдоль реки, и жили на ней люди, не делившие, кто на каком берегу родился. Про то время мало что осталось — разве что присказка, которую и сейчас можно услышать от старух на завалинке, только уже никто толком не помнит, к чему она говорится: «пока хлеб один — и народ един».

Случился, сказывают, год, когда река взбесилась. Не то паводок такой, что затопило посевы на обоих берегах разом, не то, наоборот, засуха такая, что зерно в землю не пошло — байка расходится, кто как помнит. Но сходятся все в одном: наступил голод, и он не разбирал берегов.

И вот тогда, говорят, те люди — ещё безымянные, ещё не разделённые на едипольцев и миропольцев — сошлись все вместе на общей низине у реки и решили ставить мельницу. Сообща. Кто камень тесал, кто дерево валил, кто воду отводил — работали не по чести и не по уговору, а потому, что иначе бы не выжили ни те, ни эти. И когда мельница заработала, первую муку смололи, первый хлеб испекли — будто бы разломили его пополам прямо там, на берегу, и не разбирали, кому какая половина.

С тех пор, говорят, и повелось: место то — Межа — не принадлежит никому одному, а мельница на ней — общая, покуда люди о том хлебе, разломленном пополам, помнят.

Но помнить — дело такое, что от поколения к поколению редеет. Кто-то вырос выше по течению, кто-то ниже — стали Едиполем и Мирополем зваться, обзавелись своими торгами, своими судьями, своими обидами. И как-то раз (уж и не сосчитать, какой это был раз по счёту) на Меже опять что-то стряслось — не то потрава, не то пожар, не то обвал — байка снова расходится. И спросили тогда старики, которые ещё помнили присказку про один хлеб: а кто виноват? И не нашли ответа, на котором сошлись бы все.

И тогда, говорят, порешили так: пусть отныне, если на Меже случится беда — та сторона, чья правда окажется весомей, пусть правит мельницей, покуда следующая беда не покажет, чья правда весомей теперь. Так и повелось — не как приз, будто бы, задумывалось, а как напоминание: ищите, мол, каждый раз заново ту правду, что была у ваших дедов в тот голодный год, когда делили один хлеб на двоих без остатка.

Да только напоминание это давно уже никто не читает как напоминание. Читают как правило. Как закон. Спорят, судят, делят — и всякий раз, когда очередная беда случается на Меже, находится своя правда у Едиполя и своя — у Мирополя, и обе, если разобраться, по-своему логичны, и обе, если разобраться, ведут не к тому хлебу, что делили пополам, а к тому, кто теперь этот хлеб себе заберёт целиком.

Иные старухи, впрочем, до сих пор бормочут ту присказку — пока хлеб один, и народ един — да только уже сами не могут сказать, о чём это. Мода такая, говорят. Пережиток. А мельница — теперь уже не мельница, а завод большой, с трубами да элеваторами — всё так же стоит на Меже. И всё так же, раз в сколько-то лет, на ней что-то случается.

Глава 1. Элеватор

Дорога к комбинату шла через Межу — единственный отрезок пути, где асфальт был одинаково разбит с обеих сторон, весь в старых, наспех залатанных выбоинах, поросших по краям пожухлой сентябрьской травой, будто на спорной территории даже дорожные службы не могли решить, чья очередь чинить. Колёса зерновоза мерно постукивали на стыках, и звук этот, привычный, убаюкивающий, сливался с ровным гулом двигателя в одну монотонную дорожную песню.

Утро было ещё сырым, не успевшим до конца проснуться, — над рекой стоял низкий, сизый туман, цепляющийся за верхушки ивняка вдоль берега, и в разрывах его проглядывала вода, тёмная, неподвижная в этот безветренный час. В кабине пахло бензином и остывшим за ночь железом, а через открытое окно тянуло свежестью — влажной землёй, палой листвой, чуть горьковатым дымком, что кто-то жёг ещё с вечера в дальнем дворе, — и этот запах, смешиваясь с сентябрьской прохладой, оседал на коже, на локте, высунутом в окно, лёгкой, бодрящей сыростью.

Матвей вёл машину привычно, почти не думая о дороге, — руки сами знали каждую выбоину на этом пути, каждый плавный поворот. Локоть, лежащий на нижней кромке открытого окна, уже слегка озяб от утреннего воздуха, но снимать его не хотелось — так, с ветром в лицо, дорога казалась короче. Радио бормотало вполголоса что-то про погоду, слова тонули в лёгком треске помех, свойственном этому участку — здесь, на границе, даже сигнал не мог определиться, чью волну ловить чище.

Зерновоз был гружён под завязку и машина шла тяжелее обычного, чуть проседая на каждой яме, отзываясь глухим, сытым скрипом. Элеватор принимал до восьми утра, и в этой спешке, в этом привычном утреннем ритме не было ничего, что могло бы подсказать: день окажется последним обычным днём на долгое время.

На въезде уже стояла очередь — три машины, все свои, едипольские номера, поблёскивающие каплями утренней росы на бамперах. Матвей пристроился четвёртым, заглушил двигатель, и в наступившей тишине сразу стало слышно, как где-то за элеватором лязгает металл — привычный, будничный шум погрузки, да глухо, ритмично гудит вентиляция цехов, тот низкий гул, что стоял здесь круглые сутки.

Дальше, у самих весов, уже толклись рабочие в оранжевых, выцветших от солнца и стирок жилетах — человек десять, переговаривающихся вполголоса, покуривающих, притопывающих для разминки, — и здесь уже было не разобрать, кто с одного берега, кто с другого: одинаковые куртки, одинаковый дым изо ртов, поднимающийся в утреннем воздухе, одинаковая усталая привычность людей, начинающих смену. Все были просто рабочими, пахнущими одинаково машинным маслом, мучной пылью и потом, и Межа, разделявшая города по обе стороны реки, здесь, у весов, будто на несколько часов переставала существовать вовсе.

Пахло зерном — тёплым, чуть сладковатым духом свежего урожая, тянущимся от гружёных машин, и этот запах смешивался с металлическим, холодным духом элеваторных конструкций, с редкими нотками солярки и мучнистой пыли, что оседала повсюду на комбинате тонким, почти невидимым слоем, скрипела на зубах, если задержаться здесь подольше, и белила чёрные рабочие сапоги серым, будто инеем.

Небо над трубой элеватора светлело медленно, неохотно, — серое, промытое утренним туманом, без единого просвета небо не спешило начинать новый день.

— Опять последний, — крикнул сверху, с эстакады, Сашка Ковалёв, миропольский, стоял впереди на разгрузке третий год. — Всё тянешь до звонка.

— Так и приезжаю, чтоб ты без дела не скучал, — отозвался Матвей, глуша мотор.

Они были знакомы с того самого лета, когда Матвей только начал возить зерно — Сашка тогда учил его, как правильно вставать под погрузку, чтобы не гонять машину лишний раз. С тех пор так и повелось — не дружба, скорее приятельство: перекинуться парой слов на разгрузке, спросить про жену, про огород, забыть тут же, до следующего раза.

— Слышал, опять на третьем цеху пыль не убирают как надо, — сказал Сашка, спрыгивая с эстакады. — Мастер новый, торопится везде.

— Мне откуда знать. Я до цеха и не хожу.

— Оно и правильно. Целее будешь.

Матвей тогда не придал этому значения. Мало ли что говорят на разгрузке — там вечно кто-то ворчит на начальство, привычная музыка смены.

Он встал в очередь на весы, заглушил мотор и вылез размять ноги — суставы после долгой дороги слегка ныли, затёкшие от неподвижности, и первые шаги по грунту дались с непривычной скованностью, будто тело только сейчас, на свежем воздухе, вспомнило, что есть жизнь за пределами кабины.

Сентябрьское утро было свежим и чистым, промытым прохладой раннего осеннего дня, когда воздух настолько прозрачен, что видно каждую травинку, каждую трещину в асфальте под ногами. Над элеватором, серым, тяжёлым, бетонным, с его облупленными по краям стенами и рядами узких, будто прищуренных окон, тянулось небо — высокое, ясное, без единого облака, того густого, промытого синего цвета, что бывает только в погожие сентябрьские утра, когда лето уже отступило, а зима ещё далеко.

Под ногами похрустывал мелкий гравий вперемешку с песком, занесённым сюда ветром с недалёкого просёлка, а вдалеке, за штабелями поддонов, перекликались вороны — хрипло, отрывисто, будто спорили о чём-то своём, вороньем. Труба комбината дымила ровно, буднично, тонкой сизой лентой, поднимающейся прямо, без единого изгиба, — так дымила она, наверное, лет сорок подряд, изо дня в день, и в этой размеренности, в этой неизменности было что-то настолько привычное, убаюкивающее, что никому из стоявших сейчас у весов и в голову не пришло бы взглянуть на неё как-то иначе, чем на часть неизменного, устоявшегося пейзажа.

— Матвей! — окликнул кто-то. Это был старик Пантелей, сторож с проходной, знавший всех водителей по именам. — Тебе там жена звонила на вахту, просила, чтоб после смены за хлебом заехал, в Едиполе перебои опять.

— Опять? Третий раз за месяц.

— Так у нас же как — то у нас перебои, то у них цену задерут. Сговориться не могут никак. — Пантелей махнул рукой в сторону трубы. — А мельница знай себе крутится, ей дела нет, чья очередь.

Он ждал у весов минут двадцать, привалившись плечом к тёплому боку кабины, разглядывая, как сигаретный дым от рабочих впереди медленно тает в прозрачном воздухе, — и в этой обычной, ничем не примечательной тишине, нарушаемой лишь редкими репликами да скрипом чьих-то сапог по гравию, вдруг раздалось глухое, тяжёлое ухание, будто у самой земли под ногами дрогнула мышца, коротко и мощно, отдавшись через подошвы куда-то в грудь.

Стёкла в кабине мелко, дробно звякнули, отозвавшись тонким, почти музыкальным дребезжанием, а где-то у весов кто-то из рабочих выронил папиросу, не заметив этого, — все замерли разом, повернув головы в сторону элеватора, откуда донёсся звук, и в наступившей на секунду полной, звенящей тишине было слышно, как где-то далеко, за штабелями поддонов, испуганно снялась с места воронья стая, шумно хлопая крыльями по прозрачному, ещё безмятежному сентябрьскому небу.

— Ты слышал? — крикнул кто-то сзади.

Второй хлопок пришёл почти следом за первым, но совсем иначе — с протяжным, низким гулом, будто выдохнула сама труба, будто что-то огромное и тяжёлое внутри комбината разом освободилось от долго копившегося напряжения. Земля под ногами вздрогнула сильнее прежнего, и Матвей почувствовал этот толчок не только ступнями, но и где-то в груди, в самой середине, коротким, тревожным ударом.

Из-за элеватора, оттуда, где стоял третий цех, поднялось что-то похожее на короткую, ослепительную вспышку — рыжевато-белую, на долю секунды отпечатавшуюся на сетчатке, — а следом, почти сразу, повалил дым: сначала серый, клубящийся, а через несколько секунд уже чёрный, тяжёлый, маслянистый, поднимающийся плотным, густым столбом, который у самой земли ещё колыхался языками, будто нехотя отрывался от крыши, а выше вдруг замирал неподвижной, зловещей колонной, подпирающей собой чистое, ещё безмятежно-голубое сентябрьское небо.

Запах донёсся не сразу — сначала горький, химический, царапающий горло, потом что-то более тяжёлое, паленое, с сладковатой, тошнотворной ноткой гари, въедающейся в одежду, в волосы, забивающейся в ноздри так, что хотелось зажать нос и не дышать вовсе. Где-то впереди, у весов, закричали разом, нестройно, испуганно, и в этом крике не было ещё слов, только чистый, животный ужас людей, увидевших то, чего не должно было случиться на их обычном рабочем месте в обычное утро обычной среды.

— Твою мать, — тихо сказал Сашка, который оказался рядом. — Твою ж мать!

Дорога к цеху шла в обход эстакады, через ворота, которые в этот момент как раз с тяжёлым металлическим лязгом поехали, закрываясь, — автоматика, реагирующая на аварию, отсекала зону, и звук этот, скрежещущий, неумолимый, врезался в общий гул паники отдельной, пугающе механической нотой. Матвей рванулся было туда, к воротам, ладони инстинктивно вытянулись вперёд, — но упёрся в решётку, холодную, шершавую от ржавчины под пальцами, уже вставшую на замок с глухим, окончательным щелчком.

— Открой! — закричал он в сторону будки охраны, и голос его сорвался, прозвучал чужим, незнакомым самому себе, — но там уже никого не было: охранник бежал прочь, спотыкаясь, к телефону на стене конторки, а следом, с опозданием, будто спросонья, взвыла сирена — протяжный, режущий уши звук, разрывающий утреннюю тишину на неровные, дрожащие лоскуты.

Он стоял, вцепившись пальцами в холодные прутья решётки, и смотрел, как за ней густеет, наливается чернотой дым, как из административного корпуса выбегают люди — маленькие, беспомощные фигурки на фоне разрастающегося пожара, — как кто-то тащит кого-то за руки по асфальту, оставляя на светлом бетоне тёмный, неровный след. В воздухе стоял едкий, всё усиливающийся запах гари, смешанный с чем-то химическим, горьким на языке, и этот запах, казалось, впитывался прямо в кожу, минуя дыхание.

Он не мог поверить в то, что видит это на самом деле. Время перестало иметь значение — то ли он стоял так уже бесконечно долго, вцепившись в решётку, чувствуя, как металл холодит ладони, то ли прошли всего секунды с того самого хлопка, — и в этой растянутой, беззвучной для него самого паузе он слышал лишь собственное дыхание, частое, неровное, да далёкий, всё нарастающий гул сирены, вой которой теперь, казалось, заполнил собой весь мир.

— Там первая смена была, — сказал Сашка рядом, голос у него дрожал. — Заступала как раз.

Матвей не ответил. Он вцепился руками в решётку — прутья, холодные ещё минуту назад, теперь будто нагревались от жара, что доносился даже сюда, через десятки метров, — и всё смотрел, не в силах отвести взгляд, хотя смотреть было почти не на что: по ту сторону теперь стояла лишь плотная, непроницаемая чёрная стена дыма, клубящаяся, наползающая на элеватор, на небо, на само утро.

Сирена выла надрывно, без остановки, а сквозь неё пробивались крики — с той стороны решётки, из клубов дыма, из-за административного корпуса, — крики, которых он не мог разобрать по словам, слишком далеко, слишком слитно они звучали. Он слышал только одну пронзительную, рваную интонацию человеческого ужаса. И тон этот, отметил Матвей где-то на самом краю сознания, был один и тот же — что у едипольских голосов, что у миропольских, неразличимых уже в общем гуле паники. Будто в этот момент, здесь, у горящего цеха, языки, к которым оба города относились как к части своей отдельной, непересекающейся правды, вдруг слились в единственный, общий язык беды, понятный по обе стороны реки.

Глава 2. Первые часы

Ворота открыли только через сорок минут — сначала, с ревущими сиренами, пропустили внутрь машины скорой, ярко-белые, режущие глаз своей неуместной чистотой на фоне закопчённых стен цеха, потом, медленно, одну за другой, стали выпускать своих: людей выводили под руки, кого-то на носилках, лица у всех были серые, будто присыпанные той же гарью, что до сих пор висела в воздухе плотным, едким облаком, оседая на языке горьким, металлическим привкусом.

Матвея вызвали одним из первых, кто стоял у самой решётки, — записать, что видел, для протокола. Ноги, затёкшие за долгие часы стояния на одном месте, слушались плохо, будто чужие, и он шёл к проходной неровным, деревянным шагом, минуя оцепление, минуя запах гари, въевшийся, казалось, уже во всё вокруг — в асфальт, в одежду, в саму кожу.

За столом в проходной сидел усталый человек в форме — не местный, приезжий из района, судя по говору и по тому, с каким равнодушным, дежурным профессионализмом он держал ручку над бланком, — таких, видимо, собрали по всем постам разом, наспех, из соседних отделений. В тесной, прокуренной комнатке пахло застоявшимся табачным дымом и мокрой от пота формой, а сквозь маленькое, засиженное мухами окно пробивался тусклый, будто процеженный сквозь дым свет.

— Фамилия.

— Кроев. Матвей Кроев.

Голос у него звучал сипло, чужим эхом отдаваясь в ушах, — он только сейчас заметил, что горло саднит, то ли от долгого молчаливого крика, которого он и не помнил, то ли от едкого воздуха, которым дышал последние часы.

— Прописка?

— Едиполь.

Человек за столом кивнул, ничего не написав по этому поводу, — просто отметил у себя что-то коротким, скупым движением карандаша, не поднимая глаз, будто фамилия, прописка, само присутствие Матвея в этой комнате были для него лишь очередной строчкой в бесконечном, безликом списке.

— Что видели?

— Вспышку. Потом дым. — Матвей говорил медленно, будто заново проживая те несколько секунд, пытаясь удержать их в связном порядке, хотя в памяти они всё норовили рассыпаться на разрозненные, бессвязные обрывки — звук, свет, холод решётки под ладонями. — Я был у весов, за решёткой, туда не пускали.

— Точное время?

— Не знаю. — Он потёр лицо руками, почувствовав под пальцами сухую, стянутую то ли гарью, то ли усталостью кожу. — Может, без пятнадцати восемь.

— Кого-нибудь видели в цеху до этого?

— Я вообще в цех не хожу. Я зерно привожу, разгружаюсь на площадке.

Человек снова кивнул — тем же коротким, механическим движением, — черкнул что-то в бланке карандашом, не глядя, и отпустил его коротким жестом руки, уже переводя взгляд на дверь, где дожидался следующий свидетель.

Весь разговор занял минуты три. Матвей вышел из проходной на улицу, где воздух, хоть и пропитанный всё той же гарью, показался после душной, прокуренной комнатки почти свежим, — и остановился на секунду, щурясь от неожиданно яркого, будничного дневного света, с ощущением странной, тревожащей пустоты: он не сказал ничего важного, ни единого слова, способного что-то прояснить или изменить, но и у него самого никто не спросил ничего по-настоящему важного — только сухие, формальные вопросы, скользнувшие по поверхности того, что он на самом деле пережил за эти несколько часов.

На площадке уже толпились люди — рабочие с обеих смен, водители, кто-то из администрации, — сбившись в плотную, беспокойную массу, как сбивается скот перед грозой. Кто-то сидел прямо на бордюре, обхватив голову руками, кто-то курил одну сигарету за другой, нервно стряхивая пепел дрожащими пальцами, кто-то просто стоял, глядя в одну точку — туда, где над крышей третьего цеха всё ещё поднимался, редея понемногу, сизый, тающий в высоком небе дым.

Разговоры велись негромко, урывками — фразы обрывались на середине, будто произносящий их вдруг спохватывался, что вслух это звучит слишком страшно, слишком окончательно. Люди жались друг к другу теснее обычного, невольно, безотчётно, будто самим этим физическим соседством можно было немного отогнать то тяжёлое чувство, что повисло над площадкой вместе с не до конца рассеявшимся запахом гари, — и в этой скученности, в этом общем, придавленном молчании тоже, как и утром у решётки, не было уже разницы, кто с какого берега.

— Восемь человек, говорят, — сказал кто-то за спиной.

— Не восемь, двое. Шестерых уже в район увезли, живые. Двоих не спасли.

— А кто в цеху был?

— Так первая смена и была. Наши там, и ихние. Смена-то общая.

Матвей стоял рядом с Сашкой — тот молчал, курил одну за другой, прикуривая следующую сигарету от окурка предыдущей, не замечая даже, что делает. Руки у него подрагивали так заметно, что дважды он не с первого раза попадал огоньком в кончик новой сигареты. Лицо у него было серым, осунувшимся, будто за эти несколько часов он постарел разом на десяток лет, а глаза, обычно живые, насмешливые, теперь смотрели куда-то сквозь площадку, сквозь толпу, сквозь Матвея, не фокусируясь ни на чём.

Пахло от него табаком и гарью, и Матвей, стоя рядом, чувствовал, как это молчаливое, дрожащее присутствие друга тяжелее любых слов давит на грудь, будто дрожь эта, невысказанная, передавалась через воздух, через простое соседство плечом к плечу.

— Ты знаешь, кто там был? — спросил Матвей тихо.

— Двоих знаю точно. Один — миропольский, Гришка Осин, я с ним ещё в школе… — Сашка не договорил, затянулся. — А второй ваш. Едипольский. Механик, я фамилию не помню, рыжий такой, с усами.

Они помолчали.

— Жену предупреди, — сказал вдруг Сашка. — Пока слухи не дошли раньше тебя. У нас это быстро — уже, поди, в Мирополе всё знают, и на въезде опять горлопанить начнут.

— Кто горлопанить начнет?

Сашка посмотрел на него как-то странно — не то с сожалением, не то с укором.

— Ты правда не понимаешь, или прикидываешься? Взрыв на общей земле — это ж не просто беда. Это ж теперь спор.

Матвей ничего не ответил. Слово “спор” прозвучало настолько не к месту рядом с дымом, который всё ещё поднимался над цехом, что он не сразу нашёл, что на это сказать.

Домой он приехал только к вечеру, добравшись на попутке, — машину пришлось оставить на площадке, всех водителей отпустили без груза, элеватор встал на неопределённый срок. Дорога назад, знакомая до последнего поворота, в этот раз казалась бесконечно длинной, и за окном попутки медленно тянулись то жёлтые, тронутые ранней осенью поля, то редкие придорожные дворы, освещённые уже низким, вечерним, оранжевым солнцем, — а он сидел, привалившись к холодному стеклу, не в силах ни заснуть, ни собраться с мыслями, только чувствуя, как гарь, впитавшаяся за день в одежду, в волосы, всё ещё горчит где-то на языке.

Вера, жена, ждала у калитки — видно, уже знала. Она стояла неподвижно в сгущающихся сумерках, кутаясь в накинутую на плечи шаль, и когда попутка притормозила у их двора, шагнула навстречу быстро, почти бегом, — а Матвей, вылезая из машины, ощутил вдруг всей кожей, каким тяжёлым, гудящим было собственное тело после этого длинного, бесконечного дня, будто он не просто ехал, а нёс на себе что-то невидимое, но тяжёлое всю обратную дорогу.

— Живой, — сказала она вместо приветствия и обняла его крепко, дольше обычного.

— Живой.

В доме — тесном, но опрятном, с той особой, устоявшейся годами чистотой, что бывает в жилищах людей, не терпящих беспорядка ни в чём, — Вера усадила его за стол, застеленный клеёнкой в мелкий синий цветочек, потёртой уже на углах до белёсых проплешин. На стенах, оклеенных ровными, аккуратно подобранными по рисунку обоями, висели несколько семейных фотографий в одинаковых деревянных рамках, симметрично, будто вымеренных по линейке, а на подоконнике в один ряд стояли горшки с геранью — пышной, ухоженной, с тёмно-розовыми, чуть подвявшими к вечеру цветами.

Пахло в доме чистотой — тем неуловимым, но узнаваемым запахом хозяйственного мыла и свежевыстиранного белья, что въедается в стены дома, где стирают часто и тщательно. Пол, крашеный в темно-коричневый цвет, выскобленный до больничной чистоты, слегка холодил ноги даже сквозь носки, а на столе, рядом с чайником, аккуратной стопкой лежали свежевыглаженные полотенца — Вера, видно, гладила их, ожидая, пока он вернётся, чтобы занять чем-то руки и голову.

Она налила чаю в его кружку, щербатую с одного бока, но привычную, — и он взял её, почувствовав, как тепло от фарфора медленно проникает в ладони, но пить не стал, только сидел, держа кружку обеими руками, глядя на пар, поднимающийся над ней тонкой, извивающейся струйкой, и слушая, как за окном, во дворе, шелестят под лёгким вечерним ветром последние, ещё не облетевшие листья на старой яблоне.

— По телевизору уже показывали, — сказала Вера. — Наши говорят — комиссия работает, к вечеру должны сказать, что случилось. Лишь бы не затянули, а то опять эти миропольские раскричатся, что во всём мы виноваты, ещё до всякого разбирательства.

— Комиссия из кого?

— Не знаю. От города, наверное. Кто ж ещё. Хорошо, что хоть наши этим занимаются, а не какие-нибудь со стороны — свои разберутся по совести.

Матвей смотрел в окно, где за огородами, за тёмными, уже безлиственными верхушками старых яблонь, темнело небо — глубокого, почти чернильного синего цвета, в котором уже проступали первые, робкие звёзды, — и думал не о комиссии, не о причинах, которые завтра начнут искать снова, — он думал про рыжего механика с усами, которого не знал по имени, представляя его лицо смутно, по чужим обрывочным описаниям, и про Гришку Осина, которого не знал вообще, но чьё имя теперь застряло в памяти намертво, будто он был давним знакомым, а не случайным упоминанием в разговоре на площадке.