Легенда о Меже

Он думал о том, что смена была общая — что там, в цеху, в момент, когда всё случилось, стояли рядом, плечом к плечу, люди с обеих сторон реки, не разбирая, кто с какого берега, точно так же, как не разбирала сегодня утром толпа у ворот, — и что теперь, судя по всему, общим останется только горе, а всё остальное — вина, ответственность, память о случившемся — неминуемо расколется, разделится на два непримиримых, взаимоисключающих рассказа, каждый из которых будет клясться в своей единственной правоте.

За окном где-то далеко, приглушённо, тявкнула собака, и звук этот, обычный, будничный, показался Матвею сейчас неуместно спокойным на фоне того, что творилось у него внутри, — а чай в его руках давно остыл, подёрнувшись тонкой, едва заметной плёнкой, так и не тронутый.

— Ты чего молчишь? — спросила Вера.

— Да так. Устал.

Он не стал рассказывать ей про решётку — про холод ржавых прутьев под ладонями, про то, как стоял и смотрел, не в силах поверить своим глазам, пока чёрный дым густел за металлической сеткой, а сирена выла так, что закладывало уши. Он просто не находил слов, чтобы это влезло в обычный разговор за кухонным столом, здесь, при жёлтом, домашнем свете лампы под матерчатым абажуром, среди запаха вчерашнего борща, всё ещё витающего где-то у плиты, среди тиканья ходиков на стене и привычного, убаюкивающего скрипа половиц под ногами Веры, хлопочущей у стола.

Всё это — тепло кухни, знакомые запахи, ровный жёлтый свет — казалось ему сейчас каким-то отдельным, непроницаемым миром, в который то, что он видел сегодня утром, просто не помещалось, как не помещается в тесную комнату что-то слишком большое, слишком чужеродное. И чем дольше он молчал, тем яснее чувствовал, что пропасть между этими двумя мирами — тем, что осталось за решёткой элеватора, и этим, домашним, — с каждой минутой становится только шире.

Глава 3. По разные стороны реки

К утру следующего дня комиссия так ничего и не сказала. По местному радио в Едиполе, хрипловато потрескивающему на старом приёмнике, что стоял у Веры на подоконнике ещё с её девичьих времён, повторяли одно и то же, одним и тем же ровным, дикторским голосом: «расследование продолжается, специалисты работают на месте», — а в перерывах между этим крутили обычные песни, весёлые, легкомысленные, совершенно неуместные на фоне вчерашнего, будто вчера ничего и не случилось, будто весь мир вокруг решил сделать вид, что жизнь идёт своим чередом.

Матвей пошёл на рынок за хлебом пешком — утро было прохладным, с той звонкой ясностью, что бывает после долгой бессонной ночи, когда каждый звук слышится острее обычного: скрип калитки, далёкий лай, шорох палых листьев под ногами. Он шёл по знакомой, тысячу раз хоженой улице, мимо дворов с невысокими разноцветными заборами, мимо запаха дыма от чьей-то утренней печи, — и впервые за долгое время оказался среди людей не по делу, а просто так, в очереди, зажатый чужими плечами, чужими разговорами, чужим, обыденным утренним гулом, который, как ни странно, немного успокаивал — своей полной, безразличной обыкновенностью.

— Слыхал, oпять цены поднимут, — говорила женщина впереди него, не оборачиваясь ни к кому конкретному, просто в пространство очереди. — Как случится что на комбинате, так сразу и мука дорожает, будто это мы виноваты, что труба рванула.

— А кто ж виноват, если не мы, — отозвался мужчина сзади. — Комбинат-то общий, а смена там наша через одну работала. Вот теперь миропольские и раскричатся — мол, это ваш недосмотр, отдавайте управление.

— Так пусть докажут сперва.

— Докажут, не докажут — а хлеб-то у нас всё равно завтра дороже будет. Спорь не спорь.

Матвей молчал, слушал. Раньше он бы, наверное, пропустил этот разговор мимо ушей — обычное дело, очередь любит поворчать. Но сейчас что-то в этих словах царапало: люди говорили не про Витьку Сомова, не про рыжего механика, не про Гришку Осина в больнице — они говорили про цену на хлеб, как будто вчерашнее было не бедой и горем людей, семей, а бестелесным временным неудобством.

Дома, включив телевизор, он наткнулся на местную миропольскую трансляцию, которую иногда ловил старый приёмник Веры, если антенну развернуть. На экране — площадь, забитая людьми, кто-то кричал в мегафон.

— Вы понимаете, что происходит?! Вы понимаете, что если мы промолчим — если мы дадим им время, дадим им их комиссию, их “расследование” — они, как восемь лет назад, найдут способ выкрутиться и оставить комбинат себе?! Пока мы тут стоим и ждём, они там уже думают, кого назвать виноватым, лишь бы не отвечать всем городом, лишь бы спор даже не открылся как следует!

Толпа отозвалась низким, тягучим, прокатившимся по площади волной гулом, и в этом гуле, сплетающемся из десятков голосов, невозможно уже было различить отдельные слова, только общее, нарастающее напряжение, вибрирующее в воздухе почти физически ощутимо. А потом откуда-то из задних рядов, резко, пронзительно, прорезав общий шум, взлетел одинокий выкрик:

— Не дадим!

Его тут же подхватили — сначала неуверенно, вразнобой, потом всё слаженнее, всё громче, — и голоса, множась, сливаясь, покатились по площади уже единым, тяжёлым валом звука, от которого, казалось, вздрагивал воздух.

— Восемь лет назад мы упустили своё, потому что поверили в их справедливость! Второй раз этого не будет! Сейчас — пока беда свежая, пока весь мир смотрит — сейчас наш час требовать: пусть отвечает весь город, а не тот, кого они там успеют назначить виновным! Не отвечает весь город — не бывать комбинату в их руках!

Вера, проходя мимо с тарелками, глянула на экран и фыркнула.

— Вот бесстыжие. Только бы урвать, а справедливость тут ни при чём.

— Может, они и правда правы, что боятся, — сказал Матвей, сам не зная, зачем это сказал. — Может, наши уже сейчас думают, кого назначить, лишь бы не тянуть.

Вера остановилась, посмотрела на него внимательно.

— Ты чего это?

— Ничего. Просто подумалось.

— Матвей. — Она поставила тарелки на стол, села напротив. — Ты вчера там был, ты видел, что там творилось. Двое погибли, шестеро в больнице. А они по телевизору кричат, что виноват весь город, все до единого, включая тебя и меня, которые вообще возле того цеха отродясь не стояли. Ты в своём уме — им поддакивать?

— Я не поддакиваю. Я просто… — Он не договорил, замолчав на полуслове, и в этой внезапной, повисшей тишине было слышно, как за окном снова тявкнула та же собака, а чайник на плите тихо, едва слышно, начинал закипать, пуская первый, робкий пар.

Он и сам не знал, что хотел сказать дальше, — слова, только что казавшиеся такими близкими, готовыми вот-вот сложиться во что-то важное, вдруг рассыпались, стоило только открыть рот, оставив после себя лишь неловкую, гулкую пустоту. Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на клеёнке стола, — и вместо продолжения фразы получилось только молчание, тяжёлое, вязкое, куда красноречивее любых слов, которые он мог бы, но не сумел произнести.

На следующий день на въезде в Едиполь со стороны Межи появился пикет — человек двадцать, миропольские, с самодельными плакатами, сколоченными из фанеры и обрывков картона, кое-где ещё влажных от невысохшей краски. Стояли они плотной, неровной группой прямо у обочины, а над их головами, на грубо сколоченных палках, покачивались транспаранты с надписями, выведенными размашисто, торопливо, но с той особой яростной старательностью, с какой пишут люди, которым важно, чтобы прочли издалека.

Матвей проезжал мимо на попутке, вжавшись в холодное стекло, вглядывался в лица — обычные лица, не звериные, не искажённые ненавистью, скорее усталые и злые, как у людей, которые давно ждали повода высказаться и наконец дождались. «ВЫ ВСЕ ОТВЕЧАЕТЕ» — было написано на одном плакате крупными, неровными буквами, кривящимися к концу строки, будто писали второпях, но от души, вкладывая в каждую букву больше, чем в саму надпись.

Водитель попутки, едипольский мужик лет пятидесяти, в потёртой телогрейке, пропахшей табаком и машинным маслом, притормозил, чтобы объехать толпу, — колёса глухо зашуршали по обочине, — и сплюнул в приоткрытое окно, коротко, зло.

— Вот ведь твари, — процедил он, не отрывая взгляда от дороги, костяшки пальцев на руле побелели. — Как будто у них своих грехов нет. Мельницу сгоревшую забыли уже, что ли? Тогда мы, помнится, не бегали кричать, что весь их город жечь надо.

Голос его дрожал от с трудом сдерживаемой злости, а машина, набирая ход, оставляла позади толпу, плакаты, гул голосов, — но Матвей, обернувшись напоследок через плечо, ещё долго видел эти самодельные буквы, вырисовывающиеся с той же непреклонной ясностью, с какой чёрный дым вчера поднимался над третьим цехом.

Матвей смотрел в окно и думал о том, что странно — эти люди с плакатами были ему совершенно чужие, и всё же в их крике было что-то почти правильное: что беда — общая, а не частная. Он и сам, стоя вчера у решётки, переживал не только за своих, за едипольцев, — переживал за всех разом, кто там был, по любую сторону. Вот только сама мысль «вы все отвечаете» не помещалась у него в голове никак, с какой стороны её ни поверни.

Глава 4. Тупик

Прошла неделя. За это время в Едиполе успела смениться погода — сухой сентябрь дал трещину, зарядили дожди, и теперь по утрам над городом стоял тяжёлый, влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и палой листвой вперемешку с гарью — той самой, что до сих пор, казалось, не выветрилась с элеватора, хотя ветер давно должен был её унести. Может, это только чудилось. Может, гарь давно осела где-то в одежде, в волосах, и теперь просто мерещилась в каждом сыром порыве.

Комиссия по-прежнему выступала по радио с одной и той же фразой — «расследование продолжается» — и с каждым днём эта фраза звучала всё более похожей не на признание сложности дела, а на способ потянуть время, за которым, Матвей это чувствовал кожей, копится что-то тяжёлое, готовое обрушиться в любой момент.

Его вызвали ещё раз — уже не в проходную комбината, а в здание горуправы, серое, с облупленной колоннадой, построенное явно ещё в другую эпоху, когда, наверное, верили, что такие фасады внушают уважение. Внутри пахло сыростью и мастикой для полов, шаги отдавались гулко, и Матвей, идя по коридору мимо рядов одинаковых дверей, поймал себя на том, что специально ступает тише, будто боится кого-то разбудить.

Кабинет, куда его провели, был маленький, с одним узким окном, за которым виднелась мокрая крыша соседнего здания, и с портретом какого-то прежнего старосты на стене — суровое, пожелтевшее от времени лицо, смотрящее чуть в сторону, будто ему тоже было неловко за то, что здесь происходило.

— Кроев Матвей Игнатьевич?

— Да.

За столом сидели двое. Один — в форме, тот самый, из проходной, усталый, с мешками под глазами, как будто не спал вторую неделю подряд. Второй — незнакомый, помоложе, в костюме, представился инженером-экспертом, разложил перед собой схемы, испещрённые пометками, стрелками, цифрами, которые Матвею ничего не говорили.

— Мы восстанавливаем картину аварии, — сказал эксперт, не поднимая глаз от бумаг. — По вашим первым показаниям вы находились на погрузочной площадке, за пределами зоны видимости цеха номер три. Верно?

— Верно.

— Расскажите ещё раз, по порядку. Во сколько приехали, где стояли, что делали.

Матвей рассказал — то же самое, что и в первый раз, слово в слово, будто рассказ этот уже стал заученным, отдельным от него самим текстом, который можно было произнести, не думая. Приехал к семи, встал в очередь, Сашка окликнул с эстакады, разговор про мастера и пыль в третьем цеху, потом весы, потом взрыв.

При словах про Сашку и разговор про пыль эксперт вдруг поднял голову.

— Про какую пыль он говорил?

— Не знаю точно. Что-то про то, что новый мастер торопится, не убирают как следует.

Эксперт переглянулся с человеком в форме — быстро, почти незаметно, движение век, не больше, — но Матвей это заметил, и внутри у него что-то сжалось, тонко, неприятно, как от холодного сквозняка за шиворотом.

— Вы можете подтвердить, что видели кого-то на территории цеха до взрыва? Хоть кого-то из работавших там?

— Нет. Я же говорю — я туда и не хожу. Разгружаюсь на площадке, дальше не суюсь.

— А вентиляционную систему видели? Может, замечали что-то необычное последние дни — запах, шум, дым какой-нибудь?

— Я зерно вожу, — повторил Матвей, чувствуя, как в голосе появляется лишнее раздражение, которое он тут же попытался проглотить. — Я в цех вообще не захожу. Мне туда и дороги-то нет.

— Понятно, — сказал эксперт и снова черкнул что-то в бумагах, коротко, без выражения.

Его отпустили минут через десять, но Матвей вышел из кабинета с ощущением, что вопросы задавались не для того, чтобы понять, что случилось, а для чего-то другого, чего он пока не мог понять. Будто его не столько допрашивали, сколько к чему-то примеряли — как примеряют пальто в магазине, ещё не решив, покупать или нет, но уже глядя, сядет ли по плечам.

На улице снова моросило. Матвей постоял под козырьком горуправы, глядя на мокрый асфальт, на редких прохожих с зонтами, спешащих мимо, и подумал, что ещё неделю назад, до всего этого, он бы просто сел в машину и поехал домой, не задумываясь ни о чём, кроме того, успеет ли до дождя загрузиться на следующий рейс. Теперь же в голове крутилось необъяснимое чувство, похожее на то, когда забыл что-то важное, но не можешь вспомнить, что именно.

Дома пахло щами и мокрой одеждой, сохнущей на батарее. Вера гремела посудой на кухне, обернулась, когда он вошёл, окинула его быстрым взглядом — таким, каким она всегда встречала его с работы, оценивающим, привычным, — и, видимо, что-то в его лице её насторожило.

— Что опять?

— Второй раз вызывали, — сказал он, снимая мокрую куртку, вешая её на крючок у двери. — Спрашивали то же самое.

— Ну так ты ж свидетель. — Вера снова отвернулась к плите, помешала что-то в кастрюле. — Пока не найдут, кто виноват, всех, кто рядом стоял, будут дёргать. Это ж понятно.

— А если не найдут?

Вера обернулась, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на него так, как смотрят на человека, сказавшего явную глупость.

— В смысле не найдут?

— Ну вот эксперт сегодня — вопросы такие… — Матвей сел за стол, потёр лицо руками, будто пытаясь стереть с него усталость последних дней. — Будто зацепиться не за что. Может, оборудование само, износ какой. Такое ведь бывает — техника ломается, никто не виноват, просто срок вышел.

— Найдут, — сказала Вера уверенно, снова поворачиваясь к плите, и в её голосе прозвучала та спокойная, немного даже снисходительная уверенность, с которой она обычно говорила о вещах, в которых не сомневалась ни секунды. — У нас всегда находят. Не то что у этих, — она мотнула головой в сторону окна, за которым в темноте угадывались очертания огорода и дальше, за ним, тёмная линия леса, — которые сразу весь город хотят виноватым сделать, лишь бы самим не разбираться, кто на самом деле недоглядел.

Матвей промолчал, глядя на скатерть перед собой, на выцветший узор из мелких синих цветов, который они с Верой выбирали вместе, кажется, лет пять назад, в магазине на площади. Тогда это казалось таким важным решением — какая скатерть будет лежать на их столе. Сегодня это все — скатерть эта, дом, мокрая одежда — было таким незначительным. Он думал о том, как эксперт переглянулся с человеком в форме сегодня, и о том, что в этом взгляде было что-то неуловимое и пугающее.

— Ты чего молчишь опять? — спросила Вера, ставя перед ним тарелку.

— Да так. Устал.

Он взял ложку, но есть не хотелось. За окном дождь усилился, забарабанил по стеклу неровно, порывами, и где-то далеко, кажется, со стороны Межи, глухо проворчал гром — то ли настоящий, то ли просто эхо от чего-то на комбинате, который, как говорили, всё ещё продолжал разбирать завалы в третьем цеху.

На пятый день после второго допроса, ближе к вечеру, когда небо наконец расчистилось и запахло свежестью после дождя, к Матвею домой зашёл сосед, Прохор Ильич — невысокий, кряжистый мужик лет шестидесяти, тот, что в прошлом году занимал у Матвея денег на семена и до сих пор немного этого стеснялся. Зашёл вроде как за солью — постучал, спросил через щель приоткрытой двери, не найдётся ли, — но соль взял быстро, сунул в карман телогрейки, а уходить не спешил, топтался у калитки, глядя куда-то в сторону, на дорогу, на мокрые ещё кусты сирени вдоль забора.

— Слышал, тебя опять в управу таскали, — сказал он наконец, не глядя на Матвея.

— Таскали.

— И что спрашивают?

— То же, что и в первый раз. Ничего нового.

Прохор Ильич покивал каким-то своим мыслям, помолчал, потом заговорил снова, понизив голос, будто по секрету, хотя вокруг, кроме них двоих и вечерних сумерек, никого не было.

— Ты это, Матвей… ты поосторожнее. Люди разное говорят.

Что-то в груди у Матвея сжалось — то самое, тонкое, неприятное чувство, что он ощутил ещё в кабинете эксперта.

— Что говорят?

— Да так. — Прохор Ильич пожал плечами, отступая уже на шаг к калитке, будто хотел поскорее закончить разговор, который сам же и начал. — Что раз ты один там из наших рядом стоял, то и спросить, если что, не с кого больше будет, кроме тебя. Время-то поджимает, Матвей. Комиссия тянет, а Мирополь вон уже вторую неделю на воротах митингует, кричат на весь свет, что мы отмазываемся. Кто-то должен ответ держать, а то ведь по-ихнему выйдет: раз виновного нет, значит, весь город виноват. Отдавай тогда комбинат, отдавай Межу, плати им.

Матвей не сразу нашёлся, что ответить. Где-то за огородами прокричала припозднившаяся ворона, и звук этот, резкий, одинокий, показался Матвею неуместно громким в наступившей тишине.

— Я же ничего не видел, Прохор Ильич, — сказал он наконец, тихо. — Я ж за решёткой стоял, у весов. Дальше и дороги не было.

— Да я же не говорю, что ты виноват, — торопливо отозвался сосед, уже отворачиваясь, будто испугавшись собственных слов. — Я говорю, что люди разное говорят. Ты уж не серчай, что предупредил. По-соседски ведь.

Он ушёл, шаркая по мокрой дороге, а Матвей ещё долго стоял у калитки, глядя на дорогу, пустую, блестящую от недавнего дождя, и на небо над ней, где сквозь расходящиеся тучи уже проглядывали первые, бледные ещё звёзды. И впервые с того самого утра на элеваторе он почувствовал что-то похожее на настоящий, отчётливый страх — не за город, не за комбинат, не за справедливость, о которой столько говорили по радио, а за себя лично.

Глава 5. Совет

Здание городского собрания в Едиполе стояло на главной площади, напротив хлебного магазина, у дверей которого с самого утра выстраивалась очередь — с тех пор как начались перебои, люди занимали место затемно, кутаясь в куртки, дыша паром в холодный октябрьский воздух. Матвей проходил мимо этой очереди дважды в день, туда и обратно, и каждый раз ловил на себе взгляды — любопытные, оценивающие, как будто люди пытались что-то в нём разглядеть, чего сам он в себе не видел.

Слух о том, что его вызывали в управу дважды, разошёлся по городу быстрее, чем распространяется запах гари после пожара — от двора к двору, от очереди к очереди, обрастая по пути подробностями, которых Матвей никому не рассказывал. Кто-то уже говорил, что его «взяли под подписку», хотя никакой подписки не было. Кто-то — что комиссия «нашла улики». Матвей слышал эти обрывки краем уха, проходя мимо, и каждый раз хотел остановиться, поправить, объяснить, но не останавливался, потому что не знал, с чего начать объяснение того, чего сам не понимал.

Совет собрали в четверг, в том самом здании с колоннадой, в большом зале на втором этаже, куда Матвея не пригласили — узнал он о самом факте собрания только на следующий день, от Сашки, который позвонил на домашний телефон поздно вечером, взволнованный, торопливо, будто боялся, что не успеет сказать самое главное.

— Матвей, ты сидишь? Тебе лучше сесть.

— Что случилось?

— У нас тут, в Мирополе, уже все знают. Ваши вчера совет собирали, старост, уважаемых людей. И решили…

Он замолчал, и в этой паузе Матвей уже почувствовал, каким будет продолжение — раньше, чем услышал слова, будто тело узнало новость быстрее, чем разум успел её осмыслить.

— Что решили?

— Что виноват ты. Официально. Будут заявлять на сходе, что ты, мол, единственный, кто там был рядом с цехом, и что… Матвей, они там говорят про какую-то диверсию. Что ты то ли подстроил, то ли спровоцировал — я сам толком не понял формулировку, у нас по радио уже крутят, но как-то путано.

Матвей стоял, прижав трубку к уху так крепко, что пальцы затекали, и смотрел на кухонное окно, за которым уже стемнело. В тёмном стекле, вместо привычного вечернего пейзажа, отражалась только кухня: жёлтая лампа над столом, круг света под ней, и — его собственное лицо, бледное, неподвижное, с резкими тенями под глазами, будто чужое, будто он смотрел сейчас не на своё отражение, а на кого-то незнакомого, случайно оказавшегося по ту сторону оконного стекла.

В наступившей после слов Сашки паузе Матвей слышал только собственное дыхание, частое, сбившееся, да далёкий, едва различимый треск на линии, что всегда возникал на этом старом, дребезжащем аппарате, когда разговор затягивался дольше обычного. За окном, где-то на границе слышимости, залаяла собака, коротко, один раз, и снова стало тихо — той плотной, вязкой тишиной, в которой отчётливо тикали ходики на стене, отсчитывая секунды, что тянулись сейчас для него бесконечно, одна за другой.

— Это бред, — сказал он наконец. — Я зерно привёз. Я на площадке стоял. Как я мог что-то подстроить, если я туда даже не заходил?

— Я знаю, — тихо сказал Сашка, и в трубке, сквозь треск помех, было слышно, как он то ли вздохнул, то ли просто выдохнул дым. Матвей почти видел, как тот сидит сейчас где-то у себя на кухне, зажав трубку плечом, машинально крутя в пальцах очередную сигарету. — Я тебе верю, ты знаешь. Но там, похоже, дело не в том, верят тебе или нет.

Голос его звучал глухо, устало, будто эти слова дались ему тяжелее, чем он хотел показать, — и в паузе, повисшей после них, Матвей стоял неподвижно, слушая собственное сердце, стучащее гулко, неровно, отдающееся в висках, а за окном, в темноте, лёгкий ветер прошёлся по сухим, ещё не облетевшим до конца веткам старой яблони, и тонкий, царапающий звук этот, едва уловимый, показался сейчас неуместно, почти издевательски спокойным.

Официальное заявление прозвучало на следующий день, в полдень, на площади перед горуправой — туда стянулись едва ли не все жители, кто мог оторваться от дел, встали плотной толпой, дыша друг другу в спины, кутаясь от промозглого ветра, который тянул с реки.

На небольшом крыльце стояли трое — глава совета, седой грузный человек по фамилии Судаков, которого Матвей знал только в лицо, по редким появлениям на городских праздниках, и двое из тех, кого называли «уважаемыми», хотя чем именно они заслужили это уважение, Матвей никогда толком не понимал — кажется, один держал крупное хозяйство на окраине, второй когда-то был директором того самого элеватора.

Матвей стоял в толпе, среди своих же соседей, среди людей, которых знал по именам, здоровался с ними каждый день, — и никто из них сейчас на него не смотрел, все смотрели на крыльцо, и от этого он чувствовал себя одновременно невидимым и выставленным напоказ, как будто стоял в самом центре толпы и одновременно за её пределами.

— Земляки! — начал Судаков, и голос его, усиленный то ли природным даром, то ли простым старанием, разнёсся над площадью. — Мы собрались, чтобы сказать вам правду, которую нам самим тяжело было принять. Комиссия работала честно, работала долго, искала настоящую причину случившегося — и мы благодарны каждому, кто трудился над этим расследованием днями и ночами.

Толпа молчала, только ветер шуршал в кронах голых уже деревьев вдоль площади.

— Но правда такова, что установить техническую причину аварии со всей достоверностью не удалось. Слишком много было повреждено, слишком многое сгорело в огне. И в это время, пока мы честно искали, пока мы медлили, желая быть точными, — Судаков сделал паузу, обвёл взглядом толпу, — наши соседи из Мирополя уже вторую неделю кричат на всех углах, что виноват весь наш город. Что раз мы не можем назвать виновного — значит, все мы виноваты, все до единого, и должны отвечать имуществом, землёй, комбинатом.