Mystic Plaza: Наследство теней

Но его мысли были далеко.

Он остановился у места, где старая кладка особенно сильно осыпалась, и провёл пальцами по шершавому камню. Из кармана он достал ту самую пожелтевшую фотографию, которую нашёл в архивах перед отъездом. На ней была женщина с серыми глазами, очень похожими на его собственные. Она стояла на фоне этого же поместья, улыбаясь в объектив.

— Где ты, мама? — прошептал он одними губами.

Ветер качнул голые ветви старой яблони, и на мгновение Элиасу показалось, что в шорохе листьев слышен ответ. Но это была лишь игра воображения.

Он убрал фотографию и снова стал прежним — холодным, аналитичным, собранным. Но в его серых глазах, обычно таких ясных и внимательных, теперь плескалась давняя, усталая тоска.

«Я найду тебя, — подумал он, глядя на мрачный фасад поместья. — Что бы ни скрывали эти стены, я узнаю правду». Он развернулся и пошёл дальше, делая замеры с прежней тщательностью, но внутри него теплилась надежда — маленькая, хрупкая, но живая. Надежда, что этот дом, наконец, отдаст то, что украл.

— Ну конечно, — фыркнул Кай, с силой засунув руки в карманы своей потёртой косухи. Внутри у него всё кипело от раздражения, сдобренного щепоткой зависти. «Профессор» пойдёт мерить стены сантиметром, а нам, простым смертным, — ползать по этим чёртовым катакомбам и нюхать плесень. Настоящая мужская работа. Просто праздник какой-то». Лео, уже достав свой планшет и небольшой чёрный прибор — многофункциональный измеритель влажности, температуры и содержания летучих соединений в воздухе, — даже не взглянул на него. — Работа есть работа. Эмоциональные комментарии не увеличивают продуктивность, — отчеканил он, и в его тоне сквозило привычное, холодное презрение ко всему иррациональному. — Чем раньше мы начнём системный аудит, тем больше данных получим для анализа. Направление — восточное крыло, первый этаж. Пойдём. Он двинулся вперёд, и Каю ничего не оставалось, как поплестись следом, ворча под нос что-то нелестное о «ходячих калькуляторах» и «плесневелых занудах».

Спустившись вниз, в холл, они свернули в узкий коридор восточного крыла — тот самый, что вёл к библиотеке. Воздух здесь изменился почти физически: он стал гуще, тяжелее, словно пропитанный вековой сыростью. Запах был сложным: поверхностная нота затхлой пыли, под ней — химически-сладкий, лекарственный оттенок, и в основе — тёплый, неприятный дух гниющей органики, будто от забытой в углу вазы с цветами. Лео немедленно включил диктофон на планшете, его лицо приняло выражение сосредоточенного хирурга, входящего в операционную. — Начало аудита. Сектор E-1. Коридор первого этажа, восточное крыло. Время — 10:47. Базовая температура воздуха — 14.2 градуса. Влажность — 87%. Заметное отклонение от средних показателей по центральной части здания на 12% и 8 градусов соответственно. Он приложил прибор к стене, потом провёл им над плинтусом, где в углу цвела чёрно-зелёная плесень. В микрофон он бормотал латинские названия, голос его был монотонным, но быстрым: «Cladosporium cladosporioides, видимая колония, участок A-2… Stachybotrys chartarum, возможное присутствие по характерному запаху и цвету, требуется забор образца… Aspergillus niger…» Его разум был чистым, стерильным пространством, заполненным классификациями, процентами, гипотезами. Здесь, в этой сырости, он был в своей стихии — царстве распада, которое можно измерить, каталогизировать и, в идеале, контролировать.

Кай тем временем, отойдя на пару шагов, чувствовал себя как рыба на суше. Эта тихая, научная возня вызывала в нём глухое раздражение. Ему нужны были действия, физическое сопротивление, а не эта возня с приборами. Достав из кармана мультитул, он кликнул отверткой. Под видом «проверки структурной целостности» он начал методично, почти яростно простукивать стены. Сначала костяшками пальцев, потом — рукояткой инструмента. Глухой, однообразный стук отдавался в тишине коридора. Он мысленно ругал себя, Финна, этот проклятый дом и особенно — свою собственную глупость, что согласился на эту «подработку».

Но в одном месте, примерно в полуметре от пола, где обои давно отстали, открывая слой грубой, осыпающейся штукатурки, звук изменился. Из глухого «тук-тук» он стал более звонким, с лёгким, едва уловимым эхом, будто за тонкой перегородкой зияла пустота. Внутренний диалог Кая резко оборвался. Все его чувства обострились. Он наклонился ближе.

— Эй, Умник, — позвал он Лео, не отрываясь от стены. Голос его потерял привычную издевку, став низким и сосредоточенным. — Иди сюда. Послушай-ка.

Лео с неохотой, словно отрываясь от важного вычисления, подошёл. Кай простучал ещё раз, медленно, демонстративно. «Тук-тук-тук… ту-у-ук». Лео нахмурился. Он приложил к этому месту свой прибор. Дисплей замигал, выдавая резкий скачок показаний.

— Интересно, — пробормотал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме холодного интереса. — Температурная аномалия. Плюс 1.2 градуса к окружающей среде. Влажность на 5% выше локального фона. Здесь есть скрытый источник тепла или… активный процесс гниения с экзотермической реакцией. Это не соответствует общему градиенту. — Он посмотрел на Кая. — Или есть приток воздуха из другого, более тёплого и влажного помещения. Или здесь была дверь, — мрачно, но с долей торжества закончил Кай. Его пальцы, шершавые и сильные, вцепились в край отставших обоев и рванули. Старая бумага с треском оторвалась, подняв облачко пыли. Под ней обнажилась не грубая каменная кладка, как везде, а ровный, аккуратно уложенный кирпич и — что важнее — следы раствора, который явно отличался по цвету и текстуре от старой штукатурки вокруг. Он был светлее, мельче, уложен аккуратнее. — Смотри. Не просто заложили на скорую руку. Это делали тщательно. Будто хотели, чтобы все забыли, что проход здесь вообще существовал.

Лео, забыв на мгновение про диктофон, сфотографировал участок крупным планом, сделал несколько пометок в планшете. В его обычно бесстрастных глазах вспыхнула искра азарта — того самого, что движет учёным, напавшим на след необъяснимого.

— Это… значимое открытие. Оно подтверждает первичную гипотезу о масштабных внутренних перепланировках, — сказал он, и голос его звучал почти оживлённо. — Если это был служебный проход, его расположение должно подчиняться логике архитектуры того времени. Нужно искать соответствия на плане и… другие подобные аномалии.

Они двинулись глубже по коридору, и с каждым шагом атмосфера сгущалась. Скудный свет из редких решётчатых окон наверху едва рассеивал мрак. Их собственные шаги по скрипучим, неровным половицам отдавались гулким эхом, которое, однако, вскоре начало звучать… не одиноко.

Кай снова замер, резко подняв руку. Все его мышцы напряглись, как у зверя, уловившего шум в траве.— Стой. Тихо.

Лео замер, прислушиваясь. Кроме их собственного учащённого дыхания и вездесущего тиканья старых часов где-то в глубине дома, был ещё один звук. Он шёл параллельно их движению, за правой стеной. Лёгкий, сухой, прерывистый скрип. Не равномерный, а с паузами. Скрип… шаг… пауза… скрип… Два шага. Точно. Как будто кто-то осторожно, стараясь не шуметь, шёл по деревянным балкам где-то очень близко, но в другом, параллельном пространстве. По спине у Кая пробежал ледяной ручей. Разум кричал: «Крысы! Дом старый, балки!» Но инстинкт, тот самый, что спасал его в уличных драках, шептал другое: «Слишком ритмично для грызунов. Слишком… осознанно». — Вентиляция, — автоматически выдавил Лео. Он прижал ухо к стене, его лицо было бледным в свете экрана планшета. — Перепад давления… движение воздушных масс в старых каналах может вызывать подобные акустические эффекты. Термическое расширение труб…— Воздух в трубах так не скрипит, Умник, — отрезал Кай, и его голос прозвучал хрипло. — Это шаги. Чьи-то проклятые шаги.

Они стояли, затаив дыхание, вжавшись в стену. Скрип прекратился так же внезпно, как и начался, оставив после себя звенящую, ещё более зловещую тишину. Но её почти сразу сменило другое — тихое, сыпучее шуршание, будто где-то совсем рядом, за той же стеной, тонкой струйкой пересыпался песок. Или сухая земля. Или… кости. Лео прижал ладонь к штукатурке. Его глаза за стеклами очков расширились. — Вибрация, — прошептал он. — Низкочастотная, но отчётливая. Механического происхождения. Или… — он не договорил. — Или что-то роет, — закончил за него Кай, и в его голосе прозвучала горечь. Его циничная броня дала трещину, и из-под неё проглянул настоящий, первобытный страх. Он вытащил из кармана маленький, но мощный тактический фонарик, купленный когда-то «на всякий случай». Луч его, яркий и жёсткий, прорезал полумрак, как нож. — Ладно, хватит стоять тут как идиоты. Если тут есть крысиные королевства или чертовы ходы, мы найдём, откуда эта дрянь лезет. Дальше.

Они почти побежали, стараясь шагать тише, но их сердца колотились так громко, что, казалось, эхо должно было разнестись по всему дому. Мимо них мелькнула дверь, Кай мельком заметил, что она приоткрыта, но внутри царила глубокая, непроглядная тьма и тишина, от которой стало ещё холоднее и вскоре они упёрлись в тупик коридора.

Справа зияла неприметная, низкая дверь, когда-то покрашенная в тёмно-зелёный цвет, ныне облупившаяся до серого, мёртвого дерева. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины — только массивная, кованая прорезь для засова снаружи. Сам засов, толстый и покрытый рыжей коррозией, был отодвинут. Кай обменялся долгим, тяжёлым взглядом с Лео. В глазах «учёного» плавала уже не просто сосредоточенность, а тревожное, непривычное смятение. Но он кивнул, коротко и резко, его пальцы вцепились в планшет так, что казалось, пластик треснет. Фонариком Кай с силой толкнул дверь. Та поддалась не сразу, с громким, душераздирающим скрипом, словно протестуя против вторжения, и распахнулась внутрь, в абсолютную черноту.

Луч фонаря, дрожащий в его руке, врезался во мрак. Комната, которую они увидели, была крошечной, не больше уборной. Когда-то, судя по остаткам полок и крюкам на стенах, это была кладовая или каморка для самого низшего слуги. Теперь это была капсула забвения и порчи. В углу громоздились сломанные, искореженные стулья, пустые, разваливающиеся ящики, обрывки какой-то тряпки, похожей на саван. Пыль лежала толстым, ненарушенным слоем, но кое-где на ней виднелись… не следы. Смутные, размазанные полосы, будто что-то тяжелое и влажное тащили по полу. Но больше всего поражало не то что видели глаза, а то что уловили другие органы чувств другие чувства. Воздух. Он был неподвижен, спёрт, но при этом не был тихим. Он гудел. Слабо, низко, на самой грани слышимости — назойливый, непрерывный гул, как от высоковольтной линии или работающего где-то глубоко под землёй гигантского механизма. Он вибрировал в костях, отзывался неприятным давлением в ушах. И запах… Запах сводил с ума. Он бил в нос волнами. Первая волна — резкая, химическая сладость, как от перезрелых, лопнувших и забродивших яблок. Вторая — едкий, чистый запах озона, как после сильной грозы, электрический и холодный. И под всем этим, как твёрдое, гнилое дно, — сладковато-трупный, тошнотворный дух старой, очень активной плесени. От этого коктейля слезились глаза и сводило желудок.

— Что за чёртова… — начало возгласа Кая сорвалось с губ шёпотом, потому что луч его фонаря, скользнув по стене напротив, выхватил из тьмы нечто, от чего все слова застряли в горле.

Лео издал звук, среднее между ахнул и подавился, и его рука бессильно опустилась, и он выронил на пол планшет.

На стене, от самого плинтуса почти до потолка, расползалось, жило и дышало огромное, пульсирующее пятно. Это была не просто плесень. Это был организм. Оно переливалось ядовитыми, неестественными цветами: глубоким, бархатным фиолетовым, синевато-лиловым, как синяк, местами прорываясь до чернильного чёрного. И оно двигалось. Не росло — двигалось. Текстура его колыхалась, как густое желе, и по всей поверхности пробегали медленные, волнообразные пульсации, будто под тонкой, полупрозрачной плёнкой билось огромное, больное сердце. В ярком свете фонаря оно отдавало влажным, маслянистым блеском, и казалось, что вот-вот с него начнёт капать липкая, фиолетовая слизь.

Лео мелкими и прерывистыми движениями поднял с пола свой планшет, осмотрел его отряхнул от пыли и грязи и полушёпотом проговорил

— Это… биологически невозможно, — его научный разум отчаянно метался, цепляясь за обломки знаний. — Такая пигментация… Неизвестный штамм… Возможно, реакция на редкоземельные или медные соединения в штукатурке… Споры с галлюциногенными или нейротоксичными свойствами… — Но его голос был плоским, лишённым убеждённости. Он видел. Он не мог отрицать то, что видел. Это было за пределами любой его классификации.

Их паралич прервал новый звук. Резкий, скрежещущий, металлический звук, доносящийся из дальнего угла, где в стену была вмурована старая чугунная вентиляционная решётка.

Они обернулись, будто на пружинах. Решётка, покрытая толстым слоем ржавчины и заплетённая комками грязной паутины, вибрировала. И из неё, ровно, ритмично, с ужасающей органичностью, начал вырываться воздух. Не сквозняк. Дыхание. Тёплый, влажный поток, несущий с собой концентрированный, удушающий запах гниющих яблок и озона. Он дул с переменным давлением: сильный, настойчивый «вдох», затем ослабевающий, свистящий «выдох». Пауза. И снова. Ровный, мертвенный ритм. Он длился. Они стояли, завороженные и парализованные, наблюдая, как пыль на полу в лучах фонаря колышется, вздымается и опадает в такт этому адскому дыханию. Минута. Целая вечность.

Лео застыл в полном ступоре. Его рациональная вселенная, выстроенная из точных формул, проверенных гипотез и известных паттернов, рухнула с оглушительным, внутренним грохотом. Он не мог это классифицировать. Не мог измерить разве что записать «аномальный, ритмичный воздушный поток неясной этиологии». Он мог только стоять и чувствовать, как дрожь, начавшаяся в его руках, охватывает всё тело, как холодный пот стекает по спине под одеждой. Он был учёным без науки перед лицом абсолютно иного.

Кай же, напротив, словно вырвался из ледяных тисков ужаса. Его страх, достигнув пика, переплавился во что-то иное — в яростную, слепую решимость. Цинизм и сарказм испарились, остался только голый инстинкт борьбы. Он резко шагнул вперёд, его тень гигантско и уродливо заплясала на пульсирующей стене. — Эй! — рявкнул он в решётку, и его голос, грубый, разорванный от напряжения, оглушительно прозвучал в крошечной, зловещей комнате. — Кончай эту хрень! Слышишь?! Прекрати! Он, не раздумывая, ударил по ржавому чугуну рукояткой фонарика. Глухой, гулкий удар, как погребальный звон, отозвался в костях.

«Дыхание» оборвалось мгновенно, так резко, что в ушах звенело от контраста. Воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Исчез даже тот низкий гул. Остался только запах, повисший в неподвижном воздухе тяжёлым, ядовитым саваном, и пульсирующая стена, которая, казалось, теперь наблюдала за ними.

Кай отступил на шаг, его лицо в свете фонаря было пепельно-серым, капли пота блестели на висках. — Всё, — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Всё, конец. Мы уходим. Прямо сейчас.

Лео не сопротивлялся. Он молча, движением робота, сделал ещё несколько снимков пятна и решётки, затем буквально выпрыгнул из комнаты, споткнувшись на пороге. Кай шёл за ним пятясь, не спуская горящего, полного ненависти и страха взгляда с тёмного проёма двери, ожидая, что оттуда вырвется, хлынет, вылезет что-то невыразимое.

Они почти бежали обратно по коридору, не обращая внимания на грохот собственных шагов, на скрип, на шорохи, которые теперь казались им погоней. Выскочили в холл, где слабый дневной свет из высоких готических окон казался ослепительно ярким, неестественно чистым и добрым. Только тут они остановились, прислонившись к холодной, но такой знакомой и прочной каменной стене, давясь воздухом, который здесь пах просто пылью и старой древесиной — райскими ароматами по сравнению с тем, что они только что пережили. Они стояли, вцепившись длинными, тонкими пальцами в шершавый камень ниши. Кай соскользнул по стене вниз, пока не оказался в полусидячей позе. Он сжал виски ладонями.

— Чёрт... В глазах пляшет. С голодухи, что ли, — прохрипел он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а растерянная усталость.

Лео, не отрываясь от показаний прибора, ответил на автомате, голос его был плоским, как зачитывание инструкции:

— Маловероятно. С момента последнего приёма пищи прошло менее восемнадцати часов. Твои симптомы — тахикардия, тремор, нарушение фокусировки — в большей степени соответствуют острой стрессовой реакции и возможному кратковременному воздействию неизвестных нейротоксинов или спор с психоделическим эффектом.

— Ага, — Кай усмехнулся, невесело. — Значит, не жрать — это нормально, а вся херня с глазами, с галюцинациями — это пожалуйста. Прекрасное меню.

Лео опустил голову, его плечи тряслись. Он уставился в экран планшета, на увеличенное фото той фиолетовой пульсирующей массы, но не видел её. Он видел крах. — Споры… галлюциногенного гриба рода Psilocybe или неклассифицированного аналога, — начал он запинающимся, срывающимся голосом, пытаясь натянуть спасительную сеть логики на бездну только что увиденного. — Совместное действие микотоксинов… и летучих органических соединений в замкнутом пространстве… могло вызвать временные синестезические галлюцинации… совмещённые аудиальные и обонятельные образы… Инфразвук… определённая частота, резонанс в полостях стен и вентиляционных каналах… мог создать иллюзию движения, дыхания… — Он умолк. Слова висели в воздухе пустыми, никчёмными скорлупками. Он в них не верил. И знал, что Кай тоже не верит, всё к чему его готовили, всё что он учил резко пронеслось перед глазами вместе с отчетливой мыслью об их бесполезности, о незначимости и пустом потраченном времени. Лео был в отчаянии.

— Заткнись, Лео, — тихо, но с такой ледяной, беспощадной чёткостью сказал Кай, что тот действительно замолчал. В голосе Кая не было злости. Была усталость. Глухая, всепоглощающая усталость и какое-то новое, страшное знание. — Просто заткнись. Ты сам не веришь в эту учёную чушь. Мы оба видели. Мы оба слышали. Мы это понюхали. Этот дом… — Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Он не просто старый и гнилой. Он живой. В самом прямом, самом гадком смысле. И он болен. Болен чем-то, что… — он искал слово, — …что заразно. Не как простуда. А как безумие. Как кошмар. Или в нём живёт что-то, что питаеться этой болезнью и заражёнными в том числе. Он выпрямился, оттолкнувшись от стены, его взгляд, острый и дикий, метался по холлу, выискивая любые движения, любые признаки других. — Нам нужно найти девочек. И Элиаса. Сейчас же, блин, сию секунду. Если они… если с ними случилась даже четверть от того, что было в той комнате… — Он не стал договаривать. Мысль была слишком чудовищной.

Лео молча, медленно кивнул. Он закрыл планшет, сунул его в сумку, движения его были механическими. В его глазах, за стёклами очков, плавало нечто новое — не паника даже, а глубокое, экзистенциальное смятение учёного, столкнувшегося с явлением, для которого в его картине мира просто не было места. Все его теории, все его расчёты оказались детскими каракулями на краю пропасти. Согласен, — выдавил он. — Приоритет номер один — немедленное объединение группы и обмен всей полученной информацией. Уровень потенциальной угрозы… — он замолчал, подбирая слово, и нашел его, — …пересмотрен. Категорически пересмотрен. В сторону критического и, возможно, неконтролируемого.

Элиас, тем временем, завершил свой внешний обход. С холодной точностью он сделал необходимые замеры шагами, с помощью импровизированного отвеса из нитки и грузика (который он всегда носил с собой) оценил уклоны, зарисовал в блокноте расположение карнизов и окон. Его расчёты подтвердились: восточное крыло действительно имело аномально толстые, почти крепостные стены, и фундамент под ним был массивнее, с явными признаками более древней кладки в основании. Возвращаясь в дом через полуразрушенную дверь в старом оранжерейном флигеле, он уже выстраивал в уме трёхмерную модель: «Если внешняя стена здесь толще на Х сантиметров, а внутренняя планировка показывает комнату шириной Y, значит, между ними существует пространство шириной Z. Оно не указано на планах. Оно скрыто». Его ум работал четко, как швейцарский механизм, отсекая эмоции, оставляя только факты и логические цепочки. Библиотека была следующим логичным пунктом. Если девушки занимались «исследованием», то там они и должны были быть. И там могли быть старые планы, книги по архитектуре, что-то, что подтвердит или опровергнет его догадки.

Он приближался к двери по восточному коридору, когда его острый слух уловил приглушённые голоса из-за дубовых створок. среди них — тот самый, бархатный, гипнотический баритон Финна. Элиас мгновенно замер, слившись с тенью глубокой арочной ниши, где стояла пыльная ваза. Он понял, что это была дверь библиотеки, куда собирались пойти девушки.

Его аналитический ум просканировал ситуацию со скоростью компьютера: закрытая дверь. Хозяин внутри с тремя девушками. Изолированное пространство. Высокий риск. Вход — неоправданная опасность для группы и для миссии по сбору данных. Он стал наблюдателем. Идеальным, невидимым свидетелем. Он видел, как дверь открылась, и вышел Финн с пустым серебряным подносом. Видел его безупречную, невозмутимую спину, скрывающуюся в глубине коридора. Видел, что дверь осталась приоткрытой. Слышал, как его шаги затихли. Логика подсказывала: угроза удалилась, можно входить, оценить обстановку, оказать помощь, если потребуется, собрать данные.

Но что-то внутри Элиаса — не интуиция, которую он презирал как ненаучный домысел, а тот самый внутренний алгоритм, ищущий «несоответствия», — дал сбой. Сигнал ошибки. Хозяин ушёл. Но оставил дверь открытой. Почему? Небрежность? В безупречном мистере Финне? Невероятно. Он знал, что внутри никого, кто мог бы ему помешать? Возможно. Или… он знал, что внутри уже ничего значимого не осталось? Или, что было хуже всего, он оставил дверь открытой намеренно, как часть какого-то плана, следующего шага в игре, правила которой Элиас ещё не понял?

Стоя в тени, Элиас почувствовал, как по его спине, всегда прямой и контролируемой, пробежала не просто дрожь — целая серия ледяных разрядов. Это был не страх в обычном смысле. Это был сбой в системе. «Ошибка 404: Объяснение не найдено». Его разум, этот идеальный инструмент, вдруг отказался выдавать рациональное, наиболее вероятное объяснение происходящего. Перед ним была задача со слишком многими неизвестными. И эта неизвестность была… пугающей. Не эмоционально, а системно. Как для компьютера, столкнувшегося с вирусом, ломающим его базовый код.

Он стоял, вцепившись длинными, тонкими пальцами в шершавый камень ниши, и наблюдал, как из библиотеки выходят сначала Миранда, ведущая под руку шатающуюся, почти невменяемую Имоджен, затем — Хлоя с пустым, отсутствующим взглядом, в котором не осталось и следа её привычного азарта. Они были живы. Физически невредимы. Они уходили.

Ситуация, по всем внешним параметрам, разрешилась благополучно.

И тогда на Элиаса нахлынула Паника. Не истеричная, не кричащая. Тихая, леденящая, всепоглощающая. Та самая, что возникает не от внешней угрозы, а от внутреннего коллапса, когда все факты собраны, все переменные учтены, а уравнение всё равно не сходится. Ответа нет. Он был беспомощен. Не как человек, а как учёный. Он был наблюдателем. А наблюдатель, по определению, не может вмешаться, не исказив картины. Он мог только фиксировать. И эта беспомощность была для него страшнее любой воображаемой твари в тёмном коридоре. Он начал рационализировать, отчаянно пытаясь загнать этот ледяной ужас обратно в логические рамки, вернуть контроль: «Это адреналиновая реакция на ситуацию неопределённости высокой степени. Эмоциональный ответ на потенциальную, но не реализовавшуюся угрозу для членов группы. Выброс кортизола. Нужно стабилизировать состояние. Дыхательное упражнение 4-7-8. Считать. Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Нужно действовать. Найти Кая и Лео. Сопоставить их данные с моими. Восстановить целостность модели».

Он заставил себя сделать глубокий, дрожащий вдох, потом выдох. Его пальцы, побелевшие от напряжения, медленно разжали камень. Он должен был двигаться. Войти в библиотеку, пока там никого нет. Осмотреть. Найти улики. Или… последовать за девушками, убедиться, что они добрались до безопасности. Решение, решение! Его ум, обычно ясный, метался между двумя вариантами, теряя эффективность.

Но он опоздал. Пока он боролся с внутренним кризисом, из противоположного конца холла, из мрачного зева восточного коридора, вышли двое. Кай и Лео. Они были не просто бледны — они выглядели так, будто только что вышли из могилы. Кай шёл впереди, его осанка, всегда развязная, была сгорбленной, взгляд — диким, метающимся, выискивающим в полумраке зала хоть кого-то знакомого. Лео шёл за ним, прижимая планшет к груди обеими руками, как священную реликвию или единственный щит от реальности. Его походка была неестественно прямой, скованной, лицо — маской шока.