Взлётная полоса сердца

Ни пилотесса, нистюардесса… Мне хотелось пойти дальше. Выше. Но в то же время оставаться наземле…

Когда я сообщила папе отом, что хочу стать авиадиспетчером, мне на минуту показалось, что онразочарован – что он ждал меня на борту самолёта в качестве бортпроводницы,например. Но потом он сказал, что моё желание превзошло даже самые смелые егомечты. И началась работа. Над собой, над будущим.

И сегодня должен был состояться мой дебют. Первый раз я будунастоящим голосом вышки. А у меня как назло болит голова, и мысли забитыкакой-то ерундой! Которую ночь подряд снится таинственный незнакомец, которыйспасает меня, протягивая мне руку, пытается о чём-то поговорить, но япросыпаюсь быстрее, чем слышу его голос…

– Доченька, ты совсемне притронулась к еде, – из глубоких и далёких мыслей меня вывел голос мамы.Заботливый и спокойный. – У тебя сложный день. Тебе обязательно нужно поесть.Или хотя бы выпей кофе!

– Думаешь, кофепоможет? – хмыкнула я, растирая виски. Кофе я пила редко, отдавая предпочтениечаю с мятой.

– Если бы не кофе, тотебя бы вообще, возможно, не было, – мама многозначительно улыбнулась. А явспомнила, что она говорила мне – они познакомились с папой благодаря чашкекофе. Может быть, и меня ждёт что-то интересное, если я выпью кофе вместо чая?

** ** **

Первый рабочий деньмгновенно заставил забыть меня о том, что у меня что-то болит. Да что там боль!Я боялась даже моргнуть. Мониторы диспетчерской я видела в своей жизни ужемного раз, но одно дело – теория и тренировка, другое – настоящая работа,требующая сосредоточенности. Следить за точками, за которыми скрывались жизнисотен людей, это что-то настолько же волнующее, насколько страшное. И вот доконца моей первой смены оставалось всего лишь несколько минут – тренировочныйборт папы и Леона успешно приземлился под моим руководством, и я была спокойна– смогла. Но внезапно – посторонний сигнал. Что-то пошло не так.

Чёрт! Четыре-два-два!Это же Леон… Но почему его самолёт отправляется не на стоянку?

– Четыре-два-два! –испуганно проговорила я. – Вернитесь на маршрут! Подтвердите местоположение.

Что происходит?

Холодный пот прошибменя насквозь. И почему именно в мою смену!

– Проверка системы, –раздался насмешливый голос, который я сразу же узнала.

– Борт четыре-два-два,немедленно возвращайтесь на стоянку, – стиснув зубы, процедила я.

– Вернусь я, вернусь, –снова насмешливый тон. – Решил проверить тебя на бдительность.

Тебя?

Это было не простоошибкой. Это было грубое нарушение. Опасное. И главное – оскорбительное. Онрешил проверить меня, зная, кто сегодня по ту сторону ведёт самолёт. Будто моякомпетентность была для него шуткой.

– У вас есть ровно двеминуты, – я фамильярничать не собиралась. – Иначе я вызываю службубезопасности, – холодно произнесла я. – Дальнейшее пребывание на бортучетыре-два-два признаётся несанкционированным.

– Да Бога ради, –хмыкнул Леон. – Марк всё знает.

Я отключила звук, сняланаушники и откинулась на спинку кресла. Головная боль, которая только-только сталаотпускать, вернулась с новой силой. Руки дрожали от злости. Леон не толькоиспортил мой первый рабочий день, он в очередной раз вывел меня из себя!

Я взяла куртку и вышлаиз вышки, спустившись по лестнице. Издалека увидела его – он шёл, засунув рукив карманы. На лице – ни одной эмоции. Русые волосы слегка растрепаны. Ядвинулась ему навстречу и поравнявшись с ним, выпалила:

– Ты что, издеваешься?

Ни слов приветствия, ниэлементарной вежливости. Мне было не до этого.

Леон поднял на менявзгляд, и я только сейчас заметила, что в его тёмно-карих глазах с золотымиискорками читалась усталость. Не дерзость.

– Я проверял систему, –равнодушно пожал он плечами.

– Систему? – неотставала я. – А мне, кажется, что ты проверял меня.

– И что? – он даже неотрицал. – Не выдержала?

– Выдержала, – свызовом ответила ему я. – А вот ты? Ты считаешь, что ты пилот? Ошибаешься. Тыактёр. Пытаешься строить из себя героя, а на деле не можешь признаться дажесамому себе.

– Признаться вчём, Вольфманн?

Я сжала кулаки. Терпетьне могла, когда он называл меня по фамилии!

– Признаться в том, чтоты терпеть не можешь полёты!

Слова вырвались слишкомбыстро… Но я была уверена, что то, что хотел мне показать Леон два дня назад,было прямым тому доказательством. Хотя с тех пор Леон ни разу не заикнулся онашей поездке, но у меня она так и не выходила из головы.

Леон резко шагнулвперёд, максимально сокращая между нами расстояние. Я почувствовала напряжениеот его внезапной близости.

– А ты, мисс идеал? Ктоты? Человек или голос, который не допускает ошибок?

Я инстинктивно сделалашаг назад, его нахождение в тревожной от меня близости нервировало.

– По крайней мере, я неиграю с безопасностью ради собственного удовольствия, – отчеканила я.

– Что ты от меняхочешь? – устало спросил он.

– Ничего, – покачала яголовой. – Но…

– Что здесь происходит?

Отец появился словно изниоткуда, одним своим вопросом заставив нас обоих обратить свои взгляды на него.

– Твой стажёрпренебрегает правилами безопасности, пользуясь тем, что он – наследникавиакомпании.

– Каролина! – осадилменя отец строгим голосом. – Это не твоё дело. Позволь мне самостоятельно разобратьсяв этой ситуации. Ты выполнила работу идеально – можешь ехать домой. Не забудьпро вечерний ужин, – отец повернулся к Леону. – А ты идёшь со мной. Ижелательно быстрее.

Леон кивнул и, даже непосмотрев на меня, пошёл вслед за моим отцом, лишь легонько задев меня плечом.

И откуда это странноеощущение? Сейчас я всем сердцем ненавидела этого придурка, который вообразилсебя звездой. Но теперь к ненависти прибавилось любопытство. Леон точно что-тоскрывал. Но что именно? И главное – зачем? Ведь у него есть всё, перед нимоткрыты все двери. Что может быть не так?

Глава 4. Леон

Возвращаясь домой, яуже знал – скандала не избежать. Вряд ли Марк промолчит и не расскажет своемулучшему другу о том, что его сын ведёт себя как… А как кто? Как человек,который уже не знает, как именно достучаться до своих родителей? Как сделатьтак, чтобы они услышали?

– ЛЕОН! – раздалсяголос отца, едва ли я переступил порог своего дома.

Что ж. Услышали. Тольковряд ли то, что я хотел донести.

– Я дома! – отозвалсяя.

– БЫСТРО ЗАЙДИ В МОЙКАБИНЕТ!

Можно подумать, у менябыл какой-то другой вариант. Постучав в дверь и не услышав приглашения, яповернул ручку и тут же оказался в помещении, в котором бывал крайне редко. Этобыло место уединения отца – обычно он погружался в работу, не разрешая входитьникому – даже маме. Минимализм убранства поражал – компьютерный стол, небольшойстеллаж и мягкое кресло. Зато стены были увешаны схемами, графиками, диаграммами…Везде самолёты – фотографии, сделанные снаружи, изнутри. Схемы салонов,двигателей.

– Ты изучаешь эти стеныдля того, чтобы отвлечь меня? Или сделать вид, что ничего не произошло?

– Вариант – язасмотрелся – ты не рассматриваешь? Обязательно нужно поддеть и напомнить мне отом, какой я отвратительный сын?

– Леон, – отец развернул кресло и посмотрел на меня.В его взгляде читалось огромное сожаление и разочарование.

– Отец, – кивнул я. –Ты хотел обсудить то, что случилось сегодня в полёте?

– Не совсем, – покачалон головой и встал, отвернувшись к окну. – Я хотел поговорить о том, чтослучилось после полёта.

– Сути это не меняет, –ухмыльнулся я, пользуясь тем, что он меня не видит.

– Сути, возможно, неменяет, – просто отозвался он. – Но ты не хочешь объяснить мне – чтопроисходит? Не как руководителю авиакомпании, а как своему отцу.

Я закатил глаза.

– Кажется, я много раз пыталсясказать тебе о том, что происходит. Но ты меня не услышал.

– Если ты о том, что тыне хочешь быть пилотом, то я миллион раз говорил, что...

– Зачем ты позвал меняк себе в кабинет, если вновь не собираешься меня слушать?

– Леон! – повысил голосотец. – Этот вопрос не обсуждается. Я приложил столько усилий для того, чтобы утебя было прекрасное будущее, а ты плюёшь на всё в угоду своим прихотям.

– Прихотям? – тихопереспросил я. – Ты хотя бы один раз узнал, что скрывается за словом «прихоть»?Или ты настолько погряз в своей любви к авиакомпании, что совершенно забыл отом, что такое любовь к людям?

– Леон, предупреждаю…

– Да сколько можнопредупреждать! – отмахнулся я, делая несколько шагов к двери. – Я не хочуразговаривать. Не хочу слышать от тебя одно и то же. Я сдал вылет на «отлично».Можешь продолжать мной гордиться. Ведь для тебя это – главное?

Развернувшись спиной, язамер на мгновение, а потом решительно вышел за дверь. В спину раздалось: «Не забудь про ужин с Марком и его семьей!».

Конечно. Марк и егосемья. То мы к ним, то они к нам… И обязательно должна присутствовать вся семьябез исключения. Громко хлопнув дверью своей комнаты, я со злостью пнул стоящийпередо мной стул. Всё раздражало. И моя семья, и семья Марка. И даже я сам себяраздражал, потому что так и не набрался смелости рассказать отцу правду. А необщаться загадками.

** ** **

В дверь комнатыпостучали, и я вздрогнул, резко захлопывая крышку ноутбука – в нём была вся мояжизнь. Тайная и скрытая от посторонних глаз.

– Войдите, – отозвалсяя.

– Я на секунду, – моймладший брат повернул ручку двери, юркнув внутрь.

– Хоть на две, –буркнул я, отворачиваясь.

Общение с младшим братому меня складывалось лучше, чем с остальными членами семьи. Но был один фактор,который выводил меня из себя. Ему позволили заниматься тем, чем он хотел. А мне– нет. Его выбор не оспаривался – он выбрал сферу IT. Престижно, полезно, важно иинтересно. А мне досталась неподъёмная ноша наследника авиакомпании – потомучто больше было некому. Вот только наследием для отца было не управлениеавиакомпанией, а полёты. Только полёты.

– Ты спустишься кужину?

Чёрт! Я опять отвлёксяна свои мысли и забыл, что мой брат здесь.

– А у меня естьварианты? Думаешь, отец разрешит мне просидеть в своей комнате весь вечер?

– Придёт Каролина, –неоднозначно повёл плечом Роберт, а я прищурился.

Внешне Роберт был оченьпохож на меня, только чуть ниже ростом. Те же карие глаза, те же светло-русыеволосы. Но вот взгляд и эмоции… Роберт не умел прятать ни то, ни другое. Еслиему что-то нравилось, считать по его лицу это было элементарно. Если злился –тоже. У меня же на лице была вечная ухмылка, по которой даже я сам не могпонять, что именно я чувствую.

– Конечно, придёт, –выдавил я из себя. – Она ни за что не пропустит очередного повода доказатьвсем, что она лучшая. И что превзошла меня. Это тянется с самого детства.

– По-моему, ты слишкомвысокого мнения о себе, – пожал плечами брат. – Каролина хорошая девчонка.Странно, что ты этого не видишь.

Ну да. Точно. Он неумеет скрывать свои эмоции. Нравится что ли она ему? Да как она вообще можеткому-то нравиться? Нет, внешне, бесспорно, она была красивой. Но характер… Я сраннего детства знал, что не смогу с ней подружиться, но родители упорносталкивали нас вместе: «Поделись с Каролиной игрушкой», «Угости Каролинупеченьем», «Помоги Каролине»… Из печенья и игрушек мы выросли, и делиться сталинаши родители – успехами и достижениями. Вот только моих успехов никто невидел, потому что не хотел видеть!

Я снова злился.

Стукнул кулаком постене. Опять накатило чувство несправедливости. Брат молча покачал головой, апотом бросил мне: «спускайся» и вышелиз комнаты. Зачем приходил – непонятно. Чего хотел – тоже.

Я достал чистуюфутболку, переоделся, выпрямил спину – знал, что сейчас будут критиковать, иотправился вслед за братом.

Марк с женой уже сиделиза столом, увлеченно беседуя о чём-то с моей мамой. Отец и Каролина явнообсуждали то, что произошло сегодня – едва ли завидев меня, они оба замолчали.

– Рад, что ты решилпоприсутствовать на ужине, – он кивнул мне.

Каролина молча поджалагубы и не поздоровалась. Впрочем, не очень-то и хотелось. Тем более, что мывиделись с ней с утра.

Я уселся на свободныйстул – чётко напротив этой девчонки.

– А где…

– Тут, – мгновенноуслышал я голос брата, который сразу же занял место рядом с Каролиной. Странно.Откуда возник столь внезапный интерес?

– Ты сегодня молодец, –внезапно произнесла моя мама слова, которые, конечно, предназначались не мне. –Ты не только выполнила свою работу, но и успешно справилась с нарушением. Инарушителем.

Мама перевела взгляд наменя – немного хитрый, но всё же мягкий. Намного мягче, чем взгляд отца.

– Это было ненарушение. Это была проверка, – возразил я невозмутимо. – Я проверял систему.

– Ты проверял человека,– уверенно откликнулась Каролина, смело посмотрев в мои глаза.

И тут меня как будтонакрыло. Не волной. А внезапными воспоминаниями.

Нашшуточный детский поцелуй.

Еёпальцы на моей щеке – два года назад, когда я внезапно попал в больницу своспалением лёгких. А она пришла меня навестить и просидела в моей палате всюночь.

Еёнепоколебимость даже в те моменты, когда я отчаянно ей дерзил.

Еёголос в вышке.

И теперь этот взгляд.

Прямой. Без страха ибез маски. Как выстрел.

Глаза – как пистолеты.

Прицел – и точно всердце. Я задохнулся от собственных чувств. Эта девчонка… Она создана, чтобыраздражать меня, выводить из себя. И уж точно не создана для того, чтобы я такпристально её изучал, чувствуя, как выстрел попадает точно в цель.

– Ты успешно прошлапроверку, – бросил я как можно более равнодушно, отводя взгляд и стараясьотвлечься от назойливых ненужных мыслей.

– Дети, пожалуйста,прекратите препираться, – устало попросил Марк, не смотря ни на кого. – Леон,оставь мою дочь в покое.

– Я и не трогал твоюдочь, – отрезал я немного грубее, чемдолжен был. И чем мог себе позволить.

Стало тихо, слишкомтихо для того, чтобы заглушить собственные мысли.

– Как тебе работа ввышке? – голос брата прозвучал издалека, но, кажется, успешно разрядилобстановку, которая словно бетонная плита едва не придавила нас к полу.

– Интересно, – Каролинаискренне улыбнулась, поворачиваясь к Роберту. – Но довольно сложно.

– Особенно, когдачто-то идёт не по плану? – брат тоже улыбался, и их улыбки с каждой секундойраздражали всё больше.

– Да, работа не излёгких. Максимальная концентрация без права на ошибку. Но я успешно справляюсь.

– Не сомневаюсь. Но струдом представляю, как можно сосредоточиться на всех этих мониторах, мигающихточках…

– А ты бывал в вышке? –с любопытством спросила она.

– Нет, – Роберт покачалголовой. – Но бываю в техническом центре. Мы с отцом занимаемся разработкойпрограммой для отслеживания авиационных помех над аэропортом. В скором временипланируем протестировать её и посмотреть, можно ли внедрить её на постояннойоснове.

– Ты серьёзно?

– Конечно! – кивнул он.– Разве можно о таком шутить?

– Это всё меняет! Этоже… – Каролина на секунду замолчала. – Это может помочь – порой один бортмешает другому, создавая помехи, бывают кратковременные потери связи. Было бынеплохо, если бы это можно было исправить.

– Хочешь – проверим,возможно ли это?

– Сейчас? – её глазауже горели огнём.

– Конечно. Я же сынТома Нойманна – двери в аэропорт открыты передо мной в любое время суток.

– Я бы не был такуверен, – буркнул отец, протягивая Роберту ключи. – Пожалуйста, без фокусов. Ипомни – пока комиссия не дала добро на внедрение программы – никаких глупостей.

– Я же не твой старшийсын, – он подмигнул мне и, взяв Каролину за руку, извинился.

А спустя секунду их ужене было с нами на ужине.

А во мне уже увереннозарождалось два чувства.

Чувствонесправедливости – отец с удовольствием принимал участие в проекте Роберта, ноабсолютно не интересовался тем, что делал я.

И чувство ревности. Точувство, на которое я не имел никакого права.

И как теперь от негоизбавиться – я не имел ни малейшего понятия.

Глава 5. Каролина

Совмещать учёбу иработу оказалось труднее, чем мне представлялось. С того момента, как Леон испортилмой рабочий день, всё разладилось. Я постоянно дёргалась, нервничала, переживаяза то, что снова что-то пойдёт не так. Что кто-то помешает мне и моей работе.Любой звук в наушниках, любое движение на мониторе вызвало приступ паники. Вкакой-то момент я даже начала сомневаться в том, что выбрала верный путь. Авиадиспетчер– это не просто слово, это целая жизнь, заключенная в одном человеке. Да какаяжизнь! Сотни, тысячи… Миллионы жизней! Одно неверное решение, одно лишнее движение…

Нет, даже думать обэтом не хотелось. Каждый раз по спине пробегала дрожь, стоило кому-тозаикнуться о том, что может случиться… Я сразу же вспоминала всё то, чтоудалось выяснить о той страшной авиакатастрофе, унесший жизни более стапассажиров и сохранившей жизнь моему отцу. Ошибка диспетчера, помехи внавигации… Было очень много «но». И много сломанных жизней.

Лишь слегкаприкоснувшись к этому миру, я уже повесила на свои плечи тяжеленный грузответственности.

Нельзя опаздывать.

Нельзя отвлекаться.

Нельзя думать о ерунде.

Нельзя…

Нельзя…

Сотни нельзя.

И каждое громчепредыдущего. Поэтому я и полюбила тишину – ту самую, в которой находилась в темоменты, когда погружалась в чертежи и схемы, в учебники метеорологии. Нотишина на работе не была покоем. Она была предупреждением. Знаком. И чаще всегонедобрым.

– Семь-два-два,подтверждаю заход на полосу два-семь, ветер попутный, три узла, – отчеканила я,как и было положено.

– Принято, – сухо икратко.

И больше ничего вголосе Леона я не услышала. Ни «спасибо», ни привычных колкостей, ни ленивойинтонации. Ничего, кроме «принято». Как будто он не знал, кто сидит по другуюсторону микрофона. Как будто мы не знали друг друга. Как будто не было ничего.

Хотя, возможно, лучшебы мы и не были знакомы… Было бы намного проще не знать, кто конкретно толькочто посадил самолёт. Отец, а рядом с ним – кто-то ещё. «Кто-то ещё» без имени.Почему меня стало задевать равнодушие Леона? Точнее, почему я вообще обращалавнимание на то, что он делает или не делает? В глубине души я будто бы бояласьочередной его проверки – той, с которой я не справлюсь.

– Каролина, смена!

Смена, точно! Ясудорожно кивнула. А потом взяла журнал и записала в нём полёт Леона. Он селштатно – плавно, без рывков. Я не могла это не отметить, хотя и была всего лишьстажёром. А он – всего лишь курсантом. Но я знала, что те, кто поднимают ввоздух самолёт, они другие. Как бы ни старались они показать обратное… На землеты человек. В небе – ты чей-то ангел. И нужно беречь свои крылья.

Я вышла на перерыв –кофе, сэндвич и прекрасные пять минут у окна. Я бросила взгляд вниз и тут жезаметила его. Он стоял один, глядя куда-то вдаль. В одной руке сигарета –удивительно, я даже не знала, что он курит. В другой он держат какую-тобумажку. Разглядеть, что именно было на ней, я не могла. Несколько минут янаблюдала за ним – молча стоявшим, сжавшим плечи, будто бы он защищался отвсего мира. А потом ноги сами понесли меня вниз. Возможно, это было первойошибкой… А, возможно, шагом в моё будущее, но уже спустя несколько секунд я стояларядом с Леоном, чувствуя себя слегка неуверенно.

– Ты сегодня непроверял систему? – зачем-то спросилая.

Леон спокойно обернулся,окинув меня равнодушным взглядом:

– Нет, решил дать тебепередохнуть.

Ответил без вызова вголосе.

– Спасибо и на этом.Безумная щедрость с твоей стороны.

Он пожал плечами ипромолчал. Но взгляда не отвёл. Я почувствовала, как внутри всё сжимается оттого, насколько пристально он меня изучал. Словно видел впервые.

– Это не сарказм, –заметил он. – Серьёзно. Я же не могу постоянно заставлять тебя нервничать. Тыкуришь?

Он перевёл тему внезапно,и я даже растерялась от такого вопроса.

– Что? Нет! Это вредно.Я вообще не понимаю, как ты можешь курить. Ты же пилот! Здоровье у вас превышевсего.

– Здоровье всегдапревыше всего. Твой отец тоже курит, – ухмыльнулся он, – и это не помешалостать ему лучшим.

– Мой отец не курит! – поспешновозразила я.

– При тебе – нет, –отозвался Леон.

Я начала переминаться сноги на ногу, понимая, что начинаю нервничать только лишь от его присутствия.

– Ты злишься.

Чёрт! Да! Только я незнала, на кого больше – на него за то, что говорит со мной таким тоном, или насебя, за то, что слушаю его и никуда не ухожу.

– Не злюсь, – покачалая головой. – Но я тебя не понимаю. То ты грубишь, то молчишь. То смотришь так,как будто знаешь про меня всё.

– Не знаю, – отозвалсяон. – Но многое вижу.

– И что, например?

Хотелось прикусить себеязык! Зачем я вообще с ним разговаривала? Он же провоцировал меня и наслаждалсямоими попытками заполучить его внимание. Каждым словом он пытался доказать мне,что он выше. Лучше. И это начинало сводить с ума. Но что хуже всего – этоначинало мне нравиться.

– Вижу, что ты боишься,– он выбросил сигарету в урну и тут же положил в рот пластинку жвачки. Смесьзапахов табака и мяты мгновенно ударила в нос, от чего мне почему-то сталонеловко. Леон приближался, сокращая между нами расстояние.

– И чего же я боюсь? –попыталась смотреть ему в глаза. Красивые глаза. У его брата были глаза такогоже цвета, только они были мягче… А сейчас этот колючий уверенный в себе взглядпрожигал во мне дыру, а смешанные запахи его парфюма, сигарет и мяты кружилиголову, не оставляя сомнений – от этого человека лучше держаться подальше.

Подальше.Или поближе?

– Ты боишься совершитьошибку. Потерять контроль. Быть не такой, какой тебя видят окружающие.

Я замерла, потому чтоЛеон надавил на больное место. И не просто надавил, а буквально расковырял егоострым ножом. Нужно было возразить ему, попытаться защитить себя. Что-тосказать. Но вместо этого я опустила голову, внимательно изучая свои ноги. Илиего ноги. А потом я почувствовала его холодные пальцы на своём подбородке,которые слегка приподняли мою голову вверх, вновь заставляя смотреть в егоглаза.

– А ты? – тихим отнахлынувших эмоций голосом перевела я тему. – Почему ты боишься признаться втом, что не хочешь летать?

К моему удивлению, Леонне съязвил, а молча посмотрел на небо, тяжело вздохнул и ответил мне. Кажется,вполне искренне. И от этой искренности я задохнулась, потому что, как именно нанеё реагировать, не поняла.

– Я не боюсь. Я… устал.От того, что все видят во мне то, чего нет.

Его голос был тихим,немного потерянным в шуме аэропорта, но каждое произнесенное слово потихонькуразбивало сердце. В этот момент не хотелось отвечать колкостью. Впервые на моейпамяти Леон вёл себя так по-настоящему. Не притворялся, не бросал вызов и непрятался за сарказмом. Я не до конца понимала, о чём он говорит, но былауверена в одном – есть что-то очень важное для него. То, что, по его мнению, непримут его близкие.

– А ты пробовалпоказать им то, что в тебе есть? Не язвить и не быть невыносимым. Может быть, еслиты поговоришь с отцом и объяснишь ему свои чувства, он поймёт?

– Думаешь? – горькоусмехнулся Леон. – Посмотри вот на тот самолёт, – он показал рукой в сторонустоящего на стоянке боинга. – Знаешь, как смотрит на него твой отец?

Я покачала головой, но непотому что не знала, а потому что слова застряли в горле, а язык прилип к нёбу,лишая меня возможности ответить.

– Как обычно смотрят нато, что любят больше всего на свете. А знаешь, как смотрит на него мой отец?

Я снова покачалаголовой, чувствуя себя неловко.

– Как обычно смотрят насвоих детей. С заботой и нежностью. Вот только на меня он так никогда несмотрел. И я уже не верю, что однажды посмотрит.

Слова ударили больнеехлыста. Не потому что были тяжёлыми, а потому что были правдивыми. А правдазачастую причиняет намного больше боли, чем ложь.

– А во что ты веришь? –спросила я ещё тише, как будто бы боялась, что нас кто-нибудь услышит. – В тезаброшенные здания, про которые так ничего мне и не рассказал?

Я всё-таки вернула себедар речи и рискнула задать вопрос, который крутился на языке.

Леон хмыкнул и достализ кармана тот самый листок, который я видела из окна.

– Я верю в это, – онпротянул мне смятую бумажку, которую я дрожащими руками развернула.

Наверху надпись – проект«NEST».Чуть ниже – небольшие схемы. Чертежи. И ничего понятного в этих закорючках.

– Что это?

– Это то, чем я живу, –просто пожал он плечами. – То, что я пытаюсь воплотить в жизнь. Это проект, надкоторым я работал долгие годы. Сейчас я немного доработал идею.

Я обратила внимание нато, что его руки слегка дрожали – от волнения или от того, что он пыталсясказать мне о чём-то важном?