Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Дариан к тому времени успел закончить с зайцами и развести огонь в уличной печке. В её устье уже стоял мой вычищенный котелок с водой, а сам он сидел на завалинке и правил кинжал на плоском камне.

— Судя по лицу, торговля не задалась, – заметил он, когда я молча опустилась на завалинку рядом с ним.

— Мне дали три дня, чтобы убраться, – ответила я. – Нам обоим. Староста сказал, что дом общинный, а общество чужаков не жалует. А когда я предложила ему медь, он спросил, откуда у бродяжки деньги.

Дариан провёл лезвием по камню ещё несколько раз, прежде чем ответить.

— Я ведь предупреждал тебя ещё утром, – сказал он без всякого злорадства.

— Предупреждал, – согласилась я и вздохнула. – Только соли от этого больше не стало, а пресная зайчатина – удовольствие для очень голодного человека.

Он отложил кинжал, порылся в дорожной сумке и бросил мне на колени маленький кожаный мешочек, туго перетянутый шнурком.

— Здесь немного, но на похлёбку хватит.

Я развязала шнурок и заглянула внутрь. Там была крупная серая соль, а среди её кристаллов поблёскивали чёрные горошины перца.

— Ты носишь с собой соль и перец?

— В дороге без соли никуда, – коротко ответил он.

Я не стала расспрашивать дальше, хотя заметила, что тиснение на мешочке было стёрто так старательно, что от рисунка остался лишь неясный край какого-то герба. Простые путники не носят с собой перец, и уж точно не стирают гербы со своих вещей. Но Дариан уважал мою тайну, и я решила отплатить ему тем же.

К похлёбке нужен был лук, и я отправилась на поиски по заросшему огороду. В дальнем углу, у самого забора, нашлись перья лука, разросшегося так густо, что его хватило бы на десяток котлов. Видимо, Ольда когда-то посадила его, а он год за годом сам себя пересевал. Рядом из травы торчала ажурная морковная ботва. Корни у одичавшей моркови были тонкими и бледными, но для похлёбки годились и такие. Я набрала полный подол и вернулась к печке, чувствуя себя настоящей добытчицей.

Кухонный нож, который я утром отчистила золой, всё ещё оставлял желать лучшего, но резал сносно. Я разложила на доске зайчатину и стала разбирать её на куски поменьше, а Дариан, который так и не ушёл с завалинки, внимательно следил за каждым моим движением.

— Мясо сразу в кипяток? – спросил он.

— В холодную воду, – ответила я, опуская куски в котелок. – Зайчатина постная и жёсткая, её нужно долго томить на малом огне. Если бросить сразу в кипяток, она так и останется жёсткой, сколько её потом ни вари.

— Кто тебя этому научил?

— Бабушка научила, она каждую осень готовила зайчатину.

— Твоя бабушка жила на границе? – Дариан чуть склонил голову набок, и я поняла, что вопрос задан не просто так.

— Моя бабушка жила в деревне, где зайцев было больше, чем кур, – уклончиво ответила я и тут же перевела разговор: – Подбросишь дров? Только немного, пусть закипает потихоньку.

Он поднялся и сделал, как я просила, а потом вернулся на своё место. Больше вопросов о бабушке он не задавал, но я чувствовала на себе его взгляд всё то время, пока снимала пену и резала морковь.

Похлёбка томилась до самых сумерек. За это время я успела вынести из кухни весь мусор, перемыть полки и выстроить на них уцелевшие горшки, а Дариан наколол дров на несколько дней вперёд и сложил их под навесом у стены. Мы почти не разговаривали, но это молчание больше не давило на меня. В нём было что-то спокойное и правильное, и мне нравилось слышать за стеной мерный стук его топора.

Когда солнце опустилось за лес, я выбрала на поле небольшую тыкву, очистила её от толстой кожуры и нарезала мякоть крупными кубиками. Дариан опять оказался рядом, едва я поднесла доску к котелку.

— Тыкву ты кладёшь последней, – сказал он, и в его голосе не было вопроса.

— Если положить её вместе с мясом, она разварится и превратится в кашу, – кивнула я. – Зайчатина томится часа два, а тыкве хватит четверти часа. Тогда кусочки останутся целыми, но станут мягкими и сладкими. Лук и морковь идут чуть раньше тыквы, травы вместе с ней, а соль в самом конце, иначе мясо задубеет.

Он ничего не ответил, но я видела, что он запоминает.

Я как раз бросила в котелок чабрец и мелко порубленные листья дикого чеснока, когда Дариан вдруг замер. Он не сказал ни слова, только чуть повернул голову в сторону огорода, и в следующее мгновение уже бесшумно скользнул за угол дома. Я так и осталась стоять у печки с ложкой в руке, прислушиваясь к сумеркам. Где-то за забором заскулила собака, в лопухах что-то зашуршало, потом раздался треск, возня и сердитый мальчишеский вопль:

— Пусти! Пусти, говорю, ирод!

Через минуту Дариан вернулся, держа за шиворот вырывающегося мальчишку лет десяти. Тот был худым до прозрачности, босым, в рубахе с чужого плеча, подвязанной верёвкой, и прижимал к груди маленькую тыкву с такой отчаянной решимостью, что было ясно: отнять её удастся только вместе с руками.

— Вот тебе и вор, – сказал Дариан, ставя мальчишку перед печкой, но не выпуская воротника.

— Отпусти его, – я шагнула вперёд. – Ты же видишь, он ещё ребёнок.

— Ребёнок, который таскает чужое добро.

— Тыквы не мои и не твои, – возразила я. – У них вообще больше нет хозяина, так что и красть их не у кого.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, а потом разжал пальцы. Мальчишка отскочил на шаг, но убегать не стал. Он переводил настороженный взгляд с меня на Дариана, а потом его глаза остановились на котелке, и он сглотнул так громко, что я услышала это даже сквозь треск огня.

— Как тебя зовут? – спросила я как можно мягче.

— Тимкой, – буркнул он, не отрывая взгляда от котелка. – Я не воровал, я для Пеструшки взял. Это коза тёткина. Её кормить нечем.

— Козы тыкву не пекут в углях, – заметил Дариан. – А у тебя в кармане огниво.

Тимка покраснел до самых ушей и прижал тыкву к себе ещё крепче.

— Ну и пеку, – с вызовом сказал он. – Ольда мне давала, когда тётка не видела. Говорила, тыква – это не только свиньям, если умеючи. Только тётка ругается, что я свиной корм таскаю, вот я и пеку в лесу, чтоб никто не видел.

Я заметила, как Дариан при упоминании Ольды чуть заметно отвёл взгляд в сторону, но тут же снова посмотрел на мальчишку, ничем себя не выдав.

— Значит, у вас тыкву только свиньям варят? – переспросила я.

— А то кому ещё, – Тимка пожал костлявыми плечами. – Только свиней ещё весной всех поели, так что и варить некому. А Ольдины тыквы никто не трогает. Говорят, Ольда ведьмой была, раз столько лет одна прожила и ни разу не хворала. Кто её тыкву съест, у того, говорят, живот скрутит.

— У тебя скрутило? – спросила я.

— Не-а, – он шмыгнул носом. – Но я-то её знал. Она добрая была.

Так вот почему поле стояло нетронутым. В голодной деревне никто не притронулся к тыквам, потому что их считали свиным кормом, да ещё и с ведьминого огорода. Я едва удержалась от смеха и тут же почувствовала, как к горлу подкатил ком: Тимка стоял передо мной босой, худой, с ссадинами на коленках, и единственный человек, который его здесь подкармливал, умер год назад.

— Знаешь что, Тимка, – сказала я, – тыкву свою можешь забрать, она твоя. Но сначала поешь с нами. У меня как раз похлёбка готова.

Мальчишка недоверчиво покосился на котелок, где среди золотистых кусочков тыквы виднелось мясо.

— Это что, похлёбка с тыквой?

— С тыквой и зайчатиной, – кивнула я. – Попробуешь, а потом расскажешь мне, правда ли у вас свиньи едят лучше людей.

Тимка хихикнул, но тут же нахмурился: видимо, вспомнил, что смеяться при чужаках не положено. Дариан молча принёс из дома третью миску и третью ложку, и я поняла, что он сделал это раньше, чем я успела попросить.

Мы расселись у печки прямо на завалинке. Похлёбка удалась: мясо стало мягким и отходило от косточек, тыква разомлела, но сохранила форму, а чабрец и дикий чеснок сделали бульон густым и душистым. Бабушка бы меня похвалила. Тимка сначала ел осторожно, явно ожидая подвоха, но потом перестал стесняться и заработал ложкой так, что я не успевала уследить. Он выскреб миску до блеска, облизал ложку и поднял на меня глаза, в которых читалась такая надежда, что у меня сжалось сердце.

— Хочешь добавки? – спросила я, уже потянувшись к котелку.

— А можно ещё немножко?

Вторую миску он ел медленнее, и с каждой ложкой его плечи опускались всё ниже, а лицо становилось мягче. Наконец он отставил миску, вздохнул и сказал с таким серьёзным видом, что Дариан едва заметно улыбнулся:

— Тётка Рафель такого в жизни не варила. Она вообще только репу варит, и то пустую.

— Тётка Рафель – это та, что с острым носом? – уточнила я, вспомнив женщин у колодца.

— Она самая. У ней своих шестеро, а тут ещё я. Батька мой на заработки ушёл и не вернулся, а мамки нету, – он сказал это просто и буднично и снова покосился на котелок. – А вы правда у нас жить будете?

— Староста дал нам три дня, чтобы мы ушли, – ответила я.

Тимка презрительно фыркнул.

— Староста всех гонит. Он и Ольду хотел выгнать, чтобы дом её себе забрать, только она его не боялась. А у самого амбары полные, он зерно в город возит, а нам говорит, что неурожай и всем надо затянуть пояса.

Я переглянулась с Дарианом, но он сидел с непроницаемым лицом.

— А почему у вас так боятся чужаков? – спросила я. – Мне сегодня ни в одном доме даже слова доброго не сказали.

Тимка поёрзал на завалинке и понизил голос.

— Из-за Яся. Это мельников сын. Летом к ним чужак тоже ночевать просился, а после ушёл в город и донёс Тёмным плащам, будто Ясь во сне с шаманами разговаривает. Они приехали ночью и забрали его. С тех пор никто его не видал. А мельничиха с тех пор не говорит ни с кем.

Над нами повисла тишина. Огонь в печке тихо потрескивал, где-то за лесом ухнула сова. Я посмотрела на Дариана и увидела, как его пальцы на колене сжались в кулак.

— Мне пора, – спохватился Тимка и вскочил на ноги. – Тётка ругаться будет, что я затемно шастаю.

— Подожди, – я поднялась следом. – Возьми с собой похлёбку для братьев и сестёр. У меня найдётся горшок с крышкой.

Мальчишка уставился на меня круглыми глазами, не веря своему счастью. Я сходила на кухню, выбрала самый крепкий из уцелевших горшков и наполнила его похлёбкой почти до краёв, а сверху плотно прикрыла крышкой. Тимка прижал горшок к груди обеими руками, а тыкву Дариан молча сунул ему под мышку.

— Горшок верну, – пообещал Тимка. – Честное слово, верну.

— Вернёшь, и я тебя снова накормлю, – улыбнулась я.

Он кивнул и побежал по тропинке к калитке, стараясь не расплескать ни капли. У самой калитки он обернулся и хотел что-то сказать, но передумал и исчез в сумерках.

Я долго смотрела ему вслед. Ещё утром эта деревня казалась мне глухой стеной, за которую невозможно пробиться. А потом пришёл голодный мальчишка, и миска горячей похлёбки за один вечер сделала то, чего не смогли ни мои улыбки, ни медные эстолы. Он рассказал мне про старосту, про Ольду, про мельникова сына и про то, почему здесь никто не трогает тыквы, и уходил отсюда уже не воришкой, а почти другом.

— Я знаю, что нам делать, – сказала я, повернувшись к Дариану.

— Нам с тобой? – он чуть приподнял бровь.

— Через три дня, когда староста придёт нас выгонять, здесь будет пир. Я накормлю всю деревню.

Дариан помолчал, глядя на огонь в устье печки.

— Людей, которые захлопывали перед тобой двери, – наконец сказал он.

— Людей, которые второй год голодают и боятся каждого чужака, – возразила я. – Тимка за две миски похлёбки рассказал мне больше, чем вся деревня за целый день. Пусть они сначала попробуют то, что я приготовлю, а потом решают, гнать меня или нет.

— Староста не придёт, а остальные побоятся пойти против его слова.

— Дети придут первыми, они уже завтра будут знать, что здесь кормят, – я невольно улыбнулась, представив себе Тимку, который прямо сейчас хвастается братьям и сёстрам. – А за детьми придут матери, потому что ни одна мать не отпустит своего ребёнка одного к ведьминому дому.

Дариан повернулся ко мне, и в свете огня я увидела, что уголок его губ дрогнул.

— И чем ты собираешься кормить всю деревню? Двумя оставшимися зайцами?

— Тыквами, – уверенно ответила я. – Их там целое поле. Я запеку в них мясо с овощами, бабушка делала так на праздники, только в печи. А здесь можно запечь в земле под костром, если правильно выкопать яму. Но мне нужно много мяса, гораздо больше, чем пара зайцев.

Пока я говорила, солнце окончательно скрылось, и с леса потянуло сырым холодом. Я поёжилась и обхватила себя руками, а Дариан, не говоря ни слова, поднялся, снял с себя плащ и накинул мне на плечи. Плащ был тяжёлым и ещё хранил тепло его тела, и я невольно закуталась в него до самого подбородка.

— В низине за мельницей кабаньи тропы, – сказал он, глядя куда-то в темноту за забором. – Если повезёт, за два дня добуду.

— Значит, ты поможешь? – я подняла на него глаза.

— Значит, дорога всё равно не просохнет раньше, чем через три дня, – ответил он и подбросил в печку полено. – А сидеть без дела я не привык.

Я спрятала улыбку в складках его плаща. Он мог сколько угодно говорить о дорогах и бродах, но я уже начинала понимать, что за его скупыми словами всегда скрывается что-то большее.

В дом мы вернулись, когда похлёбка в котелке совсем остыла. Я убрала её в погреб, чтобы утром разогреть на завтрак, а Дариан разжёг камин и снова расстелил одеяло на полу, хотя я ещё раз предложила поискать для него кровать наверху. Он только отмахнулся и сказал, что на полу ему спится лучше.

Я уснула почти сразу, едва голова коснулась подушки, но среди ночи проснулась от тихого шороха. Огонь в камине прогорел до углей, и в его красноватом свете я разглядела Дариана. Он сидел у очага, подтянув колени к груди, и смотрел на тлеющие поленья. Я уже хотела окликнуть его и спросить, почему он не спит, когда он заговорил сам, так тихо, что я едва различала слова:

— Прости меня, Ольда. Я пришёл слишком поздно.

Я затаила дыхание и закрыла глаза, притворившись спящей. Сердце стучало громко и часто, а в голове крутился один-единственный вопрос: кем была для него одинокая старуха, которую вся деревня считала ведьмой?

Глава 4

Когда я проснулась, Дариана в доме уже не было. Угли в камине были старательно присыпаны золой, а на полу у очага остались только сложенное одеяло и миска с ложкой, вымытые и перевёрнутые донышком вверх. Лук и колчан, которые накануне стояли у двери, исчезли вместе с хозяином, и я поняла, что он ушёл в низину за мельницей ещё затемно.

Я разогрела вчерашнюю похлёбку на уличной печке, позавтракала прямо на завалинке и, не теряя времени, отправилась на тыквенное поле. До прихода старосты оставалось два дня, и за эти два дня мне нужно было сделать столько, что от одной мысли об этом кружилась голова.

Я ходила между плетями, раздвигала мокрые лопухи и считала. Деревня была небольшой, дворов тридцать, может, чуть больше, и если в каждом жило хотя бы по четыре человека, то кормить предстояло больше сотни ртов. Самые крупные тыквы, в которые можно было бы уложить мясо, лук и морковь, я помечала, повязывая на плодоножку пучок травы. Таких набралось двенадцать, и каждая весила столько, что я едва могла её приподнять, не говоря уже о том, чтобы донести до дома.

Я как раз пыталась сдвинуть с места очередную тыкву, упираясь в неё обеими руками, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Так её не укатишь, она плетью держится. Сначала отломать надо.

У края поля стоял Тимка с вчерашним горшком в руках, начищенным до блеска. За его спиной жались ещё трое: веснушчатый мальчишка чуть помладше, девочка лет шести с двумя тощими косичками и совсем крошечная девчушка в рубашонке до пят, которая держалась за подол старшей сестры и смотрела на меня огромными серьёзными глазами.

— Я горшок принёс, как обещал, – сказал Тимка и протянул его мне. – А это Федька, Марыська и Устя. Они тоже хотели посмотреть на ведьмин огород.

— На огород или на похлёбку? – спросила я, принимая горшок.

Федька тут же покраснел, а Тимка ничуть не смутился.

— И на то, и на другое. Тётка вчера весь горшок нам разделила, а сама даже ложки не взяла. Сказала, что тыквой брезгует. Только потом я видел, как она его пальцем дочиста вытирала.

Я рассмеялась, и дети, переглянувшись, несмело заулыбались в ответ.

— Похлёбки сегодня не будет, – призналась я, и их лица тут же вытянулись. – Но если поможете мне, я напеку вам тыквы в углях, а вечером угощу кое-чем вкусным, чего вы точно никогда не пробовали.

— А чего делать надо? – деловито спросил Тимка.

— Мне нужно перенести вот эти тыквы к дому, – я показала на помеченные пучками травы плоды. – Все двенадцать.

Федька присвистнул, а Марыська недоверчиво оглядела ближайшую тыкву, которая была ей почти по пояс.

— Зачем тебе столько? – спросил Тимка. – Ты что, свиней заводить собралась?

— Я собралась устроить праздник, – ответила я. – Через два дня здесь будет пир на всю деревню, и в каждой тыкве будет запечено мясо с овощами.

Дети уставились на меня так, что мне стало неловко. Слово “пир” явно не вязалось у них ни с тыквами, ни с ведьминым домом, ни уж тем более с чужачкой, которую староста велел выгнать за три дня.

— Мамка ни в жисть не пойдёт, – наконец сказал Федька.

— А мы посмотрим, – подмигнула я.

Тыквы мы катили вчетвером, Устя только путалась под ногами и радостно визжала всякий раз, когда очередная тыква переваливалась через кочку. Тимка оказался прав: сначала приходилось долго возиться с толстыми, жёсткими плетями, которые не желали отпускать свои плоды. Ножом их было не взять, и я вспомнила о топоре, которым Дариан колол дрова. С топором дело пошло быстрее, но к тому времени, когда последняя тыква выстроилась у стены дома, солнце стояло уже высоко, а я взмокла насквозь. Дети же, напротив, раскраснелись от удовольствия и наперебой спорили, чья тыква самая большая.

Я выбрала тыкву поменьше, разрезала её пополам и, вычистив семечки, зарыла половинки в горячие угли уличной печки. Пока они пеклись, я разложила семечки на чистой тряпице и принялась отделять их от волокнистой мякоти.

— А это ты зачем? – Марыська присела рядом и с любопытством уставилась на белые, скользкие семечки.

— Это и есть то, чем я угощу вас вечером, – ответила я. – Хочешь помочь?

Она кивнула так энергично, что косички подпрыгнули, и мы вдвоём принялись за дело. Марыська оказалась самой старательной из всех: её тонкие пальчики ловко выбирали семечки, а потом она раскладывала их на тряпице ровными рядками, и рядки эти выходили такими аккуратными, что любо было посмотреть.

Пока мы возились с семечками, я расспрашивала детей о деревне, и они, перебивая друг друга, рассказывали обо всём на свете. О том, что у мельницы есть пруд, в котором водятся раки, только мельничиха никого туда не пускает с тех пор, как забрали её Яся. О том, что за огородами течёт речка, а у Глиняного яра берег такой скользкий, что Федька прошлым летом съехал по нему прямо в воду. О том, что староста держит в амбаре злого пса и запирает его на три замка. О том, что бабка Ольда пекла по праздникам пироги, и запах от них стоял на всю улицу.

— Глиняный яр, – повторила я. – А глина там хорошая? Липкая?

— Ещё какая, – с гордостью подтвердил Федька. – Мамка штаны потом три дня отстирывала.

Это была лучшая новость за утро. Без глины мой замысел мог провалиться: тыквы, зарытые в землю под костёр, сгорели бы снаружи раньше, чем пропеклись внутри. Бабушка рассказывала, что в старину птицу обмазывали глиной и запекали в углях, а когда глина твердела и трескалась, её снимали вместе с перьями. С тыквами должно было получиться не хуже. Если обмазать их толстым слоем глины, жар будет проникать внутрь медленно и равномерно, а мясо успеет протомиться в собственном соку.

Когда половинки тыквы пропеклись, я выложила их на доску и раздала детям по куску. Тимка, уже знавший, чего ожидать, принялся за еду без всяких колебаний. Федька и Марыська сначала долго нюхали и разглядывали свои куски, а потом осторожно откусили, и их лица вытянулись от удивления.

— Сладкая, – недоверчиво протянула Марыська. – А тётка говорит, тыква пресная и только для свиней.

— Тётка просто не умеет её готовить, – важно ответил за меня Тимка.

Я спрятала улыбку и протянула маленький кусочек Усте. Малышка взяла его обеими руками, откусила, распробовала и тут же потребовала ещё, протягивая ко мне пустые ладошки.

После обеда мы отправились к Глиняному яру. Дети шли впереди, показывая дорогу, а я тащила за ними два ведра и ржавую лопату, которую с утра отчистила песком и золой. Речка оказалась неширокой, но быстрой и прозрачной, с каменистым дном и ивами, низко склонившимися над водой. Глиняный яр начинался там, где берег круто поднимался вверх и обнажал рыжевато-серые пласты. Федька с разбегу прыгнул на скользкий склон, тут же съехал вниз и с хохотом шлёпнулся в мелкую воду у самого берега.

— Я ж говорил, что скользко! – крикнул он, поднимаясь и отряхиваясь.

Глина и правда оказалась отменной: жирной, пластичной и такой липкой, что лопата увязала в ней по самый черенок. Я наполнила оба ведра и попросила Тимку с Федькой помочь их донести, а сама прихватила охапку широких листьев лопуха, которые росли у самой воды. Листьями я собиралась обернуть тыквы перед тем, как обмазать глиной, чтобы потом её было проще снять.

Мы ходили к яру ещё дважды, и к концу дня у стены дома выросла внушительная куча глины, накрытая мокрой мешковиной, чтобы не пересохла. Дети перемазались с головы до пят, а Устя и вовсе уснула прямо на лопухах в тени, обняв маленькую тыковку. Я присела рядом с ней, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и окинула взглядом свои владения. Двенадцать тыкв, куча глины, ворох лопухов и одичавший огород, по которому носились трое чумазых ребятишек. Не так уж плохо для одного дня.

Солнце клонилось к лесу, когда я поставила на огонь в уличной печке старую чугунную сковороду, которую нашла утром на кухне и отчистила песком до блеска. Семечки на тряпице за день успели подсохнуть на солнце. Сырыми их жарить нельзя: на сковороде они не зажарятся, а распарятся в собственной влаге и станут резиновыми. Я высыпала их на раскалённое сухое дно, без капли жира. Они затрещали, запрыгали и начали понемногу темнеть, а я помешивала их деревянной лопаткой, не давая подгореть. Минут через десять, когда семечки стали золотистыми и начали лопаться с тихим щелчком, я посыпала их солью из мешочка Дариана, перемешала ещё раз и сняла сковороду с огня.

— Это и есть угощение? – разочарованно протянул Федька, заглядывая в сковороду. – Семечки?

— Попробуй сначала, а потом будешь кривиться, – сказала я и насыпала каждому по пригоршне.

Тимка первым сунул семечку в рот, разгрыз её вместе со шкуркой и задумчиво пожевал. Потом взял вторую, третью, и я увидела, как его брови медленно поползли вверх.

— Их можно и чистить, – подсказала я и показала, как разгрызть шкурку и достать зелёное ядрышко. – Но и со шкуркой тоже вкусно.

Через несколько минут от угощения остались одни шкурки, разбросанные по завалинке, а дети смотрели на сковороду с такой тоской, что я насыпала им ещё. Именно в этот момент калитка с грохотом распахнулась, и во двор влетела тётка Рафель.

Я узнала её сразу: острый нос, сжатые в нитку губы, платок, повязанный туго и аккуратно. В руках она держала хворостину и, судя по лицу, была готова пустить её в ход немедленно.

— Тимка! – завопила она на всю улицу. – Я так и знала, что ты опять у ведьминого дома ошиваешься! Мало того, что сам шастаешь, так ещё и моих сюда притащил! А ну живо домой, пока я вам всем уши не надрала!

Федька и Марыська бросились к ней, на ходу пряча за спиной горсти семечек, а Тимка остался сидеть на завалинке, упрямо выпятив подбородок.

— Мы не шастали, мы помогали, – буркнул он. – Тыквы катали и глину носили. А она нас кормила.

— Кормила, – прошипела тётка Рафель и перевела на меня взгляд, от которого у меня по спине побежали мурашки. – Свиным кормом детей кормила, да ещё и с ведьминого огорода. Ты бы, приблуда, своих нарожала и их бы чем хочешь кормила, а моих не трожь!

— Добрый вечер, – я поднялась ей навстречу и постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно и приветливо. – Простите, что задержала детей так поздно. Они очень помогли мне сегодня, и я не могла отпустить их голодными.

— Голодными, – эхом повторила она, и её острый нос, казалось, заострился ещё сильнее. – А тебе-то какая печаль, голодные они или нет? Ты себе думаешь, раз пришлая, так и законы тебе не писаны? Староста велел тебя гнать, и вся деревня так считает. А ты моих детей привадить решила, чтоб потом Тёмные плащи и на наш двор пришли?

— Я никого не собираюсь приваживать, – возразила я. – И Тёмные плащи сюда не придут, если никто их не позовёт.