Тыквенный поцелуй, или Попаданка в изгнании

Я осталась одна, и это было странно – словно всё то, что произошло накануне было всего лишь плодом моего воображения. Должно быть, мой сон был настолько крепок, что я даже не заметила, как Воин… то есть, Дариан ушёл и, скорее всего, покинул деревню.

Приказав себе отставить грустные мысли, я решительно прошла к окнам и распахнула ставни, впуская свет в главную горницу дома. Не знаю, что именно называлось горницей, но почему-то это слово показалось мне самым подходящим. Камин расположился в самом центре, напротив выхода в предбанник, возле которого вдоль стен тянулись длинные скамьи.

Солнечные лучи, пробившись сквозь густую, ещё пока зелёную листву, ложились косыми полосами на пол, выхватывая из полумрака пылинки, что лениво кружились в воздухе. Каменные стены, шероховатые на вид, хранили прохладу, а под потолком виднелись старые деревянные балки. Всё вокруг пахло деревом и костром – этот аромат тянулся с улицы, будто кто-то разводил костёр и сжигал на нём старую сухую листву.

Камин был даже больше, чем мне показалось ночью. Внимательно осмотрев его, я довольно улыбнулась: в нём можно было бы готовить пищу, используя большой котёл. Мне даже показалось, что я видела нечто подобное накануне в кухне, но все здесь пролежало целый год без уборки, и старые котлы нуждались в основательной мойке. Наверняка где-то неподалёку есть река с хорошим песком, который можно было бы использовать в качестве абразива. Не всё же золой очищать!

Я медленно шла по дому, вдыхая его ароматы. Всё это напоминало мне бабушкин дом, в котором я выросла. Отца я никогда не знала, а мама, которая была очень занятой женщиной, проводила почти всё время в командировках, так что большую часть года мне приходилось проводить в деревне. И хотя дом моей бабушки был поменьше и выполнен из дерева, всё равно он чем-то неуловимо напоминал это просторное, но на удивление уютное помещение.

По одному я открывала окна, впуская в дом аромат сырой земли и озона, который всё ещё сохранялся в воздухе после дождя. Откуда-то тянулся приятный запах свежей выпечки, издалека доносились детские голоса. Моя бабушка на одном из таких подоконников держала корзинку с пирожками, и дети часто прибегали к ней с десятирублёвыми монетками, чтобы купить ватрушку.

Тёплые воспоминания коснулись моего сердца и заставили улыбнуться. Она выходила меня после аварии и “подняла на ноги” – то есть, научила жить дальше, а сама покинула мир живых совсем недавно, оставив меня одну. Я мечтала жить в её доме, разводить кур и заниматься огородом, вот только больше не могла.

И моё сердце взволнованно билось от мысли, что теперь я смогу жить так, как уже не могла и мечтать!

Ещё раз критически осмотрев гостиную, я невольно представила себе, что в ней поместилось бы несколько столиков, возле камина хорошо бы встала пара кресел-качалок, даже если использовать его для приготовления пищи. На торцевую стену можно повесить картину, а сбоку от камина – небольшой бар. К тому же, дом стоял прямо у тракта – не слишком оживлённого, но на полпути между крупными городами. Если бы здесь ждал горячий обед и крыша над головой, путники непременно останавливались бы…

Я усмехнулась своим мыслям и покачала головой. Оставаться здесь, вблизи столицы, было бы опасно, мне следовало бежать дальше, куда-нибудь в глубинку или даже на границу, подальше от кочевников, шаманы которых были способны проникнуть в мои мысли.

И всё же, глядя на этот зал, я уже почти видела, как его наполняют посетители, чувствовала, как пахнет выпечкой и травяными чаями, а в камине весело потрескивают дрова…

Встряхнув головой, я обулась и пошла на улицу, чтобы найти способ помыться. Ночь в темнице, а потом дождь и грязь под ногами не оставили на моём новом теле ни кусочка чистой кожи. Поэтому я задалась целью во что бы то ни стало отыскать ведро, котёл и корыто, чтобы нагреть себе воды для импровизированного купания. И вздохнула, подумав, что, если мне повезёт, то, может быть, в этом мире люди строят себе бани.

Солнце стояло уже высоко в голубом небе, и его лучи отражались от влажных поверхностей луж, листвы и мокрых крыш. Птицы заливались пением, несмотря на приближающуюся осень. Прикрывая глаза ладонью, я оглядела двор. Он тоже оказался больше, чем казался в ночи, и за зарослями виднелись небольшие хозяйственные постройки, о назначении которых можно было догадаться, только пробравшись внутрь. Но моей целью было иное.

Вёдра обнаружились быстро: они стояли в сенях под лавкой, что несказанно меня обрадовало. Там же обнаружилось и коромысло, которое стояло, прислонившись к стене в углу. Рядом стояли грабли с лопатой, которые полностью проржавели от сырости из-за прохудившейся крыши.

В деревне, где жила бабушка, долгое время было всего три колодца. Только когда мне было семь, дедушка накопил достаточную сумму, чтобы пробурить скважину на своём участке, а до этого приходилось носить воду за две улицы и держать её в больших бочках. Обычно этим занимался дедушка: он заводил свой старенький “Москвич” и отправлялся к колодцу с большими баками. Но иногда он пропадал на рыбалке или проводил время в больнице – и тогда мы с бабушкой вместе ходили за водой. Я ехала на маленьком четырёхколёсном велосипеде, а она неспешно шла по дорожке с коромыслом и двумя вёдрами.

Этот образ ярко предстал перед моим внутренним взором, и я без труда приладила всё, как нужно, и пошла с этим добром по тропинке, заросшей мокрой травой, к калитке, а потом – и к колодцу, который располагался прямо перед домом, в котором я провела ночь.

У колодца собралось несколько женщин. Все – также с вёдрами и коромыслами, но они не спешили расходиться. Поставив вёдра на землю, они бурно что-то обсуждали. И когда я приблизилась достаточно, чтобы слышать предмет их разговора, у меня похолодело в груди.

— А я ж тебе говорю, Рафель, – заливисто вещала полная, румяная женщина с платком, завязанным под подбородком, – сын мой с заработков вернулся, сам видел! Королев-то теперь в столице, как грязи, а войско всё в поход собирают. Говорит, по дворам шастают Тёмные Плащи, кого ни попадя хватают.

— Ишь ты… – протянула соседка с острым носом, поправляя коромысло на плече. – И кого ж они хватают? Али тех, что на кочевников похожи?

— Не, не только… – та понизила голос, но всё равно он донёсся до меня. – Про одну бабу сказывали… из дворца сбежала, от самого короля, во! Хотела, мол, всю королевскую семью отравить. Да не удалося…

— Тьфу ты, паси боже! – перекрестилась третья, молодая, но с уже натруженными руками. – И где ж теперь эта отрава-то ходит?

— Кто ж её знает… – пожала плечами румяная. – Только весточка из столицы дошла: ищут её по всем дорогам. Говорят, в деревнях тоже смотреть велено.

— Ну, значит, в жарнице скоро вести будут, – хмыкнула остроносая, – как поймают-то. Тогда и перемоем в жарнице до косточек.

Женщины засмеялись, но смех был такой, от которого внутри похолодело. Их взгляды скользнули мимо меня – вроде бы и не пристально, а всё же с каким-то прищуром, как будто каждая мысленно примеряла услышанное к моей фигуре.

Я заставила себя опустить вёдра в колодец и прислушиваться уже только к плеску воды, хотя от обрывков их разговора сердце всё так же колотилось.

Вытянув первое ведро воды, я стала умываться, чтобы немного задержаться и послушать ещё, о чём говорят местные женщины. Мне нужно было не только больше информации о том, что происходило в мире, но и прислушаться к говору, чтобы хоть немного копировать его. Дариан наверняка сразу понял, что я “городская”, ведь он и сам говорил не так, как местные. И всё же промолчал. Мог ли он предположить во мне Мириэль?

— А про свадьбу-то слыхали? – первой нарушила паузу молодая с натруженными руками. – Младший-то, принц Кассиан, с лордовой бастардкой обручился.

— Ха! – румяная фыркнула. – Да куда ему другую невесту-то! Туп, как пень в болоте. Надо было династические браки заключать, во!

— Ой, ну не скажи, Аграфель, – возразила остроносая, – чуждых царей дочки интересы свои будут продвигать. А младшой-то принц, только он и сможет войско поднять. Он хоть горячий, а не как его братец… сбежал, и след простыл.

— А то и сбежал! – хмыкнула третья, невысокая, с тёмным лицом. – Говорят, старший-то – настоящий наследник, мог бы и защитить нас от кочевников, да плюнул и ушёл. Предатель он, а не принц.

— А я думаю, – упрямо качнула головой румяная, – что не предатель он, а голову на плечах имеет. Не хочет в этом бедламе кости сложить. Может, и вернётся, когда пора будет.

— Да не вернётся он, – вздохнула молодая. – Его бы уже вернули, кабы хотели. А так – ищи-свищи.

— Ну, – протянула остроносая, – уж лучше б он, чем этот младший. Тот на трон сядет – и жди беды. Говорят, в столице одни пиры и гулянки, а кочевники тем временем всё ближе.

— Гулянки гулянками, а войско кто соберёт? – огрызнулась румяная. – Он хоть с солдатами пьёт, а не в одиночку в башне сидит. Солдаты такого слушать будут.

— А толку-то? – отмахнулась невысокая. – Пить вместе – не значит, что он воевать умеет.

— Да хоть какой, лишь бы не женился на той, что слухи про неё ходят, – хмыкнула молодая, поднимая своё коромысло. – Говорят, красота – что вино, а характер… что змеиный яд. Небось приворожила она принца, а при дворе теперь шагу ступить от Тёмных Плащей нельзя.

— Эх, бабы, – заключила остроносая, поправляя платок, – какие бы принцы там ни были, а нам своё делать. Воды натаскать, бельё выполоскать, и к вечеру мужикам супцу жирного наварить.

— Куда там, неурожай же в этом году. Мяса уж второй цикл не видим!..

За разговорами женщины набрали воду, погрузили вёдра на коромысла и пошли по дороге к своим домам. Их громкие голоса постепенно стихали, и последними до меня донеслись крики прощания, а потом всё стихло, лишь только капающая с деревьев вода продолжала стучать, да птицы заливались где-то в стороне.

Если бы было теплее и ранее не шли дожди, я бы рискнула поискать речку: деревни всегда возникали в месте расположения проточной воды, и здесь тоже должно было быть что-то подходящее. Но у меня всё ещё саднило горло, и я побоялась простыть ещё сильнее. Поэтому, набрав воды, отыскала в доме котелок, который установила на уличной печке.

Это явление меня, честно сказать, удивило. Уличная печка представляла собой каменную двухуровневую кладку: внизу предполагалось развести огонь, а в нижней части верхнего уровня было сделано аккуратное круглое отверстие, в которое легко вставлялся небольшой котёл. Сверху была “крыша”, которая защищала котелок от дождя или падающих с деревьев листьев. Ночью, да ещё и в дождь, я, конечно, не заметила это сооружение, поэтому теперь удивилась и обрадовалась.

Разведение огня отняло у меня время. В доме, на полочке возле камина, лежало в мешочке огниво, с помощью которого Дариан прошлым днём растопил камин. В мешочке оказалось два предмета: тёмный, с острыми гранями камень, изогнутая стальная пластина с отполированными до блеска краями. А ещё – несколько крошечных комков серовато-коричневого волокнистого мха, сухого, но с едва уловимым запахом гари, несколько сухих щепок и маленькая прожжённая дочерна тряпица.

— Хм, – выдохнула я, рассматривая всё это добро.

Принцип действия огнива был мне знаком с детства. Время от времени, когда погода была хорошей, дедушка брал меня с собой на рыбалку, где мы разводили костры из того, что находили в лесу. И порой со спичками возникали сложности: то они заканчивались, то отсыревали. Но дедушка всегда носил с собой подобный мешочек. Конечно, заводское огниво выглядело несколько иначе, но это не меняло его сути.

Я заменила отсыревшие дрова в печи на те, что лежали в доме, набила просветы между ними самой сухой травой, какую смогла раздобыть, а кусочек мха положила на обломок доски, чтобы как можно быстрее поднести его к траве. Я взяла камень в левую руку, кресало – в правую и ударила.

Искры, как крошечные золотые брызги, рассыпались в стороны, но мох всё ещё остался холодным. Только на третий раз уголок потемнел и начал тлеть, выделяя тонкую струйку дыма. Я торопливо поднесла его к пучку тонкой сухой травы, сложенной в гнездо, и осторожно подула.

Дым стал гуще, потянулся вверх, и в следующую секунду сухие стебли зашипели, а на их кончиках вспыхнули первые огненные язычки.

— Есть, – прошептала я, аккуратно подсовывая траву, пока пламя не стало уверенным и тёплым. Запах свежего дыма наполнил ноздри, смешавшись с ароматом сырого дерева.

Пока закипала вода в котелке, я достала одно из чистых платьев бывшей хозяйки, которое казалось таким новым, словно никто ни разу его не надевал. Обошла двор и дом, осмотрев постройки вокруг. К моей радости, рядом действительно оказалось нечто похожее на маленькую баньку, но использовать её по назначению пока что было нельзя: её следовало тщательно убрать, проверить дымоход и убедиться, что печь не будет давать дым в помещение.

Чем больше я рассматривала дом, тем больше он мне нравился, и тем меньше хотелось покидать его. Никому не нужный, он сохранял память о былом достатке: было видно, что хозяйка, хоть и была одинокой, но следила за домом и много делала по хозяйству. Если не считать кое-где прохудившейся крыши и испорченного из-за этого пола на втором этаже, дом выглядел добротным и мог прослужить ещё много лет.

А ещё, он стоял прямо на тракте.

Я мотнула головой, отгоняя настойчивые мысли о том, что здесь можно бы было открыть что-то вроде харчевни. Сначала нужно было разобраться с более насущными проблемами. К тому же, прошлым вечером мне ясно дали понять, что чужакам в деревне не место. И то, как на меня смотрели женщины у колодца…

После обхода я решила, что проще всего будет помыться во дворе, между густых кустов смородины. Поставив корыто, я наполнила его на две трети холодной водой и на треть – только что вскипевшей. Получилась довольно приятная тёплая водица. Ещё раз убедившись, что поблизости никого нет и никто не сможет меня заметить, я разделась и стала обмываться чистой тряпицей, добытой в шкафу с постельным бельём.

Я как раз наклонилась, чтобы зачерпнуть тряпицей ещё тёплой воды, когда за спиной послышался скрип калитки. Сердце ухнуло в пятки.

— Твою ж… – выдохнула я, обернувшись.

На тропинке стоял Дариан. Лук висел за спиной, в одной руке – туши нескольких зайцев, в другой – связка свежесрезанных трав. Он замер, взгляд на мгновение задержался на мне, и уголок его губ чуть заметно дёрнулся – то ли от улыбки, то ли от привычки оценивать обстановку.

Я судорожно прижала тряпицу к груди и сделала шаг назад, вглубь кустов.

— Стучать не учили?! – выпалила я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Стучать в калитку ничейного дома? – с иронией в голосе уточнил он, и за кустом послышались его шаги.

Я замерла, разрываясь между порывом высказать ему всё, что думаю о его бесцеремонности, и смущением. И пока я думала, как ответить, он молча ушёл в дом, оставив меня в смятении у корыта с остывающей водой.

Шумно вобрав носом полные лёгкие воздуха, я снова скрылась за смородиной и продолжила своё омовение. Чуть прохладный воздух пощипывал кожу, а я, наконец, смогла рассмотреть саму себя – и, главное, ноги, которые послушно двигались. Их вид заставил меня улыбнуться и забыть о недавней неловкости. В приподнятом настроении я смыла со стоп грязь, хорошенько потерев их тряпицей, и вздохнула, когда поняла, что кое-что будет не так просто вымыть. Я не знала, как долго задержусь в этом месте, но начала подумывать о том, чтобы разобраться с парной.

Наконец, одевшись и слив грязную воду в траву, я вернулась к дому. Дариан сидел на завалинке и ловко орудовал кинжалом.

Рядом с ним на перевёрнутой бадье выстроились в ряд заячьи тушки, уже освежёванные и вымытые, а последнюю он как раз заканчивал разделывать, отделяя шкурку короткими точными движениями. Связку трав Дариан повесил на гвоздь у двери, и я без труда узнала в ней чабрец и широкие листья дикого чеснока: бабушка собирала такие по весне в овраге за огородом и добавляла во всё подряд, от супа до творога.

Я остановилась в паре шагов от завалинки, не зная, с чего начать. Щёки всё ещё горели, мокрые пряди липли к шее и напоминали о том, в каком виде он застал меня у корыта, а он сидел так невозмутимо, что от этого становилось только обиднее.

— Я думала, ты ушёл насовсем, – наконец сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Даже одеяло сложил так аккуратно, что ни одной складочки не оставил.

— Я и собирался уйти, – ответил он, не поднимая головы от работы. – Только брод на северной дороге поднялся после ливня, а на восточной какой-то бедолага увяз с телегой по самые ступицы. До завтра оттуда никто не выберется.

— Выходит, ты всё-таки остаёшься здесь?

— Выходит, уходить придётся тебе, – Дариан наконец поднял на меня взгляд, и в его тёмных глазах не было ни насмешки, ни тепла. – Тропа на Баргейн идёт через холмы, земля там каменистая, и дождь её не размывает. Выйдешь завтра на рассвете и к ночи доберёшься до постоялого двора у Сухого ручья.

Я растерялась. Пока я спала, он не только подумал о том, куда мне идти, но и успел разведать дорогу. Это могло бы меня тронуть, если бы он не говорил тоном хозяина, который выпроваживает засидевшуюся гостью.

— Я никуда не пойду, – твёрдо сказала я и скрестила руки на груди. – Мне некуда идти, а этот дом пустует уже год. Крышу можно залатать, печь переложить, огород расчистить. Здесь я хотя бы знаю, с чего начинать.

— Здесь не любят чужаков, и ты сама вчера в этом убедилась.

— Вчера я была мокрой бродяжкой без гроша за душой, – возразила я. – А сегодня у меня есть руки, крыша над головой и целое поле тыкв.

— И деньги, которые ты обещала никому не показывать, – напомнил он и вытер лезвие о край мешковины.

— Я и не собираюсь их показывать. Схожу в деревню и куплю соли и муки за медь, как ты сам советовал.

Дариан хмыкнул и снова склонился над тушкой.

— Тебе здесь и горсти соли не продадут, вот увидишь.

— Тогда зачем ты принёс зайцев? – не выдержала я. – Если так хочешь от меня избавиться, мог бы просто дождаться, пока я уйду сама.

Он отложил кинжал и некоторое время молча смотрел на меня снизу вверх. Под этим взглядом я вдруг вспомнила, что со вчерашнего вечера ничего не ела, и желудок тут же отозвался тихим урчанием.

— Затем, что одной тыквой сыт не будешь, а голодной ты до Баргейна не дойдёшь, – сказал он и кивнул на дверь. – Иди, раз решила. Только золото оставь в доме и возьми с собой одну медь.

Я вернулась в дом, отсчитала четыре медных эстола, а мешочек с золотом, поколебавшись, спрятала обратно в котелок с золой. Если бывшая хозяйка столько лет хранила там свои сбережения и никто их не нашёл, значит, лучшего тайника в доме не было.

При свете дня деревня выглядела совсем иначе, чем накануне в сумерках и под дождём. Низкие дома с потемневшими соломенными крышами тянулись вдоль единственной улицы, и почти за каждым плетнём виднелся огород. Только огороды эти были бедными: картофельная ботва полегла и почернела от сырости, капуста стояла редкая, изъеденная гусеницами до самых прожилок, а на грядках с репой больше было травы, чем репы. Худые куры копались в мокрой земле, у забора дремала тощая собака, которая даже не подняла головы, когда я прошла мимо.

Две женщины у соседних калиток замолчали, едва завидев меня, и проводили долгими взглядами. Мужик, чинивший изгородь, отвернулся и с преувеличенным усердием застучал молотком. Я улыбалась каждому, кто попадался навстречу, но улыбки мои отскакивали от этих людей, не находя ответа.

Вчерашнего мужичка, который подсказал мне дорогу к пустому дому, я нашла во дворе за колкой дров. Он ставил чурбак на широкий пень, примеривался и разваливал его надвое одним ударом, а потом складывал поленья в аккуратную поленницу под навесом.

— Доброго дня, – я остановилась у плетня и постаралась улыбнуться как можно приветливее. – Спасибо вам за вчерашнее. Если бы не вы, я бы ночевала в лесу.

Мужик опустил топор и оглядел меня с ног до головы, задержавшись взглядом на чистом платье.

— Гляди-ка, отмылась, – протянул он. – Ну и чего тебе надобно?

— Мне бы соли купить, немного муки и лука, если найдётся. Я заплачу медью.

Он почесал затылок и украдкой оглянулся на улицу, где у колодца две женщины замерли с вёдрами, прислушиваясь к нашему разговору.

— Соли самим впритык, – сказал он, понизив голос. – Муки до весны едва хватит, а до нового урожая ещё жить да жить. Ты бы не ко мне шла, девка, а к старосте. Без его слова тебе тут никто и горсти не продаст.

— А где живёт староста?

— Да вон, где ставни резные, – он кивнул вдоль улицы. – Только ты это… Не сказывай ему, что это я тебя к Ольдиному дому отправил.

— К какому Ольдиному дому?

— Ну так бабку, что там жила, Ольдой звали, – пояснил он и снова взялся за топор, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я поблагодарила его и пошла туда, куда он указал. Дом старосты я бы узнала и без подсказки: он был самым большим на улице, с крепкими воротами, высоким крыльцом и ставнями, по которым тянулась тонкая резьба из листьев и птиц. Во дворе стояла телега, и двое работников грузили на неё тугие мешки, а третий перетягивал их верёвкой. Из одного прохудившегося мешка на землю тонкой струйкой сыпалось зерно, и куры старосты толпились вокруг, торопясь склевать всё до последней крупинки.

Сам хозяин стоял на крыльце, опираясь на резной посох. Это был грузный мужчина лет пятидесяти с густой седеющей бородой и маленькими глазками под тяжёлыми веками. Кафтан на нём был из добротного сукна и подпоясан широким кушаком, а сапоги блестели, несмотря на грязь во дворе.

— Ты, стало быть, и есть приблуда, что в Ольдин дом забралась? – спросил он, не дожидаясь, пока я подойду ближе.

— Я путница, – ответила я и остановилась у ворот. – Меня зовут Нинель. Мне сказали, что дом пустует, и я укрылась в нём от грозы.

— Укрылась, значит, – протянул он. – А нынче утром кто воду из общего колодца черпал? Кто печь во дворе топил, да так, что дым на полдеревни стоял? Тоже укрывалась?

— Я заплачу за воду, если нужно, – сказала я. – И за дрова тоже. Я пришла купить у вас соли и муки, а ещё спросить, кому теперь принадлежит дом. Я хотела бы остаться в нём до весны.

Работники у телеги переглянулись, а староста издал короткий смешок.

— Остаться, – повторил он. – Ишь ты какая шустрая. Ольда родни не оставила, значит, дом её общинный, и решать за него обществу. А общество чужаков не жалует, особливо нынче.

— А почему именно нынче?

— Потому что знаем мы, чем такие ночлеги заканчиваются, – отрезал он. – Было уже у нас, хватит.

Я хотела спросить, что именно у них было, но по его лицу поняла, что ответа не дождусь. Тогда я достала из кармана медный эстол и протянула на раскрытой ладони.

— Тогда продайте мне хотя бы соли. Я заплачу, сколько скажете.

Староста посмотрел на монету, потом на меня, и его маленькие глазки сузились ещё сильнее.

— А откуда у бродяжки, что вчера босая по дворам шастала, медь водится?

Я сжала монету в кулаке, и по спине пробежал холодок. Почему-то мне вспомнились слова Дариана о том, что староста прикарманит себе всё, до чего дотянется.

— Добрые люди подали в дороге, – ответила я.

— Добрые люди, – хмыкнул он. – Вот пущай добрые люди тебе соль и продают. Мой товар не для приблуд. А теперь слушай меня внимательно, девка. Даю тебе три дня, и чтоб духу твоего здесь не было. Молчуна своего, что по нашим лесам зайцев бьёт, тоже забирай. А не уберётесь, пришлю мужиков, и они вас под руки выведут.

— Но ведь дорогу размыло…

— А на днях я сам загляну, – продолжил он, не слушая меня, – погляжу, не растащили ли вы Ольдино добро. У ней, поди, было что растаскивать.

С этими словами он развернулся и скрылся в доме, громко хлопнув дверью, а работники вернулись к своим мешкам, даже не взглянув в мою сторону.

Обратно я шла медленно, глядя себе под ноги. Мысль о золоте, спрятанном в котелке с золой, не давала мне покоя. Если староста и правда придёт с обыском, он перевернёт весь дом, и тогда мне не помогут никакие объяснения про добрых людей. А ещё не давали покоя мешки на его телеге. В деревне, где у соседей под окнами гнила картошка, а у собак проступали рёбра, у одного человека находилось столько зерна, что его увозили на продажу.

На краю деревни я остановилась у плетня, за которым старуха перебирала картошку, раскладывая её на две кучки: в одной оставалась та, что получше, а во вторую шла мелкая и подгнившая. Вторая куча была куда больше. Старуха подняла на меня глаза, но тут же опустила их и продолжила своё занятие, только руки её задвигались быстрее.

Я смотрела на неё и не могла понять одного. Если люди здесь голодают уже второй год, почему никто за целый год не тронул тыквенное поле на Ольдином огороде? Тыквы стояли там нетронутыми, крупные, налитые, их хватило бы на всю деревню до самой весны. Я дошла до дома, так и не найдя ответа.