Отвергнутая истинная Высшего Дракона

Дни в аббатстве идут один за другим, серые и неразличимые.

Колокол поднимает нас до рассвета одним низким ударом, отдающимся в рёбрах, потом молитва в часовне на коленях на каменном полу, от которого первую неделю болят колени, а на вторую я перестаю их замечать. На завтрак каша, хлеб и вода, по праздникам яйцо, и здесь, в горах, голод приходит раньше и злее, чем в столице, так что я съедаю всё до последней крошки.

Потом работа. Мать Агата ставит меня в сад, решив это без объяснений, одним словом и кивком подбородка, и я иду в сад.

Сад аббатства спускается по южному склону террасами, и на каждой своё: овощи, травы, ягодные кусты, яблони, а на самой нижней растут незнакомые мне растения, тёмно-лиловые, с серебряными прожилками на листьях. Работы здесь столько, что я засыпаю, не успев донести голову до тюфяка: копать, полоть, таскать воду от ручья, укрывать грядки лапником от первых заморозков. Руки, не знавшие ничего тяжелее вышивальной иглы, за неделю покрываются мозолями, ногти ломаются, спина гудит по вечерам.

Это хорошо, потому что когда гудит спина, молчит голова.

В саду я работаю не одна: рядом со мной всегда старик, высокий, сутулый и костистый, с длинными седыми волосами, стянутыми на затылке бечёвкой. Через всё лицо, от правой брови до левой щеки, у него тянется старый белый шрам, ровная линия, проведённая одним ударом. Глаза у него светлые, почти бесцветные, руки крупные, с узловатыми пальцами, чёрными от земли, и за три недели он не произносит ни слова, ни мне, ни кому-либо другому.

Его зовут брат Силен, это я узнаю от послушницы, которая приносит нам воду в полдень и, нарушая устав, шепчет мне в ухо, пока он не видит. Брат Силен садовник, он живёт здесь дольше всех, дольше матери Агаты и самых старых сестёр.

Он работает не вместе со мной, а рядом. Когда я копаю на верхней террасе, он подрезает кусты в десяти шагах на той же террасе, когда я спускаюсь к ручью за водой, он спускается туда же за глиной, а когда я сажусь передохнуть на каменный бортик, он оказывается в трёх шагах с лейкой, лопатой или мотком верёвки.

Он не подходит и не заговаривает, но каждый раз, когда я поднимаю голову от грядки, его бесцветные глаза уже смотрят на меня, долго и терпеливо, без любопытства и без жалости, и я не знаю, чего он ждёт.

Вечерами мне позволено сидеть в скриптории, потому что обет молчания не запрещает читать. Скрипторий тесный, с низким потолком, и книг в нём немного: молитвенники, травники и хозяйственные книги аббатства за триста лет. В дальнем углу, за тяжёлой занавеской, есть низкая дубовая дверь с железной щеколдой и печатью тёмно-синего воска, на которой выдавлен знак, неразличимый в полумраке, и послушницы проходят мимо этой занавески, не поворачивая голов.

Однажды вечером, когда в скриптории никого нет, я отодвигаю занавеску и касаюсь печати пальцем. Воск холодный, а медальон у меня под платьем вдруг теплеет на один удар сердца, и я отдёргиваю руку и задёргиваю занавеску.

Утром брат Силен стоит у куста шиповника у ворот и смотрит на меня через весь двор, провожая глазами, пока я не скрываюсь за углом по дороге в сад.

Тем временем в Аравонне капитан Ренн стоит у стола Каэна в мокром плаще, с которого на ковёр натекла лужа, и не замечает её.