Отвергнутая истинная Высшего Дракона

— Мальчик...

— Иди спать, Велвен.

Велвен не уходит. Он стоит посреди кабинета в ночном халате, с очками в руке, старый и растерянный, и Каэн впервые замечает, сколько у дяди седины.

— Я сверил бумаги, – говорит Велвен. – Но я буду молиться, чтобы ты ошибся.

Он уходит, и Каэн остаётся один.

Каэн возвращается к себе, где угли в камине уже подёрнулись пеплом. Альса спит на его постели, на боку, подтянув колени, одеяло сползло ещё ниже, до лопатки, а волосы рассыпались по его подушке. В сером свете перед рассветом в них проступает синий отлив, который её нянька столько лет прятала ореховой скорлупой.

Каэн садится на край постели и поправляет одеяло у неё на плече, но она не просыпается. Он слушает её дыхание и считает вдохи. Полгода он делал это за дверью, прижав ладонь к дереву, и каждую ночь уговаривал себя уйти на двадцатом, а сегодня ему не нужно уходить: он может сидеть на расстоянии вытянутой руки и считать сколько угодно.

На сороковом вдохе он берёт её руку.

Метка на её запястье тонкая и золотая, едва видная в полумраке. Он касается её большим пальцем, нить под пальцем теплеет, и Альса улыбается во сне и неразборчиво, одними губами, говорит его имя. Он слышит.

Он убирает палец.

Через несколько часов эта метка почернеет и будет жечь её три дня, может, неделю. Потом боль уйдёт, а останется шрам, который она будет прятать под рукавом до конца жизни, до конца длинной жизни, в которой не будет его.

Ещё он думает о том, что ему нельзя будет на неё смотреть, когда он произнесёт формулу на алтаре, потому что если он посмотрит, то не договорит.

На столе среди донесений лежит отчёт капитана Северной гвардии. Каэн переворачивает его, пишет на обороте два слова и кладёт лист на подушку рядом с её лицом.

"У алтаря".

Она прочтёт это утром и улыбнётся, он знает.

Он встаёт и идёт в гардеробную, где слуга ждёт его с белым камзолом на руках, с золотым шитьём по вороту, золотым поясом и фамильным мечом. Каэн молча продевает руки в рукава, и слуга застёгивает пуговицы одну за другой, до самого горла. Шёлковая петля.

Каэн смотрит в зеркало на человека в белом с золотом.

Через три часа ты убьёшь её любовь на глазах у всего двора, говорит он этому человеку, потому что это единственный способ не убить её саму.

Глава 3.

Я просыпаюсь одна.

Подушка рядом примята и уже остыла, в окне светло, у камина серая зола. На подушке лежит лист, исписанный с одной стороны мелкими строчками донесения, а на обороте его рукой выведено:

"У алтаря".

Я перечитываю эти два слова раз пять, прижимаю лист к груди и смеюсь в его подушку.

Потом соображаю, что лежу в его спальне в одной рубашке, за окном утро, до Соединения осталось три часа, и Бренна меня убьёт.

Бренна меня не убивает. Она ждёт в моих покоях с алым платьем на руках, оглядывает мою рубашку и растрёпанные волосы и поджимает губы так, что они пропадают совсем.

— Ни слова, – говорю я.

— Я ничего и не говорю.

— Зато думаешь так громко, что слышно в коридоре.

— Думать мне пока никто не запрещал. – Она встряхивает платье. – Руки вверх.

Она одевает меня молча, булавку за булавкой и крючок за крючком, с каменным лицом, у которого только уголок рта подёргивается. Когда она затягивает последнюю шнуровку, я ловлю её взгляд в зеркале и вижу, как она улыбается, быстро, украдкой, и тут же сводит брови.

— Счастлива? – спрашивает она.

— Счастлива, Бренна. Так, что страшно.

— Вот и хорошо. Вот и ладно, а страх пройдёт к обеду.

Подвеску Драстаров Холт приносит на бархатной подушке: белый дракон на серебряной цепи, тяжёлый, с опалом вместо глаза. Бренна застёгивает её у меня на шее и поправляет так, чтобы мамина цепочка ушла под кружево, и медальон остаётся под платьем, у самой кожи, как я обещала.

В зеркале на меня смотрит женщина в алом, с высоко убранными чёрными волосами, белым драконом на шее и тонкой золотой нитью на левом запястье. На безымянном пальце у неё кольцо его матери, узкий ободок белого золота с тёмным камнем, гранёным розой. Он надел его мне в день помолвки и сказал, что его носили наречённые Драстаров четыре поколения подряд.

Я смотрю на эту женщину и думаю, что через три часа у неё будет другое имя.

Через три часа я стою на пороге Зала Соединений, круглого и высокого, с куполом из тёмного стекла, сквозь которое свет падает на мраморный пол золотыми полосами. По стенам до самого купола поднимаются галереи, и сегодня на них нет свободного места. Внизу, на скамьях вокруг алтаря, сидят старшие Дома империи: графы в бархате, баронессы в жемчуге, офицеры Северной гвардии в парадных мундирах.

Высший впервые за сорок лет завершает истинную связь, и посмотреть на это пришёл весь Аравонн.

Я иду к алтарю по проходу между скамьями, и шлейф шуршит по мрамору у меня за спиной. По сторонам я не смотрю, я смотрю вперёд, на него.

Каэн стоит у алтаря в белом с золотом, и челюсть у него сжата крепче обычного, так что я едва сдерживаю улыбку: шёлковая петля. Я представляю, как вечером он сорвёт с себя этот камзол и швырнёт на кресло, а я буду смеяться над его лицом.

Он смотрит не на меня, а куда-то поверх моего плеча, и я решаю, что он волнуется.

Алтарь между нами вырублен из цельного белого камня, тёплого на ощупь. За ним стоит лорд Маркион, старейший из Совета, в чёрной мантии, сухой и седой, с длинными пальцами и золотом в глазах, выцветшим до бледной охры. Справа от него леди Талирия, высокая, рыжеволосая, с неподвижным лицом, слева лорд Орхан Северный с бородой до пояса и ладонью на эфесе парадного меча. Четвёртый Высший империи стоит напротив меня.

В первом ряду я нахожу Бренну, которая сидит с платком у рта и уже плачет, хотя ничего ещё не началось. Рядом с ней Велвен, дядя Каэна, опустил голову так низко, что видна только седая макушка, и руки у него сжаты на коленях.

Я кладу правую ладонь на алтарь, как меня учили, и Каэн накрывает её своей.

Его рука холодная. Она всегда холоднее моей, потому что драконы Драстаров горят изнутри, а кожа у них прохладная, особенно у Высших, но сегодня его пальцы ледяные, и я чувствую, как они вздрагивают на моих. Один раз.

— Каэн Драстар, – говорит лорд Маркион глухим сухим голосом человека, который вёл такие обряды задолго до моего рождения. – Готов ли ты завершить связь со своей истинной?

Каэн молчит.

Один вдох, второй, и под куполом кто-то кашляет, так что звук отдаётся от стекла.

У меня в животе проскальзывает холодок, маленький и острый, и я улыбаюсь Каэну ещё раз. Это я умею, научилась у Бренны: она улыбается гостям в гостиной, когда на кухне подгорает пирог.

— Готов, – говорит Каэн.

Я выдыхаю, потому что голос у него обычный, низкий и неторопливый, тот, которым он вчера за ужином просил передать ему мёд.

Лорд Маркион поворачивается ко мне.

— Альса Линар, готова ли ты завершить связь со своим истинным?

— Готова.

Голос у меня дрожит, и я слышу, как в первом ряду всхлипывает Бренна, но обернуться к ней нельзя.

— Тогда пусть метки сольются, – говорит лорд Маркион.

Я подаю запястье, давно открытое: рукав у меня закатан до локтя с начала обряда, и золотая нить на коже ловит свет из-под купола. Каэн должен открыть своё запястье и прижать к моему, после чего Маркион скажет последние слова, а Каэн скажет мне то, что обещал сказать при свидетелях.

Каэн не двигается.

Я смотрю на него и тихо зову:

— Каэн.

Он убирает ладонь с моей руки и отступает от алтаря на шаг.

Зал замолкает не сразу: сначала перестают шуршать платья в первых рядах, потом обрывается шёпот на галереях, и наконец под куполом становится так тихо, что я слышу, как потрескивают свечи у алтаря.

Каэн поднимает голову и, глядя поверх меня, произносит:

— Я, Каэн Драстар, глава Дома Драстар, Высший, при свидетелях отрекаюсь от истинной связи. Кровь её не вынесет моей. Связь не будет завершена.

Я не понимаю.

Я слышу слова, каждое по отдельности, и не могу сложить их вместе. В первую секунду мне кажется, что он говорит о ком-то другом, о третьей женщине, чьё имя я прослушала, и я почти поворачиваю голову, чтобы посмотреть, о ком он. Потом вспоминаю, что у алтаря стоим только мы двое, и решаю, что это часть обряда, старинная проверка невесты, о которой меня забыли предупредить, и что сейчас лорд Маркион скажет следующие слова и всё продолжится.

Лорд Маркион молчит, и ладонь его, лежавшая на краю алтаря, сжимается на камне.

По другую сторону алтаря формула выходит из Каэна целиком, слово за словом, и последнее слово рвёт связь.

Он знал, что будет больно, и всё равно оказывается не готов. Связь рвётся у него под рёбрами с влажным хрустом ломаемой кости и одновременно тянет его вперёд, к ней, через алтарь. Метка на запястье горит, дракон внутри вскидывается и бьёт крыльями о рёбра, и хочет он одного: перепрыгнуть камень, схватить её и закрыть собой от всего зала.

Ему нельзя на неё смотреть, он знал это ночью и знает сейчас. Если он посмотрит, то упадёт перед ней на колени, скажет "прости, я солгал, давай сгорим вместе", и она согласится.

Он поднимает глаза к верхней галерее, чтобы смотреть куда угодно, только не на неё.

И тяга стихает.

Сразу, рывком: связь всё ещё рвётся у него внутри, но её больше не тянет к алтарю, и дракон замирает, опустив крылья. Каэн не понимает, откуда у него взялись силы, а потом решает, что это его воля, отцовская выучка, которая наконец сработала, когда она нужнее всего: зверь не решает, решаешь ты.

На галерее, прямо напротив, стоит женщина в тёмно-зелёном. Лица её он не различает, видит только блеск металла у неё на шее и смотрит на этот блеск, не опуская глаз.

А я слышу, как ахает зал.

Звук прокатывается волной от первых рядов к середине и к галереям, ударяется о стекло купола и возвращается мне в спину. Где-то хлопает об пол веер, кто-то ругается на старом наречии, на верхней галерее плачет ребёнок, и его торопливо уводят.

В первом ряду Бренна побелела так, что веснушки проступили у неё на щеках чёрными точками, и прижимает ладонь ко рту. Плечи у неё трясутся, но звука она не издаёт. Велвен сидит, не поднимая головы.

А потом приходит боль.

Метка на моём запястье сначала теплеет, привычно, потом тепло становится жаром, а жар огнём. Я смотрю на свою руку и вижу, как золотая нить темнеет, наливается красным и багровеет, а кожа вокруг неё натягивается, и под ней ходит раскалённая игла, туда и обратно, туда и обратно.

Я знаю, что это, меня учили: когда истинную связь рвут с одной стороны, метка выжигается у того, от кого отреклись. Я только не думала, что узнаю это на собственной коже.

Кончики пальцев у меня немеют, колени подгибаются, и я хватаюсь свободной рукой за край алтаря. Камень под ладонью тёплый, я держусь за него и не падаю, потому что на меня смотрит весь Аравонн.

— Каэн, – говорю я голосом тонким и детским, которого сама не узнаю.

Он не смотрит на меня, а смотрит на верхнюю галерею, и я поворачиваю голову прежде, чем успеваю подумать.

На галерее, напротив алтаря, стоит Велиса Виран в тёмно-зелёном платье, с рыжими волосами, убранными в высокую причёску, и сложенными на перилах руками. Она смотрит вниз, на меня, и улыбается едва-едва, уголками губ. На шее у неё, у самого выреза, блестит подвеска на тонкой цепочке, изгибаясь на свету кольцами змеи, свернувшейся на коже.

Я отворачиваюсь от неё.

— Леди Линар. – Лорд Маркион говорит негромко, только для меня, и лицо у него серое. – Отречение произнесено при свидетелях, связь разорвана, обряд окончен.

— Я не слышала причины, лорд Маркион.

— Причина названа.

— Это не причина, это одна фраза, которую можно сказать о ком угодно.

— По закону её довольно, дитя. – Он смотрит на меня с жалостью, и от этой жалости мне хочется закричать. – Отойдите от алтаря.

Я не отхожу, а смотрю на Каэна, на его скулу, на сжатую челюсть, на кадык, который один раз дёргается вверх и вниз. Потом наклоняюсь над алтарём так близко, что никто, кроме него, не услышит.

— Ночью ты этого не знал, – говорю я.

У него на виске бьётся жилка, но он молчит.

— Ночью ты считал мои вдохи, Каэн, и уснул на моих волосах. Что случилось между ночью и утром?

Он молчит, не отрывая глаз от галереи.

В голове у меня всплывает записка на подушке, два слова его рукой: "У алтаря". Я прочла их и смеялась в его подушку, а он писал их, уже зная.

Я опускаю взгляд на свою правую руку, на кольцо его матери. Тёмный камень, гранёный розой, всю помолвку загорался изнутри тёплым красным огнём, стоило Каэну оказаться рядом, а сейчас он мутный и тусклый, мёртвый, и по граням его разбегается сеточка серых трещин.

Я снимаю кольцо. Оно идёт тяжело, потому что палец успел опухнуть от жара метки, и сдирает кожу на костяшке, но я стаскиваю его и кладу на белый камень алтаря, между нами, туда, где минуту назад лежали наши руки.

— Кольцо Дома Драстар, – говорю я лорду Маркиону громко, чтобы это услышали все. – Оно больше не моё.

Лорд Маркион склоняет голову. Каэн не шевелится, только кадык у него снова дёргается, и я понимаю, что он видел, как я кладу кольцо, видел краем глаза, не повернув головы.

Я отпускаю край алтаря и убеждаюсь, что ноги держат. Делаю шаг назад, потом второй, метка горит так, что темнеет в глазах, а сто двадцать стежков лунного золота шуршат по мрамору у моих ног.

Весь зал ждёт, что я уйду, и я останавливаюсь.

— Каэн, – говорю я в третий раз, и теперь голос ломается на его имени. – Посмотри на меня. Посмотри на меня хоть раз.

Он не оборачивается.

Глава 4.

Меня переселили в гостевое крыло, и я не помню, как здесь оказалась.

Помню проход между скамьями, шлейф, который цеплялся за чьи-то сапоги, и руку Бренны у себя на локте, а дальше провал. Проснулась я уже здесь, на чужой постели, в ночной рубашке, когда за окном было темно, а сейчас за окном рассвет.

Метка на запястье ноет уже без огня, глубже и тупее, и не отпускает ни на минуту. Я смотрю на неё: багровая полоса, вздувшаяся по краям и тёмная в середине там, где вчера утром была золотая нить.

На кресле у камина лежит алое платье, сложенное Бренной так, как она складывает всегда: подол к подолу, рукава внутрь, шитьё наружу. Лунное золото ловит первый свет из окна, и я не хочу на него смотреть и не могу отвернуться.

Горничная приносит на подносе хлеб, масло и чай, ставит поднос на столик и не поднимает на меня глаз.

— Передай лорду Драстару, – говорю я сиплым, сорванным голосом, – что я прошу о встрече.

Она кивает, уходит и через десять минут возвращается.

— Лорд Драстар велел передать, что встреча невозможна, госпожа.

Чай на подносе остывает, и я к нему не прикасаюсь.

Я одеваюсь сама в серое платье без пояса и без герба. Серое, потому что я не знаю, кто я теперь: невеста без жениха, жена без мужа, ни то, ни другое.

От гостевого крыла до его покоев сто восемь шагов, и я считаю их, чтобы не считать удары сердца.

У его двери стоит гвардеец, высокий и плечистый, с белым драконом Драстаров на нагруднике. Я знаю его: Арвид каждое утро кивал мне у ворот, когда я выходила в сад, и однажды донёс до кухни корзину яблок, решив, что она слишком тяжела для меня.

— Арвид, – говорю я. – Мне нужно войти.

Он смотрит на стену над моей головой.

— Лорд Драстар никого не принимает, госпожа.

— Я знаю, что он велел. Мне всё равно нужно войти.

— Прошу прощения, леди Линар.

Леди Линар.

Вчера утром он назвал бы меня госпожой, а через полгода, привыкнув, леди Драстар. Сто восемь шагов, одна дверь и одно имя, которое от меня отняли.

Я разворачиваюсь и иду обратно, снова сто восемь шагов.

В своей комнате я сажусь на край кровати и прижимаю большой палец к указательному, сильно, до белых ногтей. Детская привычка, от которой Бренна отучала меня годами, и я думала, что отвыкла.

Когда горничная заходит забрать поднос, я поднимаю голову.

— Передай лорду Драстару, – говорю я, и в этот раз голос не дрожит, – что если он не придёт ко мне до полудня, я пойду в Храм Покинутых.

Девушка бледнеет и роняет ложку с подноса.

Храм Покинутых стоит на набережной, в конце Ткацкой улицы, маленький и серый, и храмом только называется. Женщина, от которой отреклись у алтаря, может войти туда и произнести Слово Оставленной перед жрицей и двумя свидетелями, и после этого отрёкшийся навсегда теряет право на любую связь, хоть с истинной, хоть по договору. Высший без права на связь не оставит Дому наследника, и через поколение Дома Драстар не станет.

Об этом мне рассказывала Бренна в первые недели при дворе, а я слушала и думала, что это старая страшная сказка, которая меня никогда не коснётся.

Горничная подбирает ложку и выбегает, а через четыре минуты дверь открывается.

Каэн входит и закрывает дверь за собой.

Он в простом чёрном камзоле без шитья, без пояса и без меча, волосы у него влажные, а под глазами тёмные тени, которых я не видела у него ни разу за полгода. На правой руке перстень главы Дома с белым опалом. Он стоит у двери и дальше не проходит.

Нас разделяет вся комната. Я не встаю с кровати, потому что мне нужно, чтобы руки не дрожали, и я сжимаю их на коленях.

— Почему? – спрашиваю я.

— Твоя кровь не вынесет моей.

Тот же голос и та же фраза, слово в слово, как вчера над алтарём.

— Это я слышала. Я спрашиваю, что это значит.

— То, что я сказал.

— Каэн. Что это значит?

— Связь со мной убила бы тебя.

— Откуда ты это знаешь?

Он молчит, и я продолжаю сама:

— Позавчера ты этого не знал. Позавчера ты сорвал мне розу, а вчера ночью ты...

— Ночь была ошибкой.

Он говорит это так же, как говорил формулу, не меняя голоса и глядя на окно у меня за спиной.

Мне нечем дышать. Я сижу на кровати, смотрю на него, и в голове у меня пусто, совсем пусто, только одна мысль ходит по кругу: он говорит неправду, он должен говорить неправду, не мог же он считать мои вдохи и лгать. Я ищу у него на лице хоть что-нибудь и не нахожу, потому что лицо закрыто.

— Когда ты решил? – спрашиваю я.

— Неважно.

— Мне важно, Каэн.

— Это ничего не изменит.

— Ночью ты ушёл на чей-то стук. – Я поднимаюсь, и колени держат. – Ты вернулся ко мне? Или сразу сел писать записку на подушку? "У алтаря". Ты писал её, уже зная?

Он молчит, только перстень у него на пальце один раз проворачивается под большим пальцем, а этой привычки я у него никогда не видела.

Я делаю шаг к нему.

— Я пойду в Храм. Я не шучу.

— Иди.

Я останавливаюсь. Я ждала чего угодно: что он побледнеет, начнёт торговаться, пообещает объяснить, лишь бы я не ходила, или хотя бы разозлится. А он смотрит на окно у меня за спиной и говорит "иди" тем же голосом, которым просил передать мёд.

— Ты потеряешь право на любую связь, – говорю я. – Ты это понимаешь? Не со мной, а вообще ни с кем. Дом Драстар кончится на тебе.

— Понимаю.

— И тебе всё равно?

— Это твоё право, и ты можешь им воспользоваться.

Я не понимаю. Я стою посреди комнаты и не понимаю, кто этот человек. Высший, глава древнего Дома, который отрёкся от меня перед всем двором, потому что я недостаточно хороша для его крови, ради Дома, ради наследника, ради чистоты рода. Так я поняла это вчера, так поняли все. И этот же человек готов отдать свой Дом, своего наследника и свою кровь, лишь бы ничего мне не объяснять.

Я опускаю глаза и вижу, что большой палец сам собой прижался к указательному. Когда я поднимаю голову, Каэн смотрит на мои пальцы, одно мгновение, и я не успеваю понять, что у него с лицом, потому что он снова переводит взгляд на окно.

Я подхожу вплотную, он не отступает, и я бью его по лицу открытой ладонью.

Он не уклоняется, только голова его поворачивается от удара, и на скуле проступает красное пятно с очертаниями моих пальцев. Ладонь у меня горит, и я прижимаю её к бедру.

— Ты отнял у меня жизнь перед тысячей свидетелей, – говорю я, – и не можешь сказать мне почему.

Он поворачивает голову обратно и смотрит на меня впервые за весь разговор. Золотые глаза, в которых я не нахожу ни жалости, ни презрения, а нахожу другое, чему не знаю названия.

— Уезжай из Аравонна, Альса, – говорит он. – Здесь тебе больше нечего делать.

Он выходит, и дверь закрывается без стука.

Я стою посреди комнаты, и правая рука у меня дрожит, та, которой я его ударила. Я жду, пока дрожь уйдёт, а она не уходит.

К полудню я стою на ступенях Храма Покинутых.

Я дошла сюда пешком через пол-Аравонна в сером платье и плаще с капюшоном, и никто меня не узнал. Аравонн обсуждает вчерашнее на каждом углу, у фонтана на площади Совета я трижды слышала своё имя, но ни одна торговка не подняла на меня глаз, потому что женщина в сером плаще никому не интересна.

Храм маленький, ниже соседних складов, сложенный из серого камня, потемневшего от речной сырости, и над его дверью вырезана женская рука ладонью вниз. Дверь открыта, внутри полумрак и одна лампа, а у лампы сидит старая жрица в сером, с вязанием на коленях. Увидев меня на ступенях, она откладывает вязание.

Мне нужно только войти и сказать три слова. Жрица кликнет двух свидетелей с набережной, через четверть часа всё кончится, и Каэн Драстар больше никогда ни с кем не свяжет душу: ни с Велисой Виран, которая улыбалась мне с галереи, ни с кем другим.

Он сказал: иди.

Я ставлю ногу на верхнюю ступень и вспоминаю его ладонь на моём запястье в те три ночи, когда проступала метка. Вторая ночь, дом Бренны, свеча на окне: я кусала подушку, а он сидел рядом на жёстком стуле и держал руку на моей коже до рассвета, ни разу её не отняв. Утром я увидела у него на запястье такой же ожог, как у меня, и он даже не поморщился, когда я его коснулась.

Я снимаю ногу со ступени.

Жрица долго и спокойно смотрит на меня из полумрака, а потом снова берётся за вязание. Она, наверное, видела на этих ступенях много женщин, и многие разворачивались.

Я иду обратно через весь Аравонн, и метка ноет у меня под рукавом всю дорогу.

Бренна приходит ко мне вечером с подносом, на котором бульон и хлеб. Она ставит его на столик, садится рядом со мной на кровать и берёт мою руку, ту, что дрожит, холодными пальцами.

— Выпей, – говорит она.

— Не хочу, Бренна.

— Выпей, кому сказано.

Я пью горячий солёный куриный бульон, и у меня в груди разжимается кулак, на один палец.

Бренна ни о чём не спрашивает, ни о том, что сказал Каэн, ни о Храме. Она не утешает и не поёт мне колыбельных на старом наречии, хотя всегда пела, когда я болела, а просто сидит рядом и держит мою руку. Её левая рука лежит на колене, и пальцы на ней подрагивают, отсчитывая про себя невидимые стежки.

— Ты знала? – спрашиваю я.

Её пальцы останавливаются.

— Что он откажется у алтаря? Нет, девочка, этого я не знала.

— А что знала?

— Не сейчас, Альса.

— Вчера утром ты заставила меня поклясться, что я не сниму медальон, и плакала при этом. – Я поворачиваюсь к ней. – Почему?

Бренна смотрит в стену.

— Тебе надо уехать, – говорит она.

— Он сказал то же самое.

— Значит, хоть в этом он прав. – Она лезет за пазуху и вынимает сложенный листок и холщовый мешочек, тяжёлый и звякающий. – Здесь адрес: аббатство Серых Сестёр, на севере, у подножия Серых гор. Скажешь настоятельнице, что ты от Бренны. А здесь деньги на дорогу и на первый месяц.

Я беру листок и мешочек. Монеты внутри медные, имперские, вперемешку с парой золотых, и это не серебро Драстаров, а её собственные сбережения.