Отвергнутая истинная Высшего Дракона

Аурика Рейн

Отвергнутая истинная Высшего Дракона

Глава 1.

Бренна втыкает в подол последнюю булавку и отступает на шаг, прищурившись.

— Не дыши, – велит она.

Я не дышу и стою на табурете посреди гардеробной с разведёнными в стороны руками, а алое платье держится на мне тремя десятками булавок, и одна из них колет под левой лопаткой. Я терплю: завтра это платье увидит весь двор, а сегодня его видит только Бренна, которая не простит мне ни одной складки.

Она обходит меня кругом, маленькая и круглая, с иглой в зубах и мерной лентой на шее, и щурится на шов у талии так, что у глаз её собираются морщинки веером.

— Сто двадцать стежков, – говорит она сквозь иглу. – За каждый день помолвки, и все лунным золотом.

— Ты говорила.

— И ещё скажу, потому что ты, кажется, не веришь. Завтра ты будешь самой красивой невестой Аравонна.

Она вынимает иглу изо рта, и пальцы её замирают у моего горла, там, где под кружевом ворота висит на цепочке мамин медальон. Серебряный овал, нагретый моей кожей, я ношу столько, сколько себя помню, и давно перестала его замечать.

— Утром на тебя наденут подвеску Драстаров, – говорит Бренна.

— Наденут, и что с того?

— А медальон куда денешь?

Я опускаю руки, и булавка под лопаткой входит глубже.

— Невеста Высшего входит в Зал Соединений с одним гербом на груди. Ты сама меня этому учила, когда я ещё путала, какой вилкой есть рыбу.

— Учила. – Бренна поправляет цепочку, хотя поправлять нечего. – А теперь прошу: не снимай.

— Там будет весь Совет. Лорд Маркион заметит цепочку с другого конца зала.

— Пусть замечает, у него глаза для того и даны.

— Каэн заметит.

— Лорд Драстар полгода видит его у тебя на шее и ни разу слова не сказал.

— Один раз сказал. Предлагал заменить на фамильную подвеску.

— И что ты ему ответила?

— Отказалась, а он поднял бровь.

Бренна фыркает, и на миг она снова та Бренна, которая учила меня печь овсяные лепёшки на кухне барона Линар и шлёпала полотенцем по рукам, если я таскала изюм.

— Вот и завтра поднимет бровь и переживёт. Не он первый.

— Почему тебе это так важно? – Я ловлю её взгляд. – Ты же говорила, что не знала маму.

Пальцы Бренны на цепочке перестают двигаться.

— Я знала, чего она хотела.

— Откуда, если не знала её саму?

— Знала, и всё. – Она отпускает цепочку и долго разглаживает кружево у меня на груди обеими ладонями, хотя и там разглаживать нечего. – Обещай мне, Альса.

Я хочу сказать, что это глупо, что завтра я стану женой Высшего и смогу носить на шее хоть подкову, но в первый же день ссориться с двором из-за цепочки мне не хочется. Потом я вижу её глаза, красные по краям и мокрые, и как она часто моргает, прогоняя влагу.

Я спускаюсь с табурета и обнимаю её, рискуя всеми тридцатью булавками разом.

— Обещаю.

Бренна шмыгает носом мне в плечо, отстраняется и шлёпает меня по бедру.

— На табурет. И не дыши, пока не скажу.

Год назад, на весеннем смотре, я тоже не дышала.

Нас было сорок девушек в белом, дочери баронов и графов, выстроенные в два ряда в Лазурном зале, и каждая знала, зачем её позвали. Раз в год Высшие драконы империи проходят вдоль этих рядов, и раз в несколько поколений на запястье у одной из девушек проступает метка истинной. Чаще не проступает ни у кого, и тогда девушек кормят пирожными, хвалят их платья и развозят по домам.

Весь двор знал, у кого метка проступит в тот год. Велиса Виран, дочь канцлера, стояла в первом ряду в зелёном шёлке, единственная не в белом, и никто не посмел сделать ей замечание. Рыжеволосая, с прямой спиной, она держалась хозяйкой зала, и говорили, что канцлер готовил её к этому дню с колыбели.

Я стояла во втором ряду у колонны и считала трещины в мраморе, чтобы не смотреть на Высших. Приёмная дочь покойного барона Линар, без приданого и без связей, я пришла на смотр только потому, что отказаться от приглашения значило оскорбить корону. Бренна три дня перешивала мне мамино платье и красила мне волосы отваром ореховой скорлупы, чтобы на свету они не отливали синим.

Каэн Драстар прошёл мимо Велисы, не повернув головы.

Я узнала об этом позже, от Бренны, потому что сама ничего не видела, занятая трещинами. Я увидела его, только когда он остановился передо мной и тень от его плеч закрыла мне свет из окна.

Он ничего не сказал, только смотрел на меня сверху вниз золотыми глазами, и я не понимала, почему он смотрит так долго и почему у меня горят щёки. Потом он ушёл, а через семь дней у меня на запястье проступила метка.

Три ночи она жгла кожу. Каэн приехал в дом Бренны на второй вечер, сел у моей постели и прижал ладонь к моему запястью, и держал до рассвета, ни разу не отняв руки, пока я кусала угол подушки, чтобы не кричать. Утром на моём запястье осталась тонкая золотая нить, и у него на запястье такая же.

С того утра прошёл год. По старому закону истинная связь, проступив, ждёт год, а потом завершается сама, с обрядом или без, и никто при дворе не помнит, что бывает с теми, кого связало без обряда. Поэтому Соединение назначили на завтра, день в день.

Поэтому я стою на табурете в алом платье и не дышу.

Вечером он ждёт меня в зимнем саду.

Зимний сад Драстар-холла построили прадеды Каэна, когда в роду ещё жили женщины, любившие цветы. Стеклянный купол держат чугунные рёбра, под куполом круглый год лето, а вдоль дорожек растут розы, старше самого дома. Их ветви заговорены: шип такой розы прорезает перчатку вместе с пальцем, и садовники подходят к кустам только в кольчужных рукавицах.

Каэн стоит у куста с тёмно-красными цветами, заложив руки за спину, в чёрном камзоле без шитья. Белое с золотом ему наденут завтра, и он уже неделю обходит парадный камзол в гардеробной стороной, потому что, как он сам мне признался, чувствует себя в нём приговорённым к удушению шёлком. В тот вечер я поняла, что он умеет шутить, только делает это с каменным лицом, и смеяться приходится наугад.

Он слышит мои шаги и не оборачивается.

— Ты опоздала.

— Бренна закалывала подол и не отпускала, пока не воткнула последнюю булавку.

— Долго же она возилась.

— Сто двадцать стежков, Каэн. Попробуй сам.

Он оборачивается, и в сумерках под стеклом его глаза темнеют, так что золото в них почти гаснет. Я знаю это лицо полгода и до сих пор не умею угадывать, что за ним, знаю только, что когда он смотрит на меня вот так, колени перестают меня слушаться.

В первое утро после помолвки он привёл меня сюда до рассвета, протянул руку в куст, не глядя и без рукавицы, отломил розу и подал мне, не получив ни одной царапины. Я взяла её молча, и мы стояли так, пока купол не порозовел. Тогда я поняла, что с этим мужчиной можно молчать, не боясь молчания.

Сегодня я молчать не хочу.

— Завтра в это время, – говорю я, – я буду Альсой Драстар.

— Будешь, если Бренна не задушит тебя булавками раньше.

— И ты при всём дворе скажешь, что готов.

— Скажу, раз уж выучил.

— Только это?

Он приподнимает бровь.

— Остальное по обряду. Я выучил все слова до последнего.

— Я не про обряд.

Я подхожу ближе, но между нами остаётся шаг, и я его не сокращаю, хотя очень хочу. Полгода я учусь у Каэна этому шагу: он оставляет его между нами при людях и наедине, всегда, и только ночью у моей двери... Но про дверь я ему не скажу. Пока.

— Ты ни разу не сказал мне, – говорю я.

— Чего именно?

— Каэн, ты прекрасно знаешь чего.

Уголок его рта едва заметно сдвигается.

— Драстары говорят это слово один раз, – отвечает он. – У алтаря, при свидетелях. Так заведено с первого Драстара.

— Первый Драстар жил тысячу лет назад и, говорят, ел быков целиком.

— Говорят.

— Ты тоже ешь быков, когда никто не видит?

— Не при тебе.

Я смеюсь, и он позволяет себе ещё одно движение уголком рта, а потом я перестаю смеяться.

— А если я не доживу до завтра? – спрашиваю я.

— Доживёшь, я прослежу.

— А если передумаю?

Он делает шаг, который всегда оставляет между нами, берёт мою левую руку, поворачивает запястьем вверх и прижимает большой палец к метке. Под его пальцем золотая нить нагревается, и тепло поднимается по руке к локтю, к плечу и к горлу.

— Не передумаешь, – говорит он.

— Откуда ты знаешь?

Он не отпускает моё запястье и не отводит глаз.

— Отсюда.

Я жду, что сейчас он скажет это здесь, под стеклом, среди роз, без Совета и без свидетелей, и вижу, как у него дёргается кадык.

Каэн отпускает мою руку, отворачивается к кусту и, не глядя, ломает стебель, а потом подаёт мне тёмно-красную розу.

— Завтра, – говорит он.

Я беру розу и только тогда замечаю, какие у неё длинные и острые шипы, а он держал её за стебель голой рукой.

На галерее над садом мелькает серая мантия: магистр Велвен, дядя Каэна, идёт к себе в архив с книгой под мышкой. Он машет нам, и я машу ему в ответ розой, а Каэн не машет, потому что смотрит на меня.

Ночью, когда Драстар-холл затихает, я не сплю.

Свеча на столике догорела, и луна кладёт на пол бледный квадрат окна. Роза стоит в стакане с водой, а алое платье висит на манекене у стены, и над кружевным воротом пусто, так что в темноте я стараюсь туда не смотреть.

В коридоре раздаются шаги.

Я знаю их, потому что полгода слышу каждую ночь. Они идут из библиотеки, где он засиживается над донесениями Северной гвардии, к его покоям в конце крыла и у моей двери останавливаются.

Он стоит там, а я лежу и слушаю, как он слушает меня.

Первую неделю я думала, что мне мерещится, пока однажды не встала и не открыла дверь. Коридор оказался пуст, только в конце его закрывалась дверь его покоев, а утром за завтраком он смотрел на меня поверх кубка, и я покраснела, а он нет. С тех пор я не открываю, а лежу и дышу глубоко, по-сонному, считая его вдохи за дверью. Обычно он уходит на двадцатом, иногда на тридцатом.

Сегодня я сбиваюсь со счёта на сорок втором, и только тогда шаги уходят, а в конце коридора закрывается дверь.

Я сажусь на постели, и сердце колотится у меня в горле. Завтра, говорит он, завтра у алтаря, при свидетелях, по обычаю. Завтра он наденет белое с золотом, я стану женой Высшего, и вокруг нас будет весь двор. А мне нужна ещё одна ночь, где есть только он и я, последняя ночь, когда я ещё Альса Линар и могу прийти к нему сама, потому что сама так решила.

Я встаю в одной ночной рубашке, босиком на холодный пол, с медальоном на шее, и шаль не беру.

Коридор длиной в тридцать два шага. Я считала их однажды, в первую неделю, а сегодня не считаю.

У его двери я стучу один раз.

Дверь открывается сразу: он не ложился и стоит на пороге в рубашке с расстёгнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, с пером в руке, которое, кажется, забыл положить. Увидев меня, он роняет перо на ковёр.

— Альса.

— Ты стоял у моей двери, – говорю я. – Сорок два вдоха.

Я впервые вижу Каэна Драстара, которому нечего ответить.

— Полгода, – продолжаю я. – Каждую ночь.

— Иди к себе.

— Сегодня я пришла к твоей двери, а не ты к моей.

— До Соединения нельзя, ты сама знаешь.

— До Соединения двенадцать часов.

— Альса, иди к себе. – Голос у него сел, и ладонь его держит дверь, загораживая проём. – Я дал слово Бренне. Я дал слово Совету.

— А мне ты что дал?

Он не отвечает. Я переступаю порог, и ему приходится отступить, иначе я врежусь в него грудью, а потом я закрываю дверь у себя за спиной.

В его покоях горит камин, на столе под лампой раскиданы донесения, на спинке кресла висит камзол. От него самого пахнет морозом и горячим металлом, и этот запах я узнала бы среди сотни других.

— Ты дрожишь, – говорит он.

— Тут холодно.

— Тут камин, Альса.

— Значит, не от холода.

Он смотрит на мои босые ноги, потом на руки, которые я не знаю куда деть и потому комкаю ими подол. Я жду, что он снова скажет "иди к себе", и тогда я уйду, потому что не умею просить дважды.

Он ничего не говорит, а подходит, берёт мои руки в свои и разжимает мои пальцы на подоле, по одному.

— Чего ты боишься? – спрашивает он.

Я хочу соврать и не могу, потому что он держит мои руки и его метка прижата к моей.

— Завтра, – говорю я. – Боюсь, что завтра ты посмотришь на меня поверх алтаря, и я пойму, что всё это мне приснилось. И сад, и розы, и сорок два вдоха у моей двери.

— Не приснилось.

— Тогда докажи.

Я слышу, как это звучит, и щёки у меня горят так, что это, наверное, видно даже в свете камина. Каэн не смеётся, а долго смотрит мне в лицо, и я вижу, как он сдаётся.

Он целует меня.

Он целовал меня и раньше, в саду и у двери моих покоев, коротко и бережно, всегда первым отстраняясь. Сейчас он не отстраняется, а целует меня долго, держа моё лицо в ладонях, и я понимаю, что он ждёт, отступлю ли я. Я не отступаю, а поднимаюсь на цыпочки и обнимаю его за шею, и тогда его ладони уходят с моего лица на плечи и на спину, он прижимает меня к себе, и холодного пола под ногами больше нет.

Он не спрашивает разрешения, он смотрит. Когда я замираю, потому что не знаю, что делать дальше, он останавливается и ждёт, пока я снова начну дышать, а когда я тяну его к себе, подаётся следом. Его ладони читают меня, и я понимаю, что полгода он учил меня не только молчать рядом с ним, но и сам учился мне: каждому вздоху, каждой паузе.

Метки на наших запястьях горят тёплым золотом, и оно расходится по коже от руки до сердца и обратно.

Камин догорает, и я больше не считаю.

Потом я лежу у него на плече, а он гладит большим пальцем мою метку, по кругу, по золотой нити, и по потолку ходят отсветы красных углей из камина.

— Скажи, – прошу я.

Его палец останавливается.

— Завтра.

— Каэн, здесь нет свидетелей. Никто не узнает.

— Поэтому и завтра. – Он поворачивает голову, и его губы касаются моего виска. – У алтаря, при всём дворе, чтобы ты никогда больше не могла сказать, что тебе приснилось.

— Упрямый дракон.

— Драстар.

— Это одно и то же, и ты сам это знаешь.

Он фыркает мне в волосы. Я впервые слышу, как он смеётся, пусть одним выдохом, и решаю, что завтра заставлю его сделать это ещё раз, при Совете, и посмотрю на лицо леди Талирии.

Глаза у меня закрываются. Последнее, что я помню, это его палец, снова идущий по кругу по моему запястью, и его дыхание над ухом, глубже обычного: он считает мои вдохи.

Я засыпаю на двенадцатом.

Меня будит стук.

Я не открываю глаз, но чувствую, как исчезает тепло у меня под щекой, скрипит половица, приоткрывается дверь и по ногам тянет холодом из коридора. За дверью кто-то говорит торопливым шёпотом, и я не разбираю слов, кроме одного.

— Канцлер.

Каэн отвечает тоже шёпотом, дверь закрывается, и его шагов в коридоре я уже не слышу.

Государственные дела, думаю я: Совет не спит даже в ночь перед Соединением, и он вернётся до рассвета.

Я натягиваю на плечо одеяло, которое ещё хранит его тепло, и засыпаю снова.

Глава 2.

Дворецкий Холт стоит в коридоре со свечой, и пламя у него в руке подрагивает.

— Канцлер в малом кабинете, лорд Драстар. Сказал, что дело не терпит до утра и что вы поймёте, когда услышите.

— Который час?

— Начало пятого, лорд.

Каэн прикрывает за собой дверь. Альса спит, отвернувшись к стене, одеяло сползло с её плеча, и он собирается вернуться до того, как она почувствует холод.

Он идёт по коридору в рубашке и босиком, а Холт семенит следом со свечой и молчит о том, что лорду не подобает принимать канцлера в таком виде. Каэну всё равно: Орвид Виран поднял его в ночь перед Соединением, так пусть теперь смотрит на его босые ноги.

Канцлер стоит у остывшего камина и не садится. Ему за шестьдесят, седые волосы зачёсаны назад, лицо узкое и гладкое, на пальцах перстни с тёмными камнями. Его поклоны Высшим всегда на волос короче положенного, и за тридцать лет никто не сумел поставить ему это в вину. На столе перед ним лежит папка в коричневой коже.

— Лорд Драстар, простите за час. Будь у меня выбор, я выбрал бы другой.

— Говорите, раз уж пришли.

— Я мог бы прийти днём. – Орвид кладёт ладонь на папку. – Но днём я уже не смог бы сказать вам этого, не став врагом вашего Дома. Сейчас ещё могу.

— Короче, канцлер. Меня ждут.

Орвид раскрывает папку и вынимает лист плотной бумаги с гравюрой. В кресле у окна сидит женщина, сложив на коленях тонкие руки, и волосы у неё совсем белые, кожа на скулах в мелких трещинах, а на шее проступают кости. За креслом стоит мужчина, положив ладонь ей на плечо, и Каэн узнаёт в нём лорда Органа, только молодого, без седины и без шрама на подбородке.

— Сабина Орган, – говорит Каэн. – Она умерла до моего рождения.

— В двадцать семь лет. Гравюру сделали за год до её смерти, потому что муж хотел её запомнить. – Орвид поправляет лист на столе. – Ей здесь двадцать шесть.

Каэн смотрит на белые волосы и на руки, в которых кости видны сквозь кожу.

— Болезнь. Такое бывает.

— Связь, лорд Драстар. Сабина была человеком и истинной Высшего, они завершили бонд по всем обрядам, и через три года его кровь выжгла её изнутри.

— Сказки, которыми пугают невест на смотрах.

— Тогда вот вам ещё сказки.

Орвид выкладывает на стол листы один за другим: копии с печатями хранителей имперского архива, синий воск и оттиск раскрытой книги, которые Каэн знает с детства.

— Семь человеческих женщин за четыреста лет, у которых проступала метка Высшего, – говорит канцлер. – Все семь завершили связь, и ни одна не дожила до тридцати. Это записи из нижних ярусов. Опись поднимали неделю назад по другому делу, и мой секретарь наткнулся на них случайно.

— Метка не выбирает тех, кто её не вынесет. Это знает любой ребёнок.

— Метка выбирает душу, лорд Драстар, а до тела ей нет дела. – Орвид кладёт поверх копий последний лист, исписанный мелким аккуратным почерком. – А это заключение лекаря Совета. При смотре у каждой девушки берут каплю крови, вы помните. Я попросил проверить кровь леди Линар ещё раз.

Каэн делает шаг к столу, и стекло в окне отзывается на его голос едва слышным звоном.

— По какому праву?

Орвид не отступает, только пальцы его на краю стола белеют.

— По праву канцлера, который отвечает за то, чтобы глава Дома Драстар не овдовел в тридцать лет и не оставил Северную границу без наследника. Лекарь закончил вчера вечером: ни капли драконьей крови, ни следа древних родов. Она человек, лорд Драстар. Мне жаль.

Каэн берёт лист и видит под заключением подпись мастера Эдрика, лекаря Совета. Он знает Эдрика двадцать лет: тот лечил ему сломанное крыло, когда Каэну было пятнадцать, и не умеет врать даже о погоде.

— У вас был целый год, – говорит Каэн. – Почему вы пришли только сейчас, за несколько часов до алтаря?

— У меня была неделя, и я ехал к вам с того часа, как Эдрик отдал мне бумагу.

— Ваша дочь стояла на смотре в первом ряду, канцлер. Весь двор ждал, что метка проступит у неё.

Орвид поднимает на него глаза, и обиды в них нет. В них усталость, которую Каэн видел у старых офицеров, когда те приносили списки погибших.

— Поэтому я и колебался целую неделю, – говорит Орвид. – Вы вправе думать, что я пришёл ради Велисы. Думайте, лорд Драстар, бумаги от этого не изменятся.

Каэн смотрит на гравюру, на ладонь лорда Органа на плече умирающей жены.

— Холт, – говорит он, не оборачиваясь. – Разбуди магистра Велвена.

— Я надеялся, что вы его позовёте, – отвечает Орвид.

Велвен приходит в ночном халате, с очками на лбу и с цепочкой записной книжки, намотанной на палец. Он переводит взгляд с Каэна на канцлера, потом на папку, и сон уходит с его лица.

Он читает долго, а потом молча собирает копии и уходит с ними в родовой архив, где Драстары триста лет хранят списки с имперских описей обо всём, что касается Высших. Каэн стоит у окна и слушает, как в саду под стеклом капает вода с листьев роз. Орвид сидит в кресле, сложив руки на колене, и не произносит ни слова, что Каэн ставит ему в заслугу.

Велвен возвращается через полчаса с посеревшим лицом.

— Сходится, мальчик, – говорит он. – Строка в строку, номера описей, печати хранителей. И Сабина есть в нашем альбоме: Органы дарили эту гравюру твоему деду.

Орвид поднимается, закрывает папку и оставляет её на столе.

— Решать вам, лорд Драстар. Я сделал всё, что мог.

У двери он оборачивается.

— Год истекает на закате, и отложить нельзя. Вы знаете закон не хуже меня.

Дверь за ним закрывается.

Когда шаги канцлера стихают в коридоре, Велвен поворачивается к племяннику.

— Скажи ей, – говорит он.

— Нет.

— Это её жизнь, Каэн, и решать её судьбу должна она сама.

— Она решит остаться со мной.

— Значит, это её право.

— Её право умереть в двадцать пять? – Каэн отходит от окна. – Она пришла ко мне этой ночью, Велвен, босиком. Я дважды сказал ей уйти, она не ушла, и я не сумел её выгнать. Покажи я ей эти бумаги, она скажет "три года с тобой", и я соглашусь.

— Откуда ты знаешь, что согласишься?

— Знаю себя.

Велвен снимает очки со лба и трёт переносицу.

— Тогда отложи обряд. Найдём других лекарей, перепроверим всё ещё раз...

— Закон года, дядя. На закате связь завершится сама, с обрядом или без.

Велвен замолкает, и цепочка записной книжки крутится у него на пальце виток за витком. Каэн смотрит на неё, потому что смотреть на лицо дяди не может.

— Остаётся отречение, – говорит наконец Велвен.

Каэн не отвечает, и Велвен продолжает сам:

— Отречение при свидетелях выжигает метку той, от кого отрекаются. Она будет помнить это до конца жизни, мальчик.

— До конца жизни, – повторяет Каэн. – Длинной.

— Она тебя возненавидит.

— Пусть ненавидит, лишь бы жила.

Велвен смотрит на него поверх очков, которые так и держит в руке.

— А если бумаги лгут?

— Ты же сам их сверил.

— Сверил, – говорит Велвен и опускает глаза.

Когда Каэну было четырнадцать, его мать умирала в этом доме, в комнате над зимним садом.

Она болела всю осень, к зиме перестала вставать, а к солнцевороту перестала есть. В последнюю ночь она позвала его и долго держала его руку в своих сухих горячих пальцах. Велвен стоял у изголовья с чашей отвара, а отец к тому времени три года лежал в родовом склепе.

— Обещай мне, – сказала мать.

— Что угодно.

— Не свяжи душу с той, кто не вынесет твоей.

Он обещал, не поняв, о чём она. Ему было четырнадцать, и он решил, что мать говорит о характере: о женщине, которая испугается его дракона, его службы, его вечных отлучек на северную границу. Шестнадцать лет он прожил с этими словами и считал, что понимает их.

Сейчас он стоит в малом кабинете над закрытой папкой и слышит их заново.

Та, кто не вынесет твоей души. Твоей крови. Мать знала про Сабину Орган и про семь женщин из нижних ярусов и умирала, пытаясь его предупредить, а он шестнадцать лет понимал её слова наполовину.

— Я сделаю это при всех, – говорит Каэн.

Велвен поднимает голову.

— Наедине она меня переубедит, – объясняет Каэн. – Она уже переубедила меня сегодня ночью. А если при всех, то обратной дороги не будет ни у неё, ни у меня.