
Полная версия:
Соль и смола
Рыжий парень у двери вздохнул и отдал кому-то сол. Наверное, ставил на «больше десяти».
* * *
Вечером, на площадке, я рассказал об этом Рии.
Подруга сидела на краю, свесив ноги к воде, и держала левую ладонь над водой. Ладонь светилась. Тускло, красно, как угли под пеплом. Тёмные линии под кожей — пять к пальцам, одна поперёк — проступали ярче, чем днём. Рия не могла спать. Как я. Только у неё было хуже: у меня звенели нити, а у неё по ночам горела рука. Не обжигала — грела. Сильно. Так, что Иса, с которой они делили комнату на галерее, через неделю велела ей спать отдельно, «потому что у меня от твоей руки подушка задымилась».
Теперь Рия спала у Дорна. Внизу, у самой воды, в его нижней комнате, на старой лавке. Старик не возражал. Он вообще ни против чего не возражал. Дорн, по-моему, был даже рад: у него в комнате стало теплее.
— Только ладонь, — повторила Рия, когда я закончил. — А дальше — весь?
— К зиме.
— А потом?
— Потом Кандел, — я подумал. — Наверное.
Девушка смотрела на воду.
— А меня? — спросила она.
Я не понял.
— Ты сказал — Покров на коже, — пояснила Рия. — На своей. Тонко. Весь, — она подняла левую руку. Красные угли под кожей. — А если бы в тот раз, в парке, когда я держала Лейна… если бы ты мог закрыть меня? Не себя. Меня. Мою руку, — она сжала пальцы. — Ты бы закрыл?
Я смотрел на её руку. На тёмные линии под кожей. На то, что от неё осталось после пяти вдохов огня Лейна.
— Закрыл бы, — ответил я.
— А можно?
— Лориан говорит — нет. Покров — только на себя. Других закрывают барьерщики. Щитовики. Это другой почерк.
— Другой почерк, — повторила Рия. — Понятно.
Рия опустила руку. Красный свет погас — медленно, как гаснет уголь, когда на него перестаёшь дуть.
— Это глупо, — вдруг вырвалось у меня. Сам не ожидал. — Почему только себя?
— Что?
— Покров. Почему только себя? — я сжал кулак. Ладонь ещё помнила плёнку — тонкую, послушную. — Я могу сплести жука и отправить его за двести шагов. Я могу сплести вдову и вытащить человека из реки. Я могу держать железного на заклёпке, пока его пьёт ошейник. Почему я не могу закрыть того, кто рядом?
Рия долго смотрела на меня.
— Не знаю, — наконец ответила она. — Но ты злишься. А когда ты злишься, ты обычно что-нибудь придумываешь.
* * *
Посылка из Аэвена пришла на исходе третьей недели.
Её привёз почтовый дилижанс — тот самый, на котором мы вернулись, — и возница, сгружая её на площадку, ругался так долго и так изобретательно, что Сорен записал два новых выражения. Посылка была деревянным ящиком, обмотанным мешковиной и перевязанным бечёвкой. На мешковине кто-то углём написал крупными, неровными буквами: «ЛЕСОРУБУ. ИЗ-ПОД МОСТА. ИСТМАР. НЕ ТРЯСТИ. НЕ ПОЛИВАТЬ ВИНОМ».
Внутри — горшок. Глиняный, тяжёлый, с землёй. В земле — растение.
Чёрное. Бархатные листья, тёмные, как ночь без звёзд, с серебряным пушком по краю. Будто кто-то вырезал листья из чёрного бархата и обвёл их инеем.
Тенелист.
Под горшком лежали два письма. Одно — на обрывке какой-то садовой ведомости, мелким сердитым почерком:
«Лесорубу. Для вашего лекаря. Если нет лекаря — для того, кто плохо спит. Две капли сока — сон. Три — долгий сон. Четыре — не надо. Ставить у окна. Не поливать вином, как делал Вард. Дуб пустил новый побег из дупла. — Осс».
Второе — на хорошей бумаге, ровными буквами плотника, который пишет редко и потому старательно:
«Тэйну, лесорубу. Лестницу Одде доделал. Брам крышу покрыл, уехал домой, сказал — к Турниру вернётся, если накормят. Одда сказала — накормит. Мастерскую ставлю заново. Доску держу на верстаке. Йенс снится. Вейре скажи — пусть ест. Тамм».
Я прочёл оба письма вслух. За столом. Все слушали.
Вейра, когда я дочитал, встала и ушла к себе на галерею. Через вдох вернулась. Села. Взяла ложку. И съела всю миску Униной похлёбки. Не поморщившись.
— Отец велел, — пояснила она, поймав взгляд Сорена.
* * *
Тенелист я поставил у окна в комнате Дерека. Где Осс велела.
Ночью я проснулся от того, что звенели нити. Обычно — все десять разом, ровно, как струны. Сейчас звенела одна.
Вдова.
Я держал её на запястье почти всегда — по привычке, с тех пор как в водоводе под Сводом она вязала Эдрику Вэлмонту лубок на сломанную ногу. Одна жемчужная вдова, тихая, лёгкая, на двух нитях. Она спала у меня на руке, как спит кошка на подоконнике.
Теперь паучиха не спала. Она сидела на краю запястья и тянулась. Всем телом, всеми восемью ногами — к окну. К горшку. К чёрным бархатным листьям, серебрившимся в лунном свете.
Я вспомнил оранжерею Осс. Весну. Как вдова тянулась к тенелисту тогда — так же, всем телом, и мне во рту стало горько до слёз, и я отозвал её. И Осс сказала: «Тенелист любит, когда его пьют. Потом не отпускает».
Я сел на лавке. Смотрел на вдову.
— Нет, — сказал я ей.
Вдова замерла. Повернулась ко мне. Восемь глаз-бусин, жемчужных, тусклых в темноте. Нити между нами дрожали.
Не просьба. Не каприз. Я чувствовал это через нить — как чувствуешь через верёвку, что на том конце не ребёнок тянет, а течение. Ей было нужно. Так нужно, как нужно воды в жаркий день.
Я встал. Подошёл к окну. Вдова на запястье дрожала.
Я поднёс руку к листу. Не касаясь. На ладонь от него.
— Одну каплю, — разрешил я. — Одну. Поняла?
Вдова прыгнула.
Села на лист. Обхватила его ногами. Опустила голову к серебряному пушку на краю — и я почувствовал, как через нить, через запястье, через руку мне в горло хлынула горечь. Густая, тёмная, вязкая, как дёготь. Горько до слёз. Как тогда, в оранжерее.
Одна капля.
— Хватит, — велел я.
Паучиха не отпустила.
— Хватит!
Я дёрнул нить. Сильно, как дёргают поводок. Вдова отлетела от листа, упала мне на ладонь, сжалась в комок. Нить между нами звенела, как натянутая струна.
Я посмотрел на неё.
Она изменилась.
Жемчужное тело, перламутровое, как всегда. Но по брюшку, от головы к паутинным бородавкам, шла новая полоса. Тонкая. Тёмная. Чёрно-зелёная, как сок тенелиста. И на кончиках передних лапок — по капле. Крошечной, тёмной, блестящей.
Вдова смотрела на меня. И сквозь горечь во рту я почувствовал через нить: ещё. Хочу ещё.
Я отозвал её. Совсем. Магическое насекомое распалось жемчужной пылью у меня на ладони, и горечь ушла. Не сразу — медленно, как уходит вкус полыни.
Я стоял у окна в темноте. Тенелист серебрился. Нити звенели.
Три капли — долгий сон, писала Осс. Четыре — не надо.
* * *
Утром я сплёл вдову заново.
Паучиха вылупилась у меня на ладони жемчужной, перламутровой, обычной. Без тёмной полосы. Без капель на лапках.
Я выдохнул.
А потом вдова повернулась к окну. К горшку на подоконнике. И потянулась.
* * *
Сорен вернулся с Дёгтевой пристани к ужину, и вид у него был не такой, как обычно, когда он возвращался с Дёгтевой пристани.
Обычно товарищ возвращался весёлым, слегка пьяным, с новыми ругательствами и полным карманом чужих медяков, выигранных в кости у грузчиков. Сегодня он был трезвым. И не улыбался.
Сорен сел за стол напротив меня. Налил себе похлёбки. Есть не стал.
— На пристани, — начал он. — У складов Греты. Трое. Не местные. Не серые, — он покрутил ложку. — Ходят по кабакам. Спрашивают про девчонку. Белую. Говорят — «белую», не «беглую». Платят хорошо. Серебром. Новым, блестящим, только из чеканки.
Тиль, сидевшая рядом с Уной, перестала есть.
— Как выглядят? — спросил я.
— Как люди, которые бьют за деньги, — ответил Сорен. — Только у одного на поясе плеть. Свёрнутая. Белая, — он посмотрел на Тиль. — Не кожаная. Плетёная из чего-то, что блестит. Как иней.
Девочка побелела. Медленно, от губ к щекам, будто кто-то стёр с её лица краску.
— Соль, — проговорила она. Тихо, почти беззвучно — тишина вокруг неё дрогнула и сгустилась. — Это соль. Такими бьют у столбов. Тех, кто вспыхивает.
Уна положила руку ей на плечо.
— Кто им платит? — спросила старуха у Сорена.
Товарищ вынул из кармана монету. Положил на стол. Новенькую, серебряную, блестящую. На одной стороне — профиль Императора. На другой, там, где обычно чеканят герб города, — солнце над тремя башнями.
Монета дома Орре.
— Один из них разменял её в кабаке, — пояснил Сорен. — Я разменял её обратно, — он посмотрел на меня. — Лесоруб. Они не придут с красной печатью. Им не надо.
Глава 4
— Нет, — сказала Иса.
— Ты ещё не слышала, что я предлагаю.
— Я слышу, как ты дышишь. Ты дышишь, как человек, который сейчас предложит глупость, — счетовод закрыла книгу гильдии и положила на неё ладонь, будто книга могла убежать. — Говори.
Мы сидели за длинным столом в общей комнате — все, кто был под мостом. Бо на своём диване, который снова стал его диваном, потому что Тиль перебралась на галерею, к Вейре. Корр с лупой, без бровей — они отросли на палец. Уна у котла, с трубкой. Дорн у двери. Сорен, Рия, Лейн, Тоби, Пип. Вейра с пером. Тиль — между Уной и Вейрой, маленькая, смуглая, с медной пластиной под ошейником.
Вард не пришёл. Дверь на галерее была закрыта. Но я знал, что гильдмастер слышит: в своде над столом была отдушина, которая вела прямо к его комнате, и Сорен однажды проверил — уронил ложку, и из отдушины сказали «Подними».
— Они ищут белую девчонку, — начал я. — Трое. С солёной плетью. Платят серебром Орре. Красная печать им не нужна. Значит, они придут ночью. Сюда.
— Пусть приходят, — пробасил Бо.
— Сюда — к Варду, — возразил я. — К Уне. К Тоби. К Пипу. Под мост, где котёл и дети, — я посмотрел на Уну. — Я не хочу, чтобы они пришли сюда.
Уна молчала. Курила.
— Я хочу, чтобы они пришли туда, где я их жду, — продолжил я. — На Дёгтевую. К Грете. В её склад.
* * *
Иса не перебивала. Это было плохим знаком: Иса не перебивала, когда собиралась разнести тебя целиком, а не по кускам.
— Склад Греты, — произнесла она, когда я закончил. — Деревянный. Двухъярусный. Набитый бочками с дёгтем. На Дёгтевой пристани, где каждый второй склад — деревянный и набитый дёгтем, — Иса сделала паузу. — И ты хочешь устроить там драку. Ночью. С людьми, у которых плеть из соли, — она посмотрела на Лейна. — И взять с собой огневика.
Лейн вжал голову в плечи.
— Я не могу его не взять, — ответил я. — Я поручитель. Палата сказала: поручитель отвечает. Если я на Дёгтевой, а он здесь, и что-то случится — отвечаю я, а платим мы. Пять ауреонов. Год, — я посмотрел на Лейна. — И он не подожжёт.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он считает.
Мальчик поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на Ису.
— Раз, — тихо, но ясно произнёс он. — Я держу.
Иса долго смотрела на него. Потом на меня.
— Не горько, — наконец сказала она, будто признавала поражение. — Кисло. Он сам не знает, удержит ли. Но хочет.
— Этого хватит.
— Этого никогда не хватает, лесоруб, — Иса открыла книгу. Обмакнула перо. — Но это то, что у нас есть.
* * *
Грета Пайк встретила нас у ворот своего склада, вытирая чёрные от дёгтя руки о чёрный от дёгтя фартук.
— Бо, — поприветствовала она. — Сколько лет.
— Два, — ответил великан.
— Два года, — согласилась Грета. — Ты тогда мне лодку вытащил. Два сола, — хозяйка склада оглядела нас всех — меня, Сорена, Рию, Лейна. — А теперь вы хотите мой склад. Ночью. Для драки.
— Не для драки, — поправил я. — Для ловли.
— Ловля — это когда рыба, — Грета прищурилась. — А у вас, я слышала, рыба с плетью.
Мы договорились за три сола и обещание. Три сола — из тех, что Магистрат заплатил за «Щучий плёс» прошлой зимой и которые Иса держала в отдельном мешочке «на чёрный день». Обещание — что ни одна бочка не загорится.
— Ни одна, — пообещал я.
— Если загорится одна, — предупредила Грета, — загорится вся пристань. А за ней — Рыбный рынок. А за ним — полгорода, — она посмотрела на Лейна. Долго, тяжело. — Я слышала, мальчик, что ты в Аэвене сжёг квартал.
Лейн побелел.
— Он не сжёг, — вступилась Рия. — Его сжигали. Это разница.
Грета посмотрела на неё. На её левую руку в перчатке. Рия теперь всегда носила на левой руке перчатку — кузнечную, отцовскую. Чтобы никто не видел линий. И чтобы не дымились вещи, к которым она прикасается.
— Разница, — повторила хозяйка. — Ладно. Три сола. И если загорится — платите не мне. Платите пристани.
* * *
Сорен пустил слух на закате.
Товарищ пошёл по кабакам у реки — «Кривой Гвоздь» за рыбным рынком, «Три якоря», «Пьяную щуку», — где пил с грузчиками уже два года, и в каждом проигрывал немного в кости, и в каждом, проигрывая, ворчал. Громко, на весь кабак.
— Девчонку эту теперь прячем, — жаловался он. — Белую. У Греты на складе. Потому что Вард, видите ли, не хочет, чтобы под мостом. Он, видите ли, старый. Ему, видите ли, тишина нужна. А мне — сиди всю ночь на складе с дёгтем, сторожи…
Сорен вернулся к Грете, когда стемнело. С разбитой губой — кто-то в «Пьяной щуке» не поверил, что он проиграл честно.
— Слышали, — сообщил он, вытирая кровь. — Все трое. Один был в «Трёх якорях», с плетью. Смотрел на меня так, будто мерил гроб, — Сорен ухмыльнулся. — Придут. Сегодня. Я по глазам видел.
* * *
Склад Греты был длинный, высокий, двухъярусный. Нижний ярус — бочки, ряд за рядом, до самых стропил, дубовые, чёрные от подтёков. Дёготь, смола, вар. Запах стоял такой, что резало глаза. Верхний ярус — галерея по периметру, дощатая, с перилами, и на ней — бочки поменьше, мешки с паклей.
Дерево. Всё дерево. Стены, полы, стропила, бочки, балки.
Для меня это было не опасностью. Для меня это было сетью.
Я посадил бурых. Пятерых. Одного — в главную балку под крышей, от которой расходились стропила. Одного — в косяк ворот. Одного — в столб у задней двери. Двоих — в половицы галереи, с разных концов. Они вгрызлись в дерево и замерли там, как сучки, и через них я слышал склад. Весь. Каждый шаг по доскам, каждый скрип.
Пять бурых — пять нитей. Ещё пять у меня оставалось. Одна — на вдову, которая сидела у меня на запястье. Две — на осу, которую я держал под курткой, в рукаве, тёплую и злую. Две — свободны. На крайний случай.
Вдова на запястье была не та, что неделю назад.
Каждую ночь эту неделю я подносил её к тенелисту. На одну каплю. Ровно на одну. Паучиха пила, мне во рту становилось горько, и я отдёргивал её — каждый раз силой, каждый раз она сопротивлялась. И каждое утро, когда я сплетал её заново, на брюшке у неё уже была тёмная полоса. Тоньше, чем в первую ночь, но была. Будто вдова сама помнила дорогу к листу.
На четвёртый день Корр осмотрел её. Долго, с расширенными зрачками.
— Она запомнила, — заключил алхимик. — Плетение запомнило. Ты теперь плетёшь не жемчужную вдову. Ты плетёшь вдову, которая пила тенелист. Это другое плетение, — он поморщился. — Как с железным. Ты сделал железного с первой нити — и теперь он железный. Ты дал вдове яд — и теперь она ядовитая.
— Она хочет ещё.
— Вижу, — кивнул Корр. — Это цена, — он сощурился. — Не давай больше одной.
Я не давал. Каждую ночь — одну. И каждую ночь горько.
* * *
Рия сидела на верхней галерее, в дальнем конце, у окошка, выходившего на реку. В белом.
Это была идея Сорена. Он сказал: «Им нужна белая девчонка. Значит, им надо увидеть белую девчонку». И Рия надела белую рубаху Исы, и обсыпала мукой лицо и волосы — Уна дала муку, ворча, что из неё можно было испечь хлеб, — и теперь сидела у окошка, сгорбившись, и при свете одинокой свечи была похожа на Тиль ровно настолько, насколько надо было, чтобы её увидели с улицы.
— Если кто-нибудь когда-нибудь узнает, — проворчала она, когда я сажал бурых, — что я сидела в муке ради твоего плана…
— Никто не узнает.
— Сорен узнает. Сорен уже знает. Сорен смеётся.
И он смеялся. Сорен сидел на стропиле над главными воротами, в темноте, свесив ноги, и смеялся беззвучно, вытирая глаза.
Лейн сидел рядом со мной. Внизу, у задней двери, за бочкой. Мне нужно было, чтобы он был рядом — на расстоянии вытянутой руки. Огонька у него на ладони не было. Мальчик держал ладони между коленями, сжатыми, и тихо шевелил губами.
— Ты в порядке?
— Здесь всё горит, — прошептал он. — Если я… если вдруг…
— Не вдруг, — возразил я. — Ты держишь.
— А если не удержу?
Я посмотрел на него. На двенадцатилетнего мальчишку из Нижнего Солончака, который сжёг полквартала в Аэвене, потому что его огонь был больше, чем он сам. Который сейчас сидел в деревянном складе, набитом дёгтем, и боялся сам себя больше, чем людей с плетью.
— Тогда я поймаю, — пообещал я. — Светляками. Как в парке.
Свободных нитей на светляков у меня не было. Только две. Двух светляков не хватит на весь его огонь.
Лейн кивнул. Поверил.
Мне стало стыдно. И я решил, что это не важно, потому что вспыхнуть он не должен.
* * *
Они пришли в полночь.
Бурый в косяке ворот услышал первым. Шаги. Трое. Нет — четверо. Мягкие, в сапогах без подковок. Остановились у ворот. Шёпот.
Потом ворота скрипнули.
Не открылись — их отжали. Ножом, медленно, снимая с петель. Бурый в косяке чувствовал, как нож скребёт по дереву у самой его головы.
Трое вошли. Четвёртый остался снаружи.
Я слышал их через бурых. Первый — лёгкий, быстрый, шёл налево, вдоль бочек. Второй — тяжёлый, шаркающий, направо. Третий — посередине. Медленно. Ровно. И что-то тихо шуршало у его пояса — как шуршит иней, когда по нему проводишь пальцем.
Плеть.
Они увидели свечу на галерее. Остановились. Шёпот — я не разобрал слов, но разобрал тон: нашли.
Средний поднял руку. Двое по бокам двинулись к лестницам на галерею — к двум лестницам, с двух концов.
Сорен на стропиле перестал смеяться.
* * *
Первым ударил Сорен.
Товарищ упал со стропила, как падает ястреб, — бесшумно, на полвдоха раньше, чем лёгкий успел поставить ногу на первую ступень. Рукоять ножа — в основание шеи. Лёгкий охнул и сел на ступеньку, держась за затылок.
Тяжёлый на другой лестнице обернулся на звук. Я отпустил осу.
Оса вылетела из моего рукава — жёлтая, злая, — пронеслась через склад, низко, как пущенный камень. И ужалила тяжёлого в запястье. В ту руку, в которой был нож.
Тяжёлый закричал. Нож упал на доски. Здоровяк схватился за руку и сел на ступеньку, качаясь, белый от боли.
Средний не закричал. И не обернулся.
Он поднял руку — и плеть развернулась.
Она была длинной, шагов в пять, тонкой, как бечёвка, и белой. Не кожаной. Плетёной из чего-то, что блестело в свете свечи, как иней. Плеть прошла по воздуху с тихим шуршанием.
И ударила осу.
Оса была на обратном пути — ко мне, чтобы ужалить второй раз. Плеть настигла её в воздухе, в трёх шагах от моего лица. Обвила. На полвдоха.
Магическое насекомое остановилось. Не упало — остановилось в воздухе, как муха в янтаре. И побелело. От кончиков крыльев к брюшку, от брюшка к голове — белой коркой, как соль на краю кадки.
Оса упала на пол. Со звуком, с которым падает камешек.
Разбилась.
Удар отдачи пришёл не в голову — в горло. Сухой, жгучий, будто меня заставили проглотить горсть соли. Я закашлялся. Нить, которая держала осу, не лопнула — её выпили. До самого узелка у меня под грудиной.
Средний повернулся.
* * *
Незнакомец был невысокий, жилистый, с тёмным обветренным лицом. Южным — как у Тиль, как у Лейна. Глаза светлые, почти белые, выцветшие, как выцветают глаза у людей, которые много лет смотрят на белое.
Он увидел меня за бочкой. И Лейна.
— Лесоруб, — произнёс он. Голос был сухой, хриплый, с южной растяжкой. — Нам сказали, будешь ты.
— Вам правильно сказали.
— Нам сказали — живым, — он намотал плеть на руку. Неторопливо, кольцо за кольцом. — Сказали: если вмешается лесоруб с жуками — его тоже живым. Смотритель хочет посмотреть.
— Какой смотритель?
Ответа не было. Вместо него — удар.
Плеть прошла над бочкой, низко, туда, где я сидел. Я нырнул. Плеть хлестнула по бочке — и дубовая клёпка побелела. На ладонь. Коркой. Соль проступила сквозь дерево.
Бурый в столбе у задней двери вскрикнул через нить. Корка пошла по бочке — к столбу, к нему.
Я отпустил его. Сам. Раньше, чем соль успела его выпить. Отдача — на этот раз обычная, удар в голову, — и я сел за бочкой, держась за висок.
Человек с плетью шёл ко мне. Медленно, ровно, разматывая плеть.
И тут закричал Лейн.
* * *
Мальчик не хотел кричать. Я видел его лицо — он зажимал рот обеими руками. Но огонь не спрашивал.
Огонь вышел из-под его ладоней. Из-под пальцев, прижатых к губам. Рыжий, яркий, злой. Лейн отдёрнул руки от лица — и на каждой ладони горело. Не огонёк с орех. Пламя. С кулак. С два. Оно росло.
— Раз! — прохрипел Лейн. — Я… держу… я…
Бочка у его плеча задымилась.
Средний остановился. Посмотрел на Лейна. На огонь. На бочки с дёгтем вокруг.
И впервые попятился.
Сверху, с галереи, прыгнула Рия.
В белой рубахе Исы, с лицом в муке — она пролетела мимо бочек и упала на колени рядом с Лейном, так, что доски загудели. Стянула с левой руки кузнечную перчатку. Отшвырнула.
И положила ладонь мальчику на руку.
Не на плечо. Не рядом. На руку. Прямо в огонь.
Тёмные линии под её кожей вспыхнули. Красным, как угли под мехами. И огонь Лейна — рыжий, злой, растущий — потёк. Не вверх, не к бочкам. К ней. В её ладонь. Как вода в песок.
Рия зажмурилась. Губы у неё побелели.
— Два, — процедила она сквозь зубы.
— Два, — повторил Лейн, глядя на неё огромными глазами. — Я держу.
— Три.
— Три. Оно моё.
Огонь на его правой ладони погас. На левой — стал меньше. С орех. С горошину. Погас.
Рия открыла глаза. Ладонь у неё светилась красным. Дымилась — тонко, как дымится остывающий горн. Но не горела. И не обжигала. Девушка держала.
Держала чужой огонь. Не голой рукой, не пять вдохов, как в парке. А в руке. Внутри.
— Печать горна, — хрипло произнесла Рия и засмеялась — коротко, удивлённо. — Она… он… он берёт.
Бочка у плеча Лейна дымилась. Но не горела.
* * *
Средний отвёл глаза от Рии раньше, чем я.
Он был умный. Понял, что огня не будет, — и пошёл. Не ко мне. К Лейну. Плеть поднялась.
Мне оставалось три нити. Вдова — две. Ещё одна.
Я отпустил вдову.
Паучиха прыгнула с моего запястья не к нему — к стропилу над ним. Бросила нить. Жемчужную, почти невидимую в полутьме. Спустилась по ней вниз — прямо ему на плечо.
Человек с плетью почувствовал. Дёрнул плечом. Поднял руку, чтобы стряхнуть.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

