
Полная версия:
Соль и смола
Девочка закрыла глаза. Губы у неё дрогнули.
— Дошла, — прошептала она. — Йенс сказал — не дойду. Сказал — если дойду, покажи им лиственницу. Там поймут.
Тиль протянула мне брусок. Второй раз.
Я взял. Соль была тёплой от её рук. Лиственница на грани — неровная, глубокая, с точкой у основания ствола. Разметка. Тамм говорил: сперва разметь, потом режь. Йенс размечал.
— Я знаю, кто такой Йенс, — ответил я. — Я видел его отца. И его доску.
Тиль открыла глаза.
— Доску?
— Из ящика. Где везут на юг. Он вырезал на ней лиственницу. Ногтем. И две буквы.
— «Й. Т.», — кивнула Тиль. — Он везде так. На стенах. На столбах. На ложках, когда давали ложки. Надсмотрщики стирают, а он опять, — она слабо улыбнулась. — Говорит, это чтобы отец нашёл.
* * *
У двери стояла Вейра.
Я не заметил, когда она вошла. Вейра жила у Исы на галерее, в комнате с окном на Шпиль, и, наверное, проснулась от шума. Стояла в ночной рубахе, с наброшенным на плечи одеялом, и смотрела на брусок у меня в руках.
Я протянул его ей.
Девушка не взяла. Она смотрела на лиственницу. Долго. Чернильные пальцы, сжимавшие край одеяла, побелели.
— Точка, — тихо сказала она. — Он всегда ставил точку у корня. Отец ругался, что это лишнее, что по разметке и так видно. А Йенс говорил: это чтобы помнить, откуда растёт.
Вейра подошла к дивану. Опустилась на колени рядом с Тиль. Близко.
— Я его сестра, — произнесла она. — Он жив?
Девочка смотрела на неё. Долго, внимательно, будто сверяла с кем-то.
— У тебя его нос, — наконец ответила Тиль. — Жив. Он держит. Он хорошо держит. Лучше всех на нашем ряду. — Пауза. — Поэтому его не отпускают.
Вейра закрыла лицо руками.
* * *
Потом Тиль рассказывала. Не всё сразу — по кускам, между ложками похлёбки (четвёртая миска, Уна принесла сама, никто не просил), между долгими паузами.
Её звали Тиль. Ей было тринадцать. Девочка была из рыбацкой деревни на южном берегу, «где море и соль», и её отвели к Камню в одиннадцать — «рано, но мама сказала, нам повезло». Камень загорелся ровно и долго. Женщина в сером записала: «устойчивое». Через месяц за ней приехали.
Хэлм.
Тиль так и сказала — Хэлм. Город на соли. Белый, весь белый, белая пыль на зубах. Под городом — копи. Глубоко, ярусами, один под другим. Наверху — обычные работники, шахтёры, возчики. Внизу — «нижний горизонт».
Там — столбы.
— Белые, — объяснила Тиль. — Соль. Вот такие, — она развела руки, сколько хватило, — и выше головы. Стоят рядами. Много. Мы сидим у них. Ладони на соли. И держим.
— Держите что?
— Себя, — ответила девочка, будто это было очевидно. — Свою Искру. Ровно. Не вспыхивать. Не гаснуть. Ровно-ровно, весь день. А соль пьёт, — она тронула пальцами ошейник. — И это пьёт. Ночью, когда спим. Чтобы ничего не пропадало.
— А столбы? — спросил Корр странным голосом. — Что потом со столбами?
Тиль пожала плечами.
— Их режут. Когда наливаются. Приходят резчики с пилами, режут на куски. Куски увозят наверх, — она подумала. — Они тогда другие. Не белые. Прозрачные. Как лёд.
Корр встал с табурета.
Медленно, как встают старики. Подошёл к полке у своей двери — туда, где у него всегда стояли ящики с кристаллами для опытов. Взял один. С ноготь, прозрачный, как капля. Вернулся. Протянул на ладони Тиль.
— Такой?
Тиль посмотрела.
— Такой.
Корр смотрел на кристалл у себя на ладони. Без бровей лицо алхимика было странно голым, беззащитным — как у ребёнка.
— Белый хэлм, — глухо произнёс он. — Высший сорт. Обезличенный. Самый чистый эфир в Империи. Я покупаю такие в Службе Наполнения по три сола за дюжину. Двадцать лет покупаю, — старик сжал кулак. — Я думал, их добывают. Как уголь.
Никто ничего не сказал.
— Я сжёг на них свои брови, — тихо добавил Корр. — Шестьдесят раз.
* * *
Снимать ошейник мы попробовали на рассвете.
Корр был против. Он сказал, что сначала надо понять, что внутри, а потом уже грызть. Но Тиль ответила, что ошейник пьёт её каждую ночь, что на солевозе он выпил её почти до дна и что если сегодня ночью он выпьет ещё, она, наверное, не проснётся. Сказала спокойно, будто про погоду.
Алхимик замолчал.
Я позвал железного.
Серые нити, тяжёлые. Древоточец сел мне на ладонь, и я поднёс его к ошейнику. К самому краю, сбоку, где железо было тоньше всего, — у заклёпки.
— Медленно, — предупредил Корр. — Одну заклёпку. Не плетение. Только железо.
— Понял.
Жук впился в заклёпку.
Железо заскрежетало — тихо, как ложка по дну котла. Жвалы у железного были почти белые, острые, и он грыз заклёпку, как бурый грызёт сучок, — по кругу, снимая стружку. Тиль лежала неподвижно, только смотрела вверх, на свод.
Полвдоха. Вдох.
А потом белая прожилка на ошейнике, ближайшая к заклёпке, — вспыхнула.
Не светом — холодом. Я почувствовал это через нить: жук вдруг стал тяжелее, тусклее. Нить, которая шла от него ко мне, дёрнулась — и что-то потекло по ней. Обратно. Ко мне.
Сухое. Жадное. Как губка.
Оно пило моего жука. А через древоточца — меня.
Тиль закричала. Тонко, коротко — и тишина вокруг неё снова сомкнулась, мгновенно, будто захлопнули дверь. Крик оборвался на середине. Рот девочки был открыт, лицо — искажено, а звука не было.
— Отпусти! — крикнул Корр. Я видел, как шевелятся его губы, но не слышал — тишина Тиль накрыла и нас.
Я не отпустил.
Не знаю почему. Наверное, потому что жук не хотел. Я чувствовал его через нить — тяжёлого, упрямого, — и он не хотел отпускать заклёпку. Вцепился в неё и грыз. А белая прожилка пила его — а он грыз. Она пила — он грыз.
И одна жвала, левая, соскользнула с железа и прошла по белой прожилке.
Не по железу. По плетению.
Белая нить — тонкая, как волос, — погасла.
Не вся. На ширину ногтя. Там, где по ней прошла жвала, — пусто. Обрыв. Остальная прожилка мерцала, как прежде, а в этом месте — ничего.
Холод в нити исчез. Жук перестал тускнеть.
А через вдох обрыв на прожилке затянулся. Медленно, нехотя, как затягивается порез. Белая нить срослась.
И снова начала пить.
Я отпустил жука. Древоточец распался серой пылью у Тиль на груди. Удар отдачи пришёл в голову — тупой, тяжёлый, — и я сел на пол, держась за край дивана.
Тишина вокруг Тиль разжалась. Девочка тяжело дышала, держась за горло.
* * *
— Ты видел? — спросил Корр.
Алхимик сидел на корточках рядом со мной. Зрачки у него были огромные.
— Видел, — ответил я. — Жук съел нить.
— Не железо. Нить. Плетение, — Корр говорил быстро, шёпотом. — Это невозможно. Жуки едят то, что можно потрогать. Дерево. Железо. Плетение потрогать нельзя. Это эфир. Это как… как откусить кусок от песни.
— Он откусил.
— Откусил, — Корр смотрел на меня. — Ты можешь это повторить?
Я вспомнил Крыло Вёсен. Прошлую весну. Как бурый жук на двери Крыла куснул сторожевое плетение, и нить погасла на ладонь, и срослась, и я решил тогда, что показалось.
Не показалось.
— Не знаю, — честно признался я. — Я ничего не делал. Он сам.
— Сам, — повторил Корр. — Сам, — он встал. Посмотрел на ошейник. На белые прожилки, которые снова мерцали ровно. — Ладно. Не сегодня. Сегодня — вот что.
Старик ушёл к себе в мастерскую. Загрохотал там чем-то. Вернулся с тонкой медной пластиной и куском воска. Сел рядом с Тиль. Аккуратно просунул пластину между ошейником и её шеей — там, где железо прилегало к коже. Прижал воском.
— Медь, — пояснил он. — Медь проводит. Если плетение пьёт — пусть пьёт из меди. А медь я буду кормить, — Корр вынул из кармана кристалл, тот самый, белый хэлм, и прижал его к медной пластине снаружи. — Вот. Пусть пьёт своё. Я буду менять. Каждый вечер.
Тиль посмотрела на алхимика. Долго.
— Ты кормишь ошейник, — произнесла она. — Чтобы он не ел меня.
— Пока, — ответил Корр. — Пока не пойму, как его снять. Дай мне неделю, — он подумал. — И брови.
* * *
Хозяин солевоза нашёлся, как и сказала Иса, утром. С бумагой.
Только хозяин был не один. С ним были двое в сером.
Я узнал их не по лицам — лица у серых всегда были такие, что забываешь, пока смотришь, — а по походке. Неспешной, ровной. Так ходили люди Ольса в Аэвене. Так ходил сам Ольс. Наверное, их всех этому учили.
Серые спустились по лестнице с набережной на площадку и остановились у двери. Хозяин солевоза — грузный, красный, с бородой, мокрой от дождя, — постучал.
Не три — пауза — два. Просто постучал. Кулаком.
Бо открыл. Встал в проёме, заполнив его целиком.
— Мне нужен старший, — заявил хозяин. — Ваши люди пытались взять мой груз.
— Наши люди, — медленно проговорил Бо, — держали твою корму. Всю ночь, — он показал руки. Ладони были в занозах от резной доски. — Вот.
— Это ваши проблемы. Я не просил держать, — купец махнул бумагой. — У меня на борту был ещё один груз. Особый. Казённый. Его нет. Его забрали. Ваши.
Серые молчали. Стояли за его спиной и смотрели на Бо.
Великан подумал.
— Подожди, — сказал он и закрыл дверь.
* * *
Бо прошёл через общую комнату, мимо дивана с Тиль, к лестнице на галерею. Поднялся. Постучал в дверь — ту, что была заперта всю прошлую весну. Тихо. Один раз.
Дверь открылась.
Вард вышел на галерею. В рубахе, в тонких кожаных перчатках, хотя в комнате было жарко от котла. Белый глаз смотрел куда-то вниз, на диван. Серый — на Бо.
— Серые, — доложил Бо. — Двое. И хозяин. Хотят девчонку.
Вард кивнул. Спустился по лестнице. Медленно, не держась за перила. Прошёл через комнату — мимо меня, мимо Корра, мимо Тиль, которая сжалась на диване, увидев его, и натянула плащ Уны до подбородка. Гильдмастер даже не посмотрел на неё. Подошёл к двери. Открыл.
И сел.
Прямо на порог. На каменную ступеньку. Положил руки в перчатках на колени. Посмотрел на серых снизу вверх, будто они пришли продавать ему рыбу.
— Доброе утро, — произнёс гильдмастер.
Хозяин солевоза открыл рот. Закрыл. Видно было, что он ждал кого-то другого. Кого-то, кто будет кричать.
— Вы… — начал он.
— Роан Вард, — представился старик. — Седьмая Опора. Слушаю.
Один из серых чуть шевельнулся. Совсем чуть — переступил с ноги на ногу. Как переступает человек, который услышал знакомое имя и не обрадовался.
— У нас распоряжение, — сказал серый. Голос ровный, вежливый, как у Ольса. — Беглая с казённых работ. Номер двести четырнадцать. Подлежит возвращению.
— Покажите распоряжение.
Серый протянул лист. Вард взял его пальцами в перчатке. Читать не стал. Посмотрел на печать внизу — серую, с книгой и глазом. Вернул.
— Серая, — заметил он.
— Печать Реестра.
— Я вижу, что Реестра, — Вард говорил негромко, с хрипотцой. — Вы стоите на площадке седьмой опоры. Опора — моя. Гильдия здесь стоит сто лет, мост — триста. Чтобы взять с опоры человека, нужна красная печать. Имперская. Или решение Палаты. Так в Уставе, статья девятнадцатая. — Пауза. — Мой счетовод может показать.
Иса возникла у него за плечом. С книгой Устава, раскрытой на нужной странице. Не сказала ни слова. Просто держала.
Серый посмотрел на Устав. На Ису. На Варда, сидящего на мокром пороге в перчатках.
— Будет красная печать, — пообещал он.
— Будет — приходите, — ответил Вард. — Я буду здесь.
Гильдмастер не встал. Он просто сидел и смотрел на них, и в его лице не было ни злости, ни угрозы. Только спокойствие. Как у очень старой опоры, когда на неё в половодье несёт бревно.
Серые ушли. Хозяин — за ними, оглядываясь и ругаясь вполголоса. Я слышал, как на лестнице один серый сказал другому — тихо, но ветер с реки донёс:
— На юге этого не простят.
* * *
Вард встал с порога, когда они скрылись наверху. Отряхнул штаны. Вошёл и закрыл дверь.
Посмотрел на меня.
— Лесоруб, — позвал он. — Галерея.
Я поднялся за ним по лестнице. К себе мастер заходить не стал — остановился у перил, над общей комнатой, глядя вниз, на диван, на Тиль, на склонённую лысую голову Корра.
— Ты хочешь на юг, — произнёс Вард. Не вопрос.
— Там Йенс. Там дети. Там…
— Я знаю, что там.
— Тогда…
— Год, — перебил Вард. Он повернулся ко мне. Белый глаз смотрел мне куда-то за плечо, серый — прямо в лицо. — Я написал на доске: год. До Турнира. Год ты учишься. Растёшь. Становишься Канделом. Ты пойдёшь в Чашу, и выиграешь, и попросишь то, что хочешь попросить. — Пауза. — А не на юг.
— Почему?
— Потому что на юге — соль, — ответил гильдмастер. — А соль пьёт. Медленно. Как он, — Вард кивнул вниз, на ошейник Тиль. — Твои жуки там потускнеют за десять вдохов. Ты — за неделю. Тиар в соли — это огарок, — он повернулся к перилам. — Не юг, лесоруб. Год.
Старик ушёл к своей двери. Открыл её. На пороге остановился.
— И скажи Корру, — бросил он, не оборачиваясь, — что медь — правильно. Но пусть меняет кристалл не раз за вечер, а дважды за ночь. Хэлмские ошейники пьют больше ночью.
Дверь закрылась.
* * *
Я стоял у перил долго. Потом спустился.
Тиль не спала. Она лежала на диване, укутанная в плащ Уны, и смотрела на меня. Тоби сидел у неё в ногах, рисуя мелом на полу жука.
Я присел рядом.
— Тиль, — тихо позвал я. — Ты говорила кому-нибудь, откуда ты? Как называется город?
Девочка подумала.
— Тебе, — ответила она. — Ночью. И старику без бровей. И той, что с книгой, — Тиль посмотрела наверх, на галерею. — Больше никому.
— А серым? Хозяину солевоза?
— Хозяин знал, что везёт. Серые… — Тиль пожала плечами. — Серые говорят «казённые работы». Они никогда не говорят «Хэлм». Даже там. Даже надсмотрщики. Говорят «юг». «Низ». «Работы».
Я посмотрел на дверь Варда. Закрытую. Тёмную.
Хэлмские ошейники пьют больше ночью.
Тиль не рассказывала ему. Ни про Хэлм, ни про ошейники, ни про ночь. Вард ни разу не подошёл к дивану. Не спросил ни слова. Даже не посмотрел на неё.
А он знал.
Глава 3
На Высоком Шпиле меня встретили так, будто я пришёл продавать рыбу в храм.
Двор был мощёный, чистый, с фонтаном посередине, и вокруг фонтана на скамьях сидели ученики в синих куртках со шпилем на груди. Человек двадцать. Они разговаривали, смеялись, кто-то читал, кто-то гонял над водой маленький смерч размером с кулак. Когда я вошёл в ворота — в рабочей куртке, с топором на бедре, с бурым жуком на плече, потому что бурый жук на плече успокаивал меня лучше, чем что-либо ещё, — разговоры стихли. Смерч над фонтаном распался и уронил в воду лист.
— Это он, — прошептал кто-то, но я услышал.
— Тот, с моста?
— Который Свод.
— Который в Аэвене Реестру…
— Тихо!
Я прошёл через двор. Двадцать пар глаз провожали меня, как провожают медведя, забредшего на ярмарку. Медведь, может, и смирный, но лучше не стоять у него на дороге.
У крыльца главной башни меня ждал Лориан. Высокий, тонкий, в синем плаще, с тёмными волосами в хвосте. Кандел улыбался — той улыбкой, которую я помнил по Аэвену, по ночи под акведуком, когда он срезал тетивы арбалетов со скользких выступов.
— Лесоруб, — поприветствовал он. — Ты привёл с собой жука в Шпиль.
— Он смирный.
— Это не жук смирный, — усмехнулся Лориан. — Это ты смирный. А жук у тебя на плече только что съел половину перил.
Я посмотрел. Бурый действительно сидел не на плече, а на каменных перилах крыльца, — точнее, на дубовой накладке поверх камня, — и от накладки уже осталось меньше, чем было.
— Это нервное, — смутился я.
— Вижу, — Лориан махнул рукой в сторону башни. — Пошли. Мастер Корвиан сказал: учить тебя Покрову. Мастер Корвиан не сказал, что ты будешь есть мебель.
* * *
Я пришёл на Шпиль из-за Варда.
Через неделю после ночи с солевозом я поднялся к нему на галерею и постучал в дверь. Вард открыл не сразу — я слышал, как он идёт к двери медленно, тяжело, будто несёт что-то.
— Лесоруб.
— Вы сказали: год, — начал я. — Учиться. Расти. Стать Канделом, — я сглотнул. — Я не умею ничего из того, что умеют маги. Чутьё — и то еле-еле. Покров — нет. Приглушение — нет. Закалка — нет. Меня учили только жуки и Уна. И Корр. — Пауза. — Кто научит?
Гильдмастер смотрел на меня правым глазом. Левый, белый, глядел мимо, в темноту галереи.
— Покров, — наконец произнёс он, — лучше всех в Истмаре ставят на Шпиле. Корвиан сорок лет учит ему мальчишек из хороших домов, — уголок рта у него дёрнулся. — Иди к Корвиану.
— Он… согласится?
— Он должен мне три бочки вина, — ответил Вард. — Согласится.
Я так и не узнал, сколько бочек вина должен Варду весь мир. Осс — две. Корвиан — три. Наверное, если бы Вард однажды решил собрать долги, он мог бы открыть кабак.
* * *
Покров, объяснял Лориан, — это просто.
Мы стояли в учебном зале на третьем ярусе башни. Круглый, высокий, с узкими окнами и деревянным полом, исполосованным свежими и старыми порезами. Стены были обиты войлоком. Наверное, чтобы ученики, отлетая, не ломали себе головы.
— Эфир внутри тебя течёт, — начал Лориан. — Ровно, как вода в трубе. Когда ты плетёшь жука — ты выпускаешь воду из трубы наружу. Нитями. Даёшь ей форму. Правильно?
— Правильно.
— А Покров — это не выпустить. Это вывести наружу и оставить на коже. Тонко. Ровно. Как масло на сковороде. Не форма — плёнка, — он поднял руку. — Смотри.
Я посмотрел через Чутьё. Ничего не изменилось — рука как рука, длинные пальцы, мозоли от рукояти. А потом я увидел. Не глазами. Вокруг ладони наставника, на коже, плотно, как перчатка, лежало что-то. Тонкое, едва заметное, прозрачное, как воздух над горячим камнем.
— Держит слабый удар магией, — пояснил Лориан. — И нож. Если не со всей силы. Если со всей — порежет, но меньше. Стрела отскочит, если на излёте. Кулак — почти не почувствуешь. Для Кандела — первое, чему учат. Для Тиара — трудно, но можно. Покажи.
Я поднял руку.
Вывести эфир наружу. Не нитями. Плёнкой. Тонко. Ровно.
Я попробовал.
Эфир вышел. Я почувствовал, как он течёт — из-под грудины, по руке, к ладони, к коже. И там, на коже, остановился. Растёкся. Лёг.
На полвдоха.
А потом эфир сделал то, что делал всегда, всю мою жизнь, с того дня, как я впервые сплёл бурого в отцовском дворе. Он захотел стать жуком.
По моей ладони — по самой коже — пробежало шевеление. Плёнка эфира собралась в бугорки. Бугорки вытянулись. У бугорков появились ножки. Маленькие, тонкие, по шесть на каждом. И через вдох у меня на ладони сидели восемь крошечных бурых жучков размером с ноготь — прозрачных, недоделанных, — и бегали по пальцам.
Лориан смотрел на жучков.
— Хм, — протянул он.
Жучки посмотрели на него. Потом разбежались — кто по рукаву вверх, кто вниз, на пол. Один прыгнул Лориану на сапог и начал грызть шнурок.
Ученики, стоявшие у дверей зала — их было пятеро, они пришли «посмотреть на лесоруба», — захохотали.
— Ну, — заключил Лориан, стряхивая жучка с сапога, — это не Покров.
— Я заметил.
— Это… — Кандел подумал. — Это, наверное, Покров порождающего. Я такого не видел. Я не видел порождающих, которые учатся Покрову. Их вообще мало, — он вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески. — Корвиан будет в восторге.
* * *
Корвиан не был в восторге. Корвиан стоял на галерее над учебным залом, опираясь на трость, и смотрел вниз, как смотрят на дождь, который не собирается кончаться.
— Порождающий, — произнёс он, когда Лориан доложил. — Конечно. Его эфир хочет стать телом. Всегда. Это его природа, — старик постучал тростью по перилам. — Ему надо не выводить эфир наружу. Ему надо запретить эфиру хотеть.
— Как?
— Не знаю, — ответил Корвиан. — Я не порождающий, — он посмотрел на меня. Долго, холодно, лицом старого орла. — Тиар. Налитый. Ещё полгода — может, меньше. — Пауза. — Учи, Хейз. Раз в два дня. Пока не научится или пока не съест весь Шпиль.
Глава Шпиля ушёл. Трость стучала по каменной галерее, удаляясь.
— Это он так радуется, — шепнул Лориан. — Честное слово. Когда он недоволен, он молчит.
* * *
Я ходил на Шпиль три недели. Раз в два дня, через весь город — от моста по набережной, мимо Дёгтевой пристани, мимо рыбного рынка, вверх по Кожевенной улице, где Сорен когда-то жил у Мамаши Клэй. Люди на улицах начали узнавать меня. Торговка рыбой у моста здоровалась. Мальчишки с рынка бежали следом и спрашивали, правда ли, что я в Аэвене прогрыз Реестр насквозь. Один раз пьяный грузчик у пристани предложил мне выпить «за мост лесоруба», и я так и не понял, откуда он знает про дощечку у оврага.
Лориан учил хорошо. Терпеливо, с шутками, иногда — с подзатыльниками ветром, когда я отвлекался. Над жучками наставник не смеялся. Ученики Шпиля смеялись — первую неделю. Потом привыкли. Потом стали приходить смотреть, сколько вылупится сегодня. Делали ставки. Один рыжий парень с двумя чертами на куртке выиграл за неделю четыре сола, ставя на «больше десяти».
Я злился.
Не на них. На себя. На эфир, который не слушался.
Корвиан сказал: запретить эфиру хотеть. А как запретить реке течь вниз? Как запретить дереву расти вверх? Мой эфир всю жизнь становился жуками. Он знал только это. Я выводил его на ладонь — и он, как собака, которую вывели на прогулку, тут же бежал туда, куда бегал всегда.
На второй неделе я сделал так, что жучки не вылупились. Эфир лёг на ладонь плёнкой, ровно, и я держал его — изо всех сил держал, как держат за ошейник собаку, рвущуюся к кошке. Плёнка дрожала. Бугрилась. Но держалась.
Лориан ударил её сквозняком.
Тонкое воздушное лезвие, едва заметное, — Лориан бил им вполсилы, я видел. Лезвие прошло по моей ладони.
Плёнка лопнула. По ладони прошла красная полоса — неглубокая, как от осоки.
— Уже лучше, — похвалил Лориан. — Неделю назад ты бы остался без пальца.
— Неделю назад ты бил бы вполсилы?
— Неделю назад я бы вообще не бил. Жалко было бы, — он протянул мне платок. — Ещё раз.
* * *
На третьей неделе — получилось.
Это было не как с железным жуком, когда понимание пришло разом, вспышкой. Это было медленно. Как растёт дерево. Однажды утром я вывел эфир на ладонь, и он лёг, и не захотел. Просто лёг. Тонкой плёнкой, как масло на сковороде. Не бугрился. Не дрожал. Лежал, будто так и надо.
Я понял не сразу. Всё ждал, что сейчас полезут ножки.
Ножки не полезли.
— Лориан, — позвал я.
Наставник посмотрел. Брови у него поднялись. Он ничего не сказал. Просто поднял руку и ударил сквозняком — вполсилы, как всегда.
Лезвие прошло по моей ладони. И соскользнуло. Как соскальзывает нож по мокрому стеклу.
Ни полосы. Ни царапины. Только лёгкий зуд, будто провели пером.
Ученики у двери замолчали.
— Ещё раз, — попросил я.
Лориан ударил в полную силу.
Плёнка лопнула. Ладонь располосовало — неглубоко, но до крови. Но это была полная сила Лориана Хейза, Кандела Высокого Шпиля, который в прошлый Турнир дошёл до Чаши. И полоса была в половину той, что осталась бы без Покрова.
Кандел смотрел на мою ладонь. Потом на меня.
— Три недели, — проговорил он. — Мне понадобилось четыре месяца. А я из хорошего дома, — Лориан покачал головой. — Порождающий, который учится Покрову, учится не тому, что все. Он учится, как запретить себе быть собой. Это трудно, лесоруб. Это очень трудно.
— Это только ладонь, — возразил я.
— Это только ладонь, — согласился Лориан. — Дальше — рука. Потом — грудь. Потом — всё тело. К зиме, если не съешь Шпиль, будешь закрыт весь. Тонко. Но весь.

