
Полная версия:
Соль и смола

Атари Астар
Соль и смола
Глава 1
В ту ночь у Корра снова не было бровей, и виновата в этом была среда.
— Опыт удался, — заявил алхимик, когда мы сели ужинать. — Просто не весь.
Иса посмотрела на его голый лоб, блестящий в свете котла, и записала в книгу гильдии: «Среда. Брови — нет». Ниже, мелко, добавила: «Опять». Тоби залез Корру на колени и долго гладил пальцем место, где брови были утром, будто проверял, не спрятались ли.
— Отрастут, — успокоил Бо.
— Отрастут, — согласился Корр. — К пятнице. А в пятницу второй опыт.
Это была наша двенадцатая ночь дома. Я считал. Я теперь всё считал — Рия научила, Лейн подхватил, и к концу второй недели под мостом считали все, даже кот с рыбного рынка, который точно знал, сколько раз в день Уна выносит рыбьи головы. За двенадцать ночей я выспался один раз — в первую, когда упал на лавку в комнате Дерека прямо в сапогах и проснулся только к вечеру следующего дня.
Остальные одиннадцать мне мешали нити.
Они звенели. Тихо, по ночам, все десять, сами по себе — как струны лютни у открытого окна. Искра под грудиной не тлела, как раньше, а гудела, низко и ровно, как котёл перед тем, как закипеть. Рия называла это «горн с закрытой заслонкой». Уна — «налилось». Корр, когда я спросил его в первый вечер, взял меня за запястье, посмотрел мне в глаза своими расширенными зрачками с цветным ободком и долго молчал.
— Ну? — не выдержал я.
— Красиво, — наконец произнёс Корр. — Тесно тебе. Это хорошо. Терпи.
И я терпел. Лежал по ночам в комнате Дерека, под сводом, у окна на реку, и слушал, как Ярна шуршит у опоры, а нити звенят. Иногда вставал и выходил на площадку. Там было лучше. Там было мокро и громко, и звон тонул в шуме воды.
В ту ночь я тоже вышел.
* * *
Шёл дождь — тёплый, третий день подряд. В верховьях, говорили бечевщики на пристани, лило так, что в Хольдмарке смыло две мельницы. Ярна поднялась на локоть выше летней отметки, побурела и понесла всё, что смогла оторвать от берегов: ветки, доски, мёртвую курицу, один раз — целую собачью будку, пустую, слава Ярне.
Площадка у седьмой опоры была скользкой. Вода билась о камень у самых ног и время от времени перехлёстывала через край, облизывая доски. Лодка с облезлой синей краской, привязанная у двери, прыгала на верёвке.
На краю площадки, спиной ко мне, сидел Дорн. Под дождём, без шапки, в кожаном фартуке грузчика. Старик смотрел на воду.
Я не стал его окликать. Сел рядом, на мокрые доски. Дорн чуть повернул голову — узнал — и снова уставился на реку.
Мы сидели так долго. Мне это нравилось в Дорне: с ним можно было молчать, и это было не неловко, а как сидеть рядом с опорой моста.
— Не спишь, — наконец сказал он. Не вопрос.
— Звенит.
— Пусть звенит, — Дорн поднял руку и показал на реку, туда, где за пеленой дождя едва виднелись огни соляной пристани — выше моста, на левом берегу. — Слышишь?
Я прислушался. Шум воды. Дождь по доскам. Где-то далеко, на берегу, лаяла собака.
И ещё — рог.
Длинный, хриплый, один раз, потом сразу второй. Бечевщицкий рог. Так кричат на реке, когда что-то пошло не так.
Грузчик встал.
— Буди Бо, — коротко бросил он.
* * *
Будить Бо не пришлось. Великан уже стоял в дверях, в одной рубахе, босой, и смотрел вверх по реке. Он спал чутко, как сторожевой пёс, — по крайней мере, когда дело касалось моста.
— Что? — спросил Бо.
— Не знаю, — ответил я. — Рог.
Я позвал светляка.
Одного. Золотые нити, зелёные, лёгкие, — светляк вылупился у меня из ладони и сразу засветился. Не ярко — он был пустой, без чужого эфира в брюшке, — но в дожде и темноте и этого хватало. Я отправил его вверх по течению, над водой, низко, и смотрел за ним одним глазом, а другим — через него.
Видеть через светляка было не то же самое, что через бурого жука. Бурый видел мир вблизи, в зернистых пятнах, и лучше слышал, чем видел, — через дерево, через доски, через подошвы. Светляк видел свет. Всё, что светилось, — фонари на пристани, фонарь на мачте — было для него ярким и важным. Остальное — серым.
Фонарь на мачте.
Фонарь висел выше пристани, в сотне шагов от моста. И он двигался. Не так, как двигаются баржи — носом вперёд, неспешно, по бечеве. Он плыл боком. Мачта кренилась то вправо, то влево, будто пьяная.
Я подвёл светляка ближе.
Солевоз. Широкий, плоскодонный, с низкими бортами и высокой кормовой надстройкой, такие ходят с моря вверх по Ярне, гружённые солью, рыбой, иногда вином. Бечевы не было — с носа свисал обрывок толстого каната, и вода трепала его, как хвост. Течение развернуло судно поперёк реки и несло прямо на мост.
На седьмую опору.
На нас.
— Солевоз, — выдохнул я. — Бечева лопнула. Идёт боком. Прямо сюда.
Дорн выругался. Тихо, коротко, по-северному — тем словом, которым у нас в Тарвене ругаются, когда дерево падает не туда.
Бо ничего не сказал. Здоровяк просто шагнул мимо меня на край площадки, к самому камню опоры, и встал, расставив босые ноги.
— Держу, — пробасил он.
* * *
Площадка проснулась за двадцать вдохов.
Это было как в Кедровом квартале в ночь Кануна — только меньше людей, больше воды и никакого огня. Сорен выскочил первым, в штанах и с ножом в зубах, — он всегда сначала хватал нож, потом рубаху. За ним — Рия, в куртке поверх ночной рубахи, с растрёпанной косой. Лейн в одеяле. Тоби в одеяле Лейна. Иса — полностью одетая, с книгой, будто и не ложилась.
Уна вышла последней, с трубкой, не зажжённой. Встала в дверях.
— Сколько? — спросила старуха.
— Сто шагов, — ответил я. — Может, меньше.
Уна посмотрела на реку. На мачтовый фонарь, который теперь видели все — он приближался, качаясь, жёлтый, пьяный.
— Если ударит боком, — ровно произнесла она, — переломится пополам. Встанет поперёк пролёта. Ярна упрётся в неё, вода поднимется. Мост выдержит. — Пауза. — Но в трюме — соль. Тонна. Две. И люди на палубе.
Что делать, Уна не сказала. Она смотрела на меня.
Я понял. Это было как с Щучьим плёсом прошлой зимой. Твой. У тебя патент. Ты и думай.
Сто шагов. Восемьдесят.
Я думал так, как думал всегда, когда не было времени думать: как лесоруб. Дерево, которое падает не туда, нельзя остановить. Его можно только развернуть. Подрубить так, чтобы оно легло куда ты решил, а не куда хочет ветер.
Судно — то же дерево. Только вместо ветра — вода.
— У солевозов якоря на носу, — сказал я. — Два. Висят на стопорах. Если отдать один — нос встанет против течения. Судно развернёт, как флюгер. Оно пойдёт в пролёт носом, а не боком. Или вообще встанет на якоре выше моста.
— Если якорь возьмёт, — проворчал Дорн.
— Если возьмёт.
— А люди на палубе отдать якорь не могут? — спросила Рия.
Я посмотрел через светляка. Палуба была пустая. Кормовая надстройка — тёмная. Только у носа мелькнули две фигуры — и одна из них прыгнула за борт. За ней — вторая.
— Не могут, — ответил я. — Они только что прыгнули.
* * *
Я позвал железных.
Двух. Серые нити, тяжёлые, как цепь. Два железных древоточца — шесть нитей, больше половины всего, что у меня было. Ладонь просела под ними, как под гирей. Я отправил их к солевозу — низко над водой, против дождя, гудя.
Стопор на солевозах — толстая просмолённая верёвка, которой якорная цепь привязана к кнехту на носу. Якорь висит под бушпритом, тяжёлый, железный, и ждёт, когда стопор отдадут. Отдадут — цепь побежит, якорь уйдёт на дно.
Железному не нужна была верёвка — бурый перегрыз бы её быстрее. Но бурый в такой дождь, на таком расстоянии мог и не долететь, а если долетит — мог не удержаться на мокром канате. Железный долетит. Железный удержится.
Древоточцы долетели.
Я видел их через светляка — две серые точки на носу солевоза, у правого якоря. Один впился в стопор, второй — в звено цепи у самого кнехта. Не грызть — держаться. А грызть стал первый. Просмолённые волокна лопались одно за другим.
Пятьдесят шагов.
Рядом со мной кто-то заговорил. Лейн. Тихо, сквозь дождь:
— Раз. Я держу.
Я не сразу понял, о чём он. Потом увидел. На ладони мальчика — огонёк. Маленький, с орех, ровный, рыжий. Лейн прикрывал его одеялом от дождя — и протягивал вперёд, ко мне, будто фонарь. Чтобы мне было видно.
Мне не нужен был свет. У меня был светляк.
Но я кивнул ему. Лейн очень серьёзно кивнул в ответ.
— Два, — прошептал он. — Я держу.
Стопор лопнул.
* * *
Якорь ушёл в воду с грохотом, который был слышен даже сквозь дождь. Цепь побежала из клюза, звеня и высекая искры о железную окантовку, — и побежала, и побежала, и…
И натянулась.
Взял. Якорь взял дно.
Солевоз дёрнулся всем корпусом — так, что мачтовый фонарь чуть не слетел, — и нос его, медленно, тяжело, начал поворачиваться против течения. Корма пошла вниз по реке, к нам, боком, потом наискось, потом…
— Корма, — предупредил Дорн. — Корма идёт на опору.
Старик был прав. Якорь развернул солевоз — но не успел остановить. Цепь была длинной, течение — сильным, и судно, вставая против воды, кормой продолжало ползти вниз. Прямо на седьмую опору. Не боком теперь — углом кормы, тяжёлой, с высокой надстройкой.
Это был не такой удар, как боком. Боком — переломило бы. Углом — пробьёт корму. Или опору поцарапает. Или…
Бо пошёл навстречу.
Здоровяк прыгнул с площадки на выступ опоры — каменный карниз в локоть шириной, по которому весной ходили смолить сваи. Встал на нём, спиной к камню. Мокрый, босой, огромный. Поднял руки.
— Бо! — крикнула Рия.
Корма солевоза выплыла из темноты. Высокая, чёрная, с резной доской под окнами надстройки, на которой было написано облупленными белыми буквами: «СЕСТРА СОЛИ». Она надвигалась на Бо, как стена дома.
Великан упёрся в неё ладонями.
И руки у него изменились.
Я почувствовал это Чутьём — не глазами, глазами я видел только мокрую рубаху и белые костяшки. Эфир в его руках сгустился, налился тяжестью — от плеч до кончиков пальцев. Кожа посерела, как речной камень. Не весь Бо. Только руки. И плечи. И спина — я видел, как по позвоночнику прошла эта серость, вниз, в ноги, в босые ступни, вросшие в каменный карниз.
Кусками. Как учил Корр.
Корма ударила.
Звук был такой, будто кто-то уронил на мостовую воз с брёвнами. Солевоз содрогнулся от носа до кормы, мачта заскрипела, с надстройки посыпались стёкла. Вода плеснула на площадку выше колена, сбила с ног Тоби — Лейн поймал его за одеяло.
Бо стоял.
Карниз под ним треснул — я слышал, как треснул камень, — но Бо стоял. Руки у него ушли в резную доску кормы по запястья, проломили её, как лист пергамента. Солевоз остановился.
Он висел на якоре, задрав нос против течения, упёршись кормой в Бо, а Бо — в мост.
— Держу, — процедил Бо сквозь зубы. Очень тихо.
Я поднял голову. Над дверью опоры, в узком окне общей комнаты, кто-то стоял. Невысокий, широкий. Свет от котла падал на него сзади, и лица я не видел — только силуэт и один глаз, белый, как молоко, поймавший отблеск мачтового фонаря.
Вард смотрел на реку. Гильдмастер не вышел. Не крикнул. Просто стоял и смотрел, как мы справляемся. А потом отошёл от окна, и я так и не понял, был ли он доволен.
— Люди, — крикнул Сорен. — В воде.
— Люди, — сказал Сорен. — В воде.
Двое, что прыгнули с носа, были ниже по течению, у самого моста. Одного несло на соседнюю, шестую опору — он бил руками, захлёбывался. Второй уже держался за обломок доски и орал что-то, чего не было слышно.
Я позвал вдову.
Жемчужные нити — перламутровые в свете Лейнова огонька. Вдова села мне на запястье, и я отправил её к тому, кто захлёбывался. Паучиха прыгнула — прямо с моей руки, через воду, на нити, которую тянула за собой из брюшка, — и упала человеку на плечо.
Паутина легла на тонущего в два вдоха. Не кокон — сеть. Через плечо, под мышку, вокруг груди — и обратно, ко мне. Жемчужная нить через реку, тонкая, как волос, и прочная, как цепь, потому что держала не тело — эфир. Его эфир, слабый, как у всех, у кого нет Искры, но эфир.
Я потянул.
Человека дёрнуло. Нить звенела. Вода тянула его вниз по течению, под мост, а вдова — ко мне.
Рядом встал Сорен. Товарищ схватился за нить — голыми руками, у самой моей ладони. Мы потянули вместе.
Человек ударился о край площадки, и Сорен вытащил его за ворот. Мокрого, белого, наглотавшегося воды. Спасённый лёг на доски и выкашлял, казалось, половину Ярны.
Второго Дорн вытащил лодочным багром. Даже не вставая с колен — просто протянул багор, как протягивают руку, и бедолага вцепился в него, и старик вытянул его на площадку одним движением. Тяжёлого, в сапогах.
Дорн не пользовался магией. Никогда. Но руки у него были руки человека, который двадцать лет таскал мешки с баржи на берег.
— Сколько вас было? — спросила Уна у того, кого вытащил Сорен.
Тот кашлял. Мотал головой.
— Двое, — выдавил матрос наконец. — Только мы. Хозяин… хозяин на берегу остался, на пристани. Бечева лопнула… мы не виноваты… она гнилая была, мы говорили…
— Груз?
— Соль, — он сплюнул воду. — С юга. С моря. Вверх, в Хольдмарк.
Иса подошла к нему. Наклонилась. Близко, как наклоняются к ране.
— Только соль? — спросила счетовод.
Матрос посмотрел на неё. На её остроносое лицо, на чёрный узел волос, мокрый от дождя.
— Только соль, — ответил он.
Иса выпрямилась. Губы у неё сжались.
— Горько, — тихо произнесла она.
* * *
Спасённый вскочил. Мокрый, шатаясь, — и побежал. Мимо Уны, мимо двери, к лестнице на набережную. Второй, которого вытащил Дорн, — за ним. Сорен рванулся следом, но Уна подняла руку.
— Пусть бегут, — остановила она. — Нам интереснее то, от чего они бегут.
Старуха посмотрела на солевоз. Судно висело на якоре, задрав нос, корма — в руках у Бо. Мачтовый фонарь качался. Надстройка была тёмной, с выбитыми стёклами.
— Тэйн, — позвала Уна. — Сорен. Глянуть.
Мы полезли по Бо.
Это было единственное, что можно было сделать: корма упиралась в Бо, а Бо — в опору. Сорен прошёл по его плечу, как по бревну через ручей, — легко, на полвдоха раньше, чем великан мог бы пошевелиться. Я — следом, тяжелее, хватаясь за мокрую рубаху.
— Ноги, — заметил Бо. Без обиды. Просто сказал.
— Извини.
— Ничего. Держу.
Палуба солевоза была скользкой от дождя и соли. Соль была везде — белой коркой на досках, на канатах. Пахло морем. Я никогда не видел моря, но почему-то сразу понял, что это его запах: йод, водоросли, рыба и ещё что-то острое, как запах снега.
Светляк висел над нами, освещая палубу. Я позвал второго — на одну нить, — и он тоже засветился, и стало видно больше.
Люк в трюм был открыт. Квадратная дыра в палубе, чёрная. Из неё пахло солью — так густо, что першило в горле.
Сорен присел на краю. Посмотрел вниз.
— Мешки, — доложил он. — До самого верха. Соль.
— Иса сказала — горько.
— Иса много чего говорит, — но товарищ не встал. Он смотрел в люк и хмурился. — Лесоруб. Послушай.
Я прислушался.
Дождь. Он барабанил по палубе, по надстройке, по мешкам в трюме — громко, как тысяча пальцев по столу. Вода шумела у борта. Скрипела якорная цепь. Где-то внизу, на площадке, кричала Иса что-то Уне.
А в трюме было тихо.
Не так, как бывает тихо, когда ничего не происходит. Дождь падал в открытый люк — я видел капли в свете светляка, они летели вниз, в темноту, на мешки, — и не было слышно, как они падают. Будто кто-то накрыл мешки войлоком.
— Это не тишина, — прошептал Сорен. — Это кто-то тихий.
* * *
Я спустился первым.
Мешки лежали плотно, один на другом, — грубая серая мешковина, у каждого на боку тиснёное клеймо: солнце над тремя башнями.
Я замер.
Солнце над тремя башнями. Я видел его на перстне, который неделю носил на пальце в Аэвене и отдал Кассиану перед отъездом. Печать дома Орре.
— Сорен, — позвал я вверх. — Клеймо. Видишь?
Друг свесился в люк. Посмотрел. Присвистнул — беззвучно, потому что звук пропал, едва сорвавшись с губ.
Я пошёл по мешкам. Медленно, на четвереньках, держа светляков над собой. Тишина становилась гуще с каждым шагом. Я перестал слышать собственное дыхание. Потом — стук собственного сердца. Это было страшно: будто уши заложило ватой, а потом и ваты не стало.
Потом я увидел.
Между двумя мешками у самой переборки, в узкой щели, куда не залез бы и Тоби, лежало что-то белое. Сначала я подумал — ещё мешок, разорванный, с просыпанной солью. Потом белое шевельнулось.
Это была рука. Тонкая, белая от соли, как от муки, с обломанными ногтями. Она держала что-то у груди. Брусок. Светло-серый, полупрозрачный, с острыми гранями.
Я наклонился ниже.
Девочка. Лет двенадцати, может, тринадцати. Худая, вся в соли — волосы, лицо, ресницы. Глаза закрыты. Губы потрескались до крови.
На шее — ошейник.
Железный, широкий, в два пальца, плотно охватывающий горло. На нём, на передней стороне, было выбито число: «214». А по железу, вокруг числа, вились белые линии — тонкие, как прожилки на листе, — и я знал, что это не узор. Это было плетение. Я чувствовал его Чутьём, даже здесь, в мёртвой тишине: что-то холодное, жадное, как губка, которую положили на мокрое.
Ошейник пил.
Девочка открыла глаза.
Тёмные, огромные на белом лице. Девочка посмотрела на меня. На светляков над моей головой. На мою руку.
И тишина вокруг неё дрогнула. Сломалась, как ломается тонкий лёд, — и в уши мне вдруг ударил шум: дождь, вода, скрип цепи, мой собственный стук сердца, громкий, как барабан.
Она что-то сказала. Так тихо, что я не расслышал.
Я наклонился к самым её губам.
— Мост, — прошептала она. — Йенс сказал — мост.
И протянула мне брусок.
Это была соль. Каменная, серая, полупрозрачная, размером с ладонь. На одной грани кто-то вырезал знак. Неровно, глубоко, чем-то острым и упрямым.
Лиственница.
Глава 2
Девочка весила меньше, чем мешок с солью, на котором лежала.
Я поднял её из щели между мешками, и девочка не сопротивлялась. Только прижала к груди брусок с лиственницей и закрыла глаза. Тишина вокруг неё больше не держалась — расползлась, и теперь трюм гудел дождём и скрипом. Я нёс её по мешкам, пригнувшись, а Сорен светил сверху моими же светляками, держа их в ладонях, как фонарь.
— Живая? — спросил товарищ.
— Живая.
— А это что? — он показывал на ошейник.
— Не знаю.
Мы передали её через люк — Сорен принял, — потом он отдал девочку Бо, всё ещё упёршемуся в корму, а великан, не опуская одной руки, другой передал её на площадку Рии.
— Держу, — сказал Бо. На этот раз — про девочку.
Потом подумал и добавил:
— Лёгкая.
* * *
Когда мы с Сореном перелезли обратно на площадку, якорь держал. Солевоз висел против течения выше моста, задрав нос, и корма его отошла от опоры на две ладони — Бо отпустил её. Здоровяк стоял на треснувшем карнизе, тяжело дыша, и руки его медленно возвращались: серость уходила из пальцев, из локтей. Последними порозовели плечи.
Бо подул на ладони.
— Резьба, — с сожалением произнёс он. — Сломал.
Бо смотрел на корму. На доску с облупленными белыми буквами — «СЕСТРА СОЛИ», — в которой теперь были две дыры в форме ладоней.
— Ничего, — успокоил Сорен. — Хозяин разберётся. Если найдётся.
— Хозяин найдётся, — отозвалась Иса. Счетовод стояла у двери и что-то писала в книгу, прикрывая страницу от дождя рукавом. — Такие всегда находятся. Утром. С бумагой.
* * *
Внутри, в общей комнате, было тепло и пахло дымом и мокрой шерстью. Котёл ещё не остыл с ужина. Уна сняла с крюка свой старый плащ, бросила его на диван Бо, и Рия положила на плащ девочку.
Все встали вокруг. Тоби пролез между ногами и сел на пол у самого дивана, вцепившись в край плаща. Лейн — за ним. Огонёк у мальчика на ладони погас, но он всё ещё держал руку раскрытой, будто забыл закрыть.
Девочка лежала с закрытыми глазами. Соль на ней начала таять в тепле — по щекам, по шее текли мутные дорожки, и под ними проступала кожа: смуглая, южная. Волосы оказались не белыми, а чёрными. Брови — тоже.
Ошейник в свете котла был серым, тусклым. Число «214» — чётким, будто выбитым вчера. Белые прожилки на железе едва заметно мерцали.
Корр протиснулся вперёд. Без бровей, в ночном колпаке, с лупой на шнурке.
— Не трогать, — велел он.
— Никто не трогает, — ответила Уна.
— Вот и не трогать.
Алхимик наклонился над девочкой. Не над ней — над ошейником. Глаза у него стали шире — зрачки расплылись на всю радужку, и вокруг них проступил цветной ободок, как всегда, когда Корр смотрел на эфир. Смотрел он долго. Лупа ему была не нужна — он держал её по привычке.
— Хм, — протянул Корр. — Хм.
— Что?
Он не ответил. Выпрямился. Посмотрел на Уну.
— Это не кандалы, — наконец произнёс старик. — Кандалы держат тело. Это держит эфир. Тянет из неё. Медленно. Как фитиль тянет масло из лампы, — он почесал голый лоб. — Не видел такого. Видел похожее — в Службе Наполнения, на старых батареях. Но там тянут из кристалла в кристалл. А тут — из живого.
— Куда тянет? — спросила Рия.
— Внутрь, — ответил Корр. — В само железо. Там, под ним, что-то есть. Слой. Белый, — он сощурился. — Мне надо посмотреть ближе. Но не сейчас. Сейчас её надо кормить.
* * *
Девочка открыла глаза, когда Уна поднесла к её губам ложку похлёбки.
Это была та самая похлёбка, которую Уна варила каждый вечер вот уже сорок лет и от которой вторую миску не брал никто — никогда, даже Бо, который ел всё, включая сырую репу. Похлёбка была серой, с чем-то, что когда-то было рыбой, и с чем-то, что, по словам Сорена, когда-то было сапогом.
Девочка проглотила ложку. Вторую. Третью.
Потом взяла миску из рук Уны — обеими руками, дрожащими, — и выпила её всю, не отрываясь, через край.
Опустила миску. Посмотрела на Уну.
— Ещё, — хрипло попросила она. — Пожалуйста.
В комнате стало очень тихо. Не так, как в трюме. Сорен открыл рот и забыл его закрыть. Иса перестала писать. Бо, сидевший на полу у двери, медленно повернул голову.
Уна смотрела на девочку. Маленькие светлые глаза у неё сделались ещё меньше. Потом старуха встала, молча подошла к котлу, налила вторую миску и вернулась.
— Как тебя зовут? — спросила она, протягивая миску.
— Тиль.
— Тиль, — повторила Уна. И я впервые за всё время под мостом увидел, как она улыбается. Коротко, криво, одним углом рта. — Тиль останется.
— Это за похлёбку? — шёпотом спросил Сорен у меня.
— Это за вторую миску, — шёпотом ответил я.
* * *
Девочка выпила три миски. Потом уснула — сразу, на полуслове, как задувают свечу. Брусок с лиственницей не выпустила.
Мы сидели вокруг дивана до рассвета. Никто не ушёл спать. Бо задремал у двери, привалившись к косяку, но вздрагивал каждый раз, когда девочка во сне шевелилась. Корр сидел на табурете с лупой и смотрел на ошейник. Тоби уснул у Лейна на коленях, Лейн — сидя, прислонившись к ножке стола.
Под утро Тиль проснулась. Оглядела нас всех по очереди. На мне задержала взгляд дольше.
— Ты, — произнесла она. — С жуками. В трюме.
— Я.
— Это мост? Под которым гильдия?
— Да.

