Между небом и пеплом

— Выход, — кивнул Кайрен.

Они помолчали. Дождь шуршал по тротуару.

— Ладно, — сказала Лиора. — Но я всё-таки попробую. Сон. Это не чудо, это… мягкое касание. Я не буду являться в сиянии. Я просто покажу ему что-нибудь хорошее. По правилу номер два — я тебе говорю заранее.

Кайрен посмотрел на неё долгим взглядом. Потом махнул рукой.

— Пробуй. Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

IV. Сон

В ту ночь Лиора стояла на крыше дома напротив пекарни, и её волосы трепал холодный ветер.

Она позволила себе чуть-чуть раскрыть крылья — так, чтобы никто внизу не заметил. Закрыла глаза. Нашла среди огоньков спящего города огонёк Томаса Вернера. Он был серым, почти погасшим, и едва тлел, как уголёк, на который давно никто не дул.

Лиора запела. Тихо, без слов, одной мелодией, которой учил её Тамиэль в самом начале: песней для тех, кто потерял надежду. Звук полетел сквозь ночь, сквозь стены, сквозь сон.

И Томасу приснился отец.

Они стояли вместе в старом цеху — таком, каким он был сорок лет назад. Отец, ещё молодой, с чёрными усами, показывал маленькому Томасу, как месить тесто. «Не дави, — говорил он. — Тесто как человек. Если давить, оно станет жёстким. Его надо уговаривать. Терпеливо, ласково. И тогда оно поднимется само».

Во сне Томас плакал. Отец обнимал его, и от него пахло мукой, табаком и одеколоном «Шипр». «Всё будет хорошо, сынок, — говорил он. — Ты справишься. Ты всегда справлялся».

Лиора закончила песню и открыла глаза. Огонёк Томаса стал чуть ярче. Совсем чуть-чуть, но всё же. Она улыбнулась.

На соседней крыше, на самом краю, сидел Кайрен. Она не заметила, когда он пришёл. Он курил, вернее, просто держал в пальцах тлеющую сигарету и смотрел на окна пекарни.

— Красиво поёшь, — сказал он, не оборачиваясь. — Даже у нас внизу было бы слышно, если бы ты пела погромче.

— Ты подслушивал?

— Я наблюдал. Это часть работы. — Он помолчал. — Давай подождём до утра. Посмотрим, что он сделает.

Они ждали до утра вдвоём, на разных крышах, разделённые узкой улицей.

В три часа ночи в окне цеха зажёгся свет. Томас встал, как всегда, ставить тесто. Лиора затаила дыхание. Она видела сквозь окно, как он стоит у рабочего стола, опустив руки, и смотрит на мешки с мукой. Как медленно подходит к двери подсобки. Как кладёт руку на ручку.

Как долго стоит так. Минуту. Две. Пять.

Как наконец отпускает ручку. Возвращается к столу. Начинает месить тесто. Медленно, терпеливо, ласково.

— Получилось! — прошептала Лиора.

Но Кайрен не ответил. Он смотрел не на Томаса, а на календарь, висевший на стене цеха. На одной из дат, через две с половиной недели, был обведён красный кружок. Под ним мелким почерком Хельги было написано: «Едем к Ингрид».

— Он не отказался, — тихо сказал Кайрен. — Он просто отложил. Сон дал ему силы прожить ещё одну ночь. Но не дал ответа на вопрос, что делать дальше.

Лиора посмотрела на календарь. На красный кружок. Потом на Томаса, который месил тесто и плакал — беззвучно, не вытирая слёз, потому что руки были в муке.

— У нас две с половиной недели, — сказала она.

— Да, — сказал Кайрен. — И, похоже, теперь придётся делать по-моему.

V. Задняя дверь

Следующие несколько дней они провели в пекарне почти безвылазно.

Кайрен пришёл к Томасу и попросился на работу. Сказал, что приехал из другого города, ищет любую подработку, умеет таскать тяжести и не задаёт лишних вопросов. Платить ему было нечем, и Томас честно об этом сказал. Кайрен ответил, что готов работать за еду и за угол в подсобке. Томас посмотрел на него с подозрением, потом с усталостью, потом махнул рукой: «Ладно. Мешки сами себя не потаскают».

Лиора поступила проще: она приходила каждое утро как покупательница, садилась за столик у окна с чашкой кофе и маленькой книжкой и сидела по нескольку часов. Хельга быстро к ней привыкла и стала называть её «наша студентка». Лиора не возражала.

Именно Лиора заметила то, что пропустил Кайрен.

Каждое утро, ровно в половине восьмого, к задней двери пекарни, выходившей во двор, приходили дети. Сначала двое, потом пятеро, потом целая стайка — человек десять. Все из начальной школы, которая стояла в соседнем переулке. Дети с потрёпанными рюкзаками, в куртках не по размеру, в стоптанных ботинках. Они стучали в дверь условным стуком — два коротких, один длинный, — и Томас выходил к ним с большим бумажным пакетом.

В пакете был вчерашний хлеб. Булочки, рогалики, куски пирога. Всё, что не продали накануне.

— Только честно, — говорил Томас каждый раз, выдавая каждому по булке. — Кто вчера получил пятёрку?

Дети наперебой кричали, что все получили пятёрки. Томас делал вид, что верит. Иногда кто-нибудь из малышей говорил честно: «А я двойку». И Томас серьёзно кивал и давал ему две булки. «Чтобы были силы исправить», — говорил он.

Лиора смотрела на это из окна, и у неё перехватывало дыхание.

Она подошла к одной из девочек, когда та уже уходила, — маленькой, лет восьми, с двумя косичками и серьёзными глазами.

— Вы каждый день сюда приходите? — спросила Лиора.

Девочка посмотрела на неё настороженно, прижимая булку к груди.

— Каждый, — сказала она. — Уже два года. Дядя Томас говорит, что хлеб не должен пропадать. Говорит, что хлеб, который никто не съел, плачет.

— А вы… у вас дома есть еда?

Девочка отвела взгляд.

— Иногда, — сказала она тихо. И убежала.

Вечером Лиора рассказала об этом Кайрену. Они сидели в пустом кафе «Полночь», которое стало их штабом, и он долго молчал, вертя в пальцах ложечку.

— Два года, — сказал он наконец. — Два года он кормит голодных детей, хотя сам тонет в долгах. И никто об этом не знает.

— Никто, — кивнула Лиора. — Даже, по-моему, его жена. Он делает это до её прихода.

— Почему он никому не говорит?

— Потому что ему стыдно, — сказала Лиора. — Не за то, что он делает. За то, что больше не может делать больше.

Кайрен поднял на неё глаза. В них что-то медленно менялось — будто сквозь привычную насмешку проступало что-то совсем другое.

— Знаешь, — сказал он, — за двенадцать тысяч лет я соблазнил очень много людей. Банкиров, королей, священников, поэтов. И я тебе скажу одну вещь. Ни одного из них не стоило спасать так, как этого пекаря.

Он встал, надел куртку.

— Куда ты? — спросила Лиора.

— Искать выход, — ответил Кайрен. — В сетевой булочной на углу есть управляющий. Я видел его вчера. Он выходит курить на задний двор и смотрит на пекарню Вернера так, как голодный смотрит на ресторан. Хочу понять, почему.

VI. Человек с замороженным тестом

Управляющего сетевой булочной звали Феликс Брандт. Ему было тридцать четыре года, у него был диплом пекаря-кондитера с отличием, аккуратная бородка и привычка тереть переносицу, когда он нервничал. Нервничал он почти всегда.

Кайрен нашёл его в баре «Якорь» на Портовой улице — прямо под своей комнатой. Был вечер пятницы. В баре было шумно, накурено и тесно. Феликс сидел в самом углу, над третьим стаканом пива, и смотрел в телефон, на экране которого светилась таблица продаж.

Кайрен сел рядом. Заказал виски. Некоторое время молчал.

В искусстве соблазна есть правило, которое знает каждый демон второго круга: никогда не начинай первым. Человек должен заговорить сам. Он должен думать, что это его идея — начать разговор. Его идея — открыть душу. Его идея — сделать то, к чему его подталкивают.

Кайрену понадобилось одиннадцать минут.

— Плохой день? — спросил наконец Феликс, заметив, что сосед смотрит на его телефон.

— Плохой год, — ответил Кайрен. — А у вас?

— У меня, — Феликс горько усмехнулся, — отличный год. Рекордные продажи. Лучший филиал в регионе. Меня собираются повысить.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Феликс сделал большой глоток. — Знаете, чем я занимаюсь каждое утро? Я достаю из морозилки коробки с замороженными круассанами. Раскладываю их на противни. Ставлю в печь на четырнадцать минут. Всё. Это вся моя работа. Четырнадцать минут. Я учился три года. Я стажировался во Франции, в Лионе, у мастера, который пёк хлеб для президента. Я умею делать закваску, которая живёт десятилетиями. А теперь я разогреваю картон.

Кайрен молчал. Он знал, что сейчас главное — молчать.

— А напротив, — продолжал Феликс, и в его голосе зазвучало что-то похожее на отчаяние, — напротив стоит пекарня. Настоящая. Девяносто лет. Старик встаёт в три часа ночи и ставит тесто руками. У него ржаной хлеб на закваске, которую завёл ещё его дед. Вы понимаете? Закваске девяносто лет! Это… это как живое существо. Как старое вино. Это невозможно купить, невозможно повторить. И я каждый день смотрю, как мы его душим. Своими скидками, рекламой, акциями «два по цене одного». И он скоро закроется. Я знаю это. Я видел, как он смотрит на свою витрину.

— И что вы чувствуете? — тихо спросил Кайрен.

— Я чувствую себя убийцей, — сказал Феликс и уронил голову на руки.

Кайрен подождал. Потом заговорил — медленно, осторожно, взвешивая каждое слово, как ювелир взвешивает драгоценные камни.

— Знаете, — сказал он, — мне кажется, вы ошибаетесь в одном. Вы думаете, что у вас есть только два выбора. Или оставаться в своей системе и разогревать картон. Или уйти в никуда, без денег, без гарантий. Но есть и третий.

— Какой?

— Что нужно старику, у которого есть девяностолетняя закваска, но нет денег, нет рекламы, нет молодых рук и нет понимания, как продавать хлеб в двадцать первом веке? — Кайрен повертел стакан. — И что нужно молодому мастеру, у которого есть руки, знания, понимание современной торговли, немного сбережений, но нет души в работе?

Феликс медленно поднял голову. Он смотрел на Кайрена так, будто тот только что открыл ему тайну мироздания.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать, — улыбнулся Кайрен. — Я просто незнакомец в баре. Я рассуждаю вслух.

Они проговорили до закрытия. Кайрен рассказывал о пекарне Вернера — не всё, но достаточно. О закваске. О детях у задней двери. О фотографиях на стенах. О том, что Томас Вернер когда-то мечтал, чтобы его пекарню назвали «Вернер и сын», но сына у него так и не случилось. С каждым словом глаза Феликса разгорались ярче.

К полуночи он уже набрасывал на салфетке бизнес-план. Онлайн-заказы. Доставка по утрам. Мастер-классы для детей по выходным. Хлеб на закваске по старым рецептам, которые никто больше не делает. «Настоящий хлеб с историей» — так он написал на салфетке и трижды подчеркнул.

Выйдя из бара, Кайрен поднялся к себе и долго стоял у окна. На душе у него было странно. Он соблазнил человека — по всем правилам, классически, как учили. Нашёл его тайное желание. Раздул из искры пламя. Подтолкнул к краю.

Только на этот раз за краем была не пропасть, а дорога.

Он подумал, что расскажет об этом Лиоре. Подумал, как она улыбнётся. И поймал себя на том, что ему ужасно хочется увидеть эту улыбку.

VII. Журналистка

Пока Кайрен искушал Феликса, Лиора занималась своей частью дела.

Она долго думала, как помочь, не нарушая правил. Чудеса были запрещены без согласия напарника. Видения не сработали. Но у ангелов третьего хора есть одно умение, которое не считается чудом. Они умеют замечать. Замечать, кто кому может помочь. Кто рядом с кем. Чья тропинка может случайно пересечься с чьей.

Три дня Лиора сидела за столиком у окна и наблюдала за людьми, проходившими по Мельничной улице. И на третий день увидела её.

Марта Келлер была журналисткой местной газеты «Городской вестник». Ей было около сорока. Она была растрёпанной, вечно опаздывающей, с ноутбуком под мышкой и стаканом кофе из сетевой булочной в руке. Каждое утро в половине восьмого она проходила по Мельничной улице, провожая в школу сына — серьёзного мальчика лет девяти в очках.

Лиора видела её огонёк — ярко-оранжевый, беспокойный, вечно мечущийся. Огонёк человека, который ищет что-то важное и никак не может найти. А огонёк мальчика… Лиора присмотрелась. Огонёк мальчика каждое утро вспыхивал особенно тепло, когда они проходили мимо задней двери пекарни.

На следующее утро Лиора вышла из пекарни ровно в тот момент, когда Марта с сыном проходили мимо. И уронила книгу. Прямо под ноги мальчику.

Мальчик поднял книгу и протянул ей. Лиора поблагодарила, улыбнулась. Потом сказала, будто между прочим:

— Ты ведь тоже ходишь к дяде Томасу за булками? Я видела тебя во дворе.

Мальчик покраснел и бросил испуганный взгляд на мать. Марта остановилась.

— За какими булками? — спросила она.

— Мама, я… — Мальчик замялся. — Я не беру! Я просто… Я хожу с Лизой. У Лизы мама болеет, и у них дома ничего нет. И дядя Томас даёт ей булку. А мне иногда тоже, но я отдаю Лизе. Честно.

Марта Келлер долго смотрела на сына. Потом на пекарню. Потом на Лиору.

— Расскажите мне, — сказала она.

Лиора рассказала. Не всё — только то, что видела сама. Дети у задней двери. Два года. Условный стук. Пятёрки и двойки. «Хлеб, который никто не съел, плачет».

В глазах Марты Келлер что-то загорелось — тот самый огонёк, который она так долго искала.

— Вы понимаете, — сказала она, — я пятнадцать лет пишу про открытие торговых центров и ремонт дорог. Про скандалы в мэрии. Про цены на парковку. Я уже забыла, зачем стала журналистом. — Она крепче сжала руку сына. — А я ведь стала журналистом ради таких историй.

Она пришла в пекарню на следующий день с фотографом. Томас сначала отказывался разговаривать, хмурился, говорил, что ему нечего рассказать. Но когда Марта спросила его про отца, про деда, про закваску, он вдруг заговорил. Он говорил два часа. Хельга слушала из-за прилавка и вытирала глаза фартуком — она никогда не слышала, чтобы муж так много говорил.

Про детей у задней двери он отказался говорить наотрез.

— Это не для газеты, — сказал он. — Это просто хлеб.

Но Марта уже знала достаточно.

Статью назначили на субботний номер. Лиора узнала об этом в четверг и выдохнула с облегчением.

Она ещё не знала, что красный кружок на календаре стоял на пятнице.

VIII. Ночь с пятницы на субботу

В пятницу вечером Хельга и Анна уехали к сестре Хельги, Ингрид, в соседний город. Томас посадил их на поезд, поцеловал обеих, долго махал вслед.

Кайрену он сказал, когда вернулся:

— Сегодня можешь не ночевать в подсобке. Иди погуляй. Сходи в бар. Вот тебе. — Он сунул ему в руку смятую купюру. — Ты хорошо работал. Отдохни.

Кайрен взял деньги. Посмотрел Томасу в глаза. Томас отвёл взгляд.

— Спасибо, — сказал Кайрен. И ушёл.

Лиора ждала его на углу. Увидев его лицо, она всё поняла без слов.

— Сегодня? — спросила она.

— Сегодня, — кивнул Кайрен. — Статья выйдет завтра. А он сделает это сегодня. На одну ночь раньше.

Они стояли на тёмной улице, и Лиоре казалось, что она слышит, как тикают где-то огромные невидимые часы.

— Мы можем его остановить, — сказала она. — Ты можешь его остановить. Ты же умеешь. Скажи ему что-нибудь. Соблазни его… не знаю… выпить и уснуть. Что угодно.

— А ты можешь спеть ему ещё один сон, — сказал Кайрен. — Но это не поможет. Мы можем остановить его сегодня. А что завтра? Через неделю? Если он не поймёт сам, он сделает это в другую ночь. Мы не можем стоять у его двери вечно.

— Тогда что?

Кайрен долго молчал. Потом сказал:

— Ему нужен не ангел и не демон. Ему нужен человек. Кто-то из его мира. Кто-то, кто скажет ему то, что он сможет услышать.

Лиора подняла голову и посмотрела на верхний этаж. Там, в угловом окне, горел слабый свет ночника.

— Роза, — прошептала она. — Роза Штайн не спит по ночам. Она говорила Хельге. У неё бессонница уже двадцать лет. Она читает до утра.

— Но она не знает, что происходит внизу.

— Не знает. — Лиора повернулась к Кайрену. — Правило номер два. Я говорю тебе заранее. Я хочу сделать одну маленькую вещь. Я не буду творить чудес. Я просто сделаю так, чтобы Роза захотела спуститься за хлебом. Чтобы ей захотелось тёплой булки посреди ночи. Это даже не чудо. Это… искушение. — Она смутилась. — Наверное, это по твоей части.

Кайрен посмотрел на неё. Его лицо в свете фонаря было очень серьёзным.

— Это хорошее искушение, — сказал он. — Делай.

Лиора закрыла глаза и запела. Совсем тихо. Не песню утешения, а что-то другое — песню о тёплом хлебе, о детстве, о запахе ванили в маминой кухне. Звук поднялся к угловому окну и проскользнул сквозь стекло.

В три часа сорок минут ночи Томас Вернер спустился в цех. Он не включил большой свет. Только маленькую лампочку над рабочим столом. Он открыл подсобку и вытащил канистру. Поставил её на пол посреди цеха. Долго смотрел на неё.

Потом открутил крышку.

Запах бензина пополз по цеху — резкий, едкий, чужой здесь, где сто лет пахло только хлебом.

Томас взял канистру и подошёл к мешкам с мукой. Поднял её. Руки у него дрожали.

И тут сзади скрипнула дверь.

— Томас, деточка, — раздался высокий дребезжащий голос. — Ты не спишь? Мне так захотелось твоей булочки с маком, просто сил нет. Как в детстве…

Томас резко обернулся. В дверях внутренней лестницы стояла Роза Штайн — в длинной фланелевой ночной рубашке, в вязаной шали, со слуховым аппаратом в ухе и рыжим Бароном на руках. Она смотрела на него. На канистру. На лужицу бензина на полу.

И всё поняла.

Лиора и Кайрен стояли под окном цеха и смотрели сквозь стекло. Они не слышали слов. Они видели только, как старушка медленно спускается по ступенькам. Как ставит кота на пол. Как подходит к огромному седому мужчине и берёт канистру из его рук — легко, как берут игрушку у ребёнка. Как ставит её в сторону.

Как Томас Вернер опускается на табурет и закрывает лицо руками.

Как Роза садится рядом, кладёт крошечную сухую ладонь ему на плечо и начинает говорить.

Позже, гораздо позже, Томас рассказал Хельге, о чём они говорили той ночью. Роза рассказала ему историю, которую он никогда не слышал. В шестьдесят втором году, когда Томасу было три года, его отец тоже едва не потерял пекарню. Был неурожай, мука подорожала втрое, долги росли. Отец собирался всё продать. И тогда вся Мельничная улица — сапожник, цветочница, мясник, сама Роза с покойным мужем — собрали деньги. Кто сколько мог. Принесли в конвертах. Отец Томаса плакал и не хотел брать. А Роза сказала ему: «Мы не тебе даём. Мы себе даём. Без твоего хлеба наша улица станет просто улицей».

— Ты думаешь, ты один, Томас, — сказала она. — А ты никогда не был один. Ты просто забыл спросить.

Они сидели в цеху до рассвета. Роза помогла ему вылить бензин из лужи в ведро, открыть все окна, проветрить. Потом попросила испечь ей булочку с маком. Томас испёк. Руки у него всё ещё дрожали, но тесто получилось — мягкое, послушное, как учил отец.

Когда над Мельничной улицей забрезжил рассвет, Барон спал на мешке с мукой, свернувшись рыжим клубком.

А под окном, на мокрой мостовой, сидели ангел и демон, прислонившись спинами к старой кирпичной стене. Лиора уснула, положив голову Кайрену на плечо, — первый раз в жизни уснула по-настоящему, как люди. Кайрен не шевелился три часа, чтобы её не разбудить.

IX. Суббота

В субботу утром «Городской вестник» вышел с огромной фотографией Томаса Вернера на первой полосе. Он стоял у печи, весь в муке, и держал в руках каравай ржаного хлеба. Заголовок гласил: «Девяносто лет закваски: последняя настоящая пекарня города».

А в конце статьи, в последнем абзаце, Марта Келлер всё-таки написала о детях. Без имён, без подробностей. Только о том, что каждое утро, в половине восьмого, к задней двери пекарни приходят школьники. И о том, что пекарь говорит: хлеб, который никто не съел, плачет.

К полудню у пекарни стояла очередь.

К вечеру хлеб закончился. Томас пёк ещё и ещё, до глубокой ночи, но очередь не убывала. Люди приходили с газетой в руках. Люди спрашивали про закваску. Люди оставляли деньги в маленькой коробке, которую кто-то поставил у кассы и подписал от руки: «На хлеб для детей».

К концу недели коробка наполнилась доверху.

Хельга и Анна вернулись в понедельник и не узнали собственную пекарню. Анна плакала. Хельга смеялась. Томас ходил между ними, ошеломлённый, и всё повторял: «Я ничего не делал. Я просто пёк хлеб».

В среду в пекарню пришёл Феликс Брандт. В руках у него была папка с бизнес-планом и банка с закваской, которую он сам вырастил ещё во Франции.

— Господин Вернер, — сказал он, и голос у него дрожал. — Я управляющий булочной на углу. Вернее, был. Сегодня утром я уволился. И я пришёл спросить… может быть, вам нужен помощник? Или партнёр? У меня есть немного денег. И я очень, очень хочу печь настоящий хлеб.

Томас долго смотрел на него. Потом на фотографию отца на стене. Потом снова на Феликса.

— Руки покажи, — сказал он.

Феликс протянул руки. Томас взял их в свои — огромные, мучные — повертел, посмотрел на мозоли, на старые ожоги от печи.

— Руки хорошие, — сказал он. — Пекарские. Заходи.

Через месяц над входом появилась новая вывеска. Старые золотые буквы «Вернер и сын» остались. Но под ними кто-то дописал свежей краской, чуть кривовато: «…и партнёр».

Долги начали медленно, но верно уменьшаться. Каждое утро в половине восьмого к задней двери по-прежнему приходили дети. Только теперь их кормили не вчерашним хлебом, а свежим. И Феликс по субботам учил их месить тесто.

Канистру с остатками бензина Томас отвёз на дачу и вылил в старый генератор. Он никогда никому о ней не рассказал — кроме Хельги, много лет спустя. И кроме Розы, которая и так всё знала.

X. Отчёт

Они писали отчёт вместе, сидя в том же кафе «Полночь», за тем же угловым столиком. Перед ними стояли две чашки капучино — с корицей, — и маленький кренделёк с солью, который Хельга передала «нашей студентке и её молодому человеку». Лиора покраснела, когда услышала это. Кайрен сделал вид, что не услышал.

Отчёт оказался самой трудной частью дела.

— «Человек спасён от греха благодаря добрым людям», — предложила Лиора.

— «Человек поддался искушению, — возразил Кайрен. — Просто другому. Он захотел жить. Это самое сильное искушение из всех, что я знаю».

— Он не поддался искушению! Он раскаялся!

— Он не раскаялся, его застукала старушка с котом.

— Его спасла любовь соседей!

— Его спас вовремя проголодавшийся пенсионер.

Они спорили час. Хозяйка кафе дважды подходила спросить, всё ли у них в порядке. Пары за соседними столиками косились на них с интересом. Наконец Лиора отложила ручку и устало потёрла глаза.

— Хорошо, — сказала она. — А что, если мы оба правы?

Кайрен замолчал на полуслове.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты нашёл ему выход. Я нашла ему людей. Ты соблазнил Феликса. Я позвала Розу. Ты прав: он захотел жить. Я права: его спасла любовь. — Она пожала плечами. — Может быть, это и есть одно и то же? Искушение жить и спасение любовью?

Кайрен смотрел на неё очень долго. Так долго, что она смутилась и опустила глаза.

— Ты очень странный ангел, — сказал он наконец.

— А ты очень странный демон.

— Это точно.

В итоге они написали: «Человеку дали выбор получше. Он его сделал сам».

Оба подписались внизу. Её подпись была лёгкой, летящей, похожей на перо. Его — резкой, угловатой, похожей на искру.

Когда отчёт ушёл наверх и вниз одновременно, Кайрен вдруг сказал, глядя в окно:

— Ты уснула у меня на плече. Тогда, под окном.

Лиора почувствовала, как у неё вспыхивают уши.

— Извини. Я не хотела. Я не знала, что ангелы могут спать.